Великий инквизитор (Достоевский)

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Великий инквизитор
Издание
Жан-Поль Лоран, «Папа и инквизитор», 1882
Жанр:

притча

Автор:

Фёдор Михайлович Достоевский

Язык оригинала:

русский

Дата написания:

1879 г.

Дата первой публикации:

«Русский вестник», июнь 1879 г.

Издательство:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Цикл:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Предыдущее:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Следующее:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

[http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0110.shtml Электронная версия]

15px Текст произведения в Викитеке

«Вели́кий инквизи́тор» (иногда «Леге́нда о Вели́ком инквизи́торе»[комм. 1]) — вставная притча, опубликованная в июньском номере 1879 года журнала «Русский вестник» (том CXLI, стр. 736—758) в составе пятой главы пятой книги «Pro и contra» второй части романа Фёдора Достоевского «Братья Карамазовы». Притча представляет собой аллегорический рассказ Ивана Карамазова Алёше Карамазову на тему христианской свободы воли, свободы совести, она заключает в себе изложение позиции писателя на общество, православие, католицизм и занимает ключевое место не только в романе, но и во всей системе философских ценностей его автора[комм. 2]. Достоевский называл «Великого инквизитора» «кульминационной точкой» своего последнего романа[комм. 3].







История возникновения притчи

Зрелый Достоевский неоднократно обращался к образу Христа, забытого и покинутого людьми, утратившими веру в него. Первые попытки в этом направлении писателем предпринимались ещё в пору работы над романом «Преступление и наказание»[1], затем последовали роман «Идиот» и образ князя Мышкина. В черновиках к «Идиоту» впервые начала разрабатываться тема трёх дьяволовых искушений Христа. Затем во время работы над романом «Подросток» и образом Версилова у Достоевского вновь возникает мотив «искушения Христа» и «игры с дьяволом». В тетрадях к «Подростку» 1875 года есть заметки «О трёх дьяволовых искушениях» и «В Англии судили Христа», получившие развитие четыре года спустя в «Братьях Карамазовых»[2]. Ещё Д. С. Мережковский заметил, что нити от образа Версилова тянутся к поэме о Великом инквизиторе[3]. Окончательное оформление мотив трёх дьяволовых искушений получил в «Братьях Карамазовых», где стал ключевым элементом этой глубокой и психологически сложной философской притчи[4].

Но самые первые мотивы «Великого инквизитора» можно встретить ещё в 1840-е годы, когда молодой писатель создавал образ хозяйки — Катерины и её мрачного деспота купца Мурина: «Ничего и никогда не было для человека и человеческого общества невыносимее свободы»; «слабому человеку одному не сдержаться! Только дай ему всё, он сам же придёт, всё назад отдаст, дай ему полцарства земного в обладание, попробуй — ты думаешь что? Он тебе тут же в башмак тотчас спрячется, так умалится. Дай ему волюшку, слабому человеку, — сам её свяжет, назад принесёт», — так рассуждает он о Катерине. Эти слова Мурина перекликаются с идеями Великого инквизитора в заключительном романе Достоевского[5].

Файл:Dostoevsky 1879.jpg
Достоевский в 1879 году. Фотография К. А. Шапиро

Помимо указанных произведений в «Дневнике писателя» за 1876—1877 рассматривалось взаимоотношение католицизма с Римской империей, с современной государственностью, с утопическим социализмом («Дневник писателя», 1877, январь, гл. 1, сентябрь, гл. 1). Черновик «Дневника писателя» за 1876 год содержит запись «Великий инквизитор и Павел. Великий инквизитор со Христом. В Барселоне поймали чёрта»[6]. Так в январской статье «Три идеи» Достоевский подробно останавливался на идее насильственного объединения человечества под эгидой Древнего Рима. По мнению Достоевского, эта идея была позднее унаследована папством в качестве квинтэссенции католицизма, а социалистические учения лишь несколько видоизменили и приспособили под свои нужды эту католическую идею «устройства человеческого общества <…> без Христа и вне Христа». По мысли Достоевского, в противовес католической идее возникла протестантская идея, позднее получившая поддержку в воинствующем национализме Отто Бисмарка и Германской империи. Всему этому геополитик и моралист Достоевский противопоставил свою консервативную социально-политическую утопию — «нарождающуюся» «славянскую идею» в качестве «третьей мировой идеи», засиявшей на Востоке «небывалым и неслыханным ещё светом»[7].

Благодаря этой идее, рассуждал далее Достоевский, восторжествуют ценности личной духовной свободы, братское отношение к народам, индивидуальная ответственность человека за судьбы других людей и народов, «падут когда-нибудь перед светом разума и сознания естественные преграды и предрассудки, разделяющие до сих пор свободное общение наций эгоизмом национальных требований, и <…> народы заживут одним духом и ладом, как братья, разумно и любовно стремясь к общей гармонии» («Дневник писателя», 1877, январь, гл. 2). Исследователь Достоевского А. С. Долинин указывал, что рассказ «Сон смешного человека» (1877 г.) также отчасти идейно предвосхищает мысли поэмы Ивана Карамазова[7].

По мнению Л. П. Гроссмана, идея «Великого инквизитора» зрела в сознании Достоевского десятилетиями. На её создание повлияла работа «Иезуитизм, побеждённый и уничтоженный социализмом», французского коммуниста-утописта Теодора Дезами, 1845; «Истинное христианство согласно Иисусу Христу», сочинение французского социалиста-утописта Этьена Кабе, 1846; работы петрашевцев «Иисус перед военными судами», «Иисус отвергает все искушения»[8]. Таким образом, притча Достоевского о возможности сочетания христианства и фурьеризма восходит к его раздумьям 1840-х годов. А в романе «Братья Карамазовы» писателю удалось с величайшим драматизмом показать своё представление о небывалом и бескомпромиссном столкновении противоборствующих идей, звучавших в дискуссиях петрашевцев вопреки суровым условиям николаевской реакции ещё в пору его молодости[9].

Глава «Великий инквизитор» не сразу стала частью романа «Братья Карамазовы». Возможно, притча первоначально планировалась автором в качестве самостоятельного произведения, или же он предполагал включить её в другую книгу. 24 декабря 1877 года он написал список своих будущих произведений: «1. Написать русского Кандида. 2. Написать книгу о Иисусе Христе. 3. Написать свои воспоминания. 4. Написать поэму „Сороковины“». Первый, второй и четвёртый замысел позднее стали частями «Братьев Карамазовых» если не в полной мере, то найдя в нём своё отражение. Комментаторы академического собрания сочинений Достоевского рассматривают поэму «Великий инквизитор» как ответвление замысла «книги о Иисусе Христе». Из замысла поэмы «Сороковины» в роман перешёл эпизод беседы Ивана Карамазова с чёртом. С «Кандидом» Вольтера перекликаются многие темы «Братьев Карамазовых», в том числе и Великий инквизитор, выведенный в 8 и 9 главах повести Вольтера. Кроме этого в 14 и 15 главах Вольтер описывает государство иезуитов в Парагвае, что также могло послужить Достоевскому историческим прообразом при создании им своей притчи[10].

Написание и публикация

Файл:Dostoevsky house.jpg
Дом в Старой Руссе, где писатель работал над «Великим инквизитором». Ныне дом-музей Ф. М. Достоевского

Работа над романом началась весной 1878 года, и к ноябрю этого же года были готовы к печати первые две книги. Во второй половине ноября началась работа над третьей книгой, завершившей первую часть романа. С января 1879 года начинается публикация романа в журнале М. Н. Каткова «Русский вестник». В феврале и марте писатель работал над четвёртой книгой романа, которую опубликовал в апреле. После небольшого перерыва он приступил к написанию пятой книги «Pro и contra». В письме соредактору М. Н. Каткова Н. А. Любимову 30 апреля 1879 года Достоевский писал, что «с материалом для майского № „Русского вестника“» он «принуждён запоздать», а 10 мая выслал первую половину текста пятой книги «Pro и contra» для майского номера журнала, содержавший главы «Сговор», «Смердяков с гитарой», «Братья знакомятся» и «Бунт». В сопроводительном письме Любимову он так объяснял задержку[11]:

Это книга пятая, озаглавленная «Pro и contra», но не вся, а лишь половина её. 2-я половина этой 5-й книги будет выслана (своевременно) для июньской книги и заключать будет три листа печатных. Я потому принуждён был разбить на 2 книги «Русского вестника» эту 5-ю книгу моего романа, что, во-1-х) если б даже и напряг все усилия, то кончил бы её разве к концу мая (за сборами и переездом в Старую Руссу — слишком запоздал), стало быть, не получил бы корректур, а это для меня важнее всего; во-2-х) эта 5-я книга, в моём воззрении, есть кульминационная точка романа, и она должна быть закончена с особенною тщательностью. Мысль её, как Вы уже увидите из посланного текста, есть изображение крайнего богохульства и зерна идеи разрушения нашего времени в России, в среде оторвавшейся от действительности молодёжи, и рядом с богохульством и с анархизмом — опровержение их, которое и приготовляется мною теперь в последних словах умирающего старца Зосимы

Ф. М. Достоевский. Письмо Н. А. Любимову от 10 мая 1879 года. Старая Русса

Файл:ВеликийИнквизитор.jpg
Первая публикация в журнале «Русский вестник»

Комментаторы Полного собрания сочинений Достоевского на основании черновых заметок к главам III—V книги «Pro и contra» предполагают, что по изначальному плану повествования встреча Алёши и Ивана в трактире должна была ограничиться изложением «бунта» Ивана в одноимённой главе. Различные черновики этих глав дважды заканчиваются прощанием братьев, оставляющих трактир. Упоминание Великого инквизитора здесь было минимальным. По-видимому, и сам Достоевский не предполагал, как сильно разрастётся притча в пятой главе пятой книги. По первоначальному замыслу романа идеям Ивана Карамазова, высказанным им в главе «Бунт», в следующей главе должно было следовать опровержение этих идей. В окончательном варианте такого опровержения в пятой главе нет, а его место целиком заняла поэма о Великом инквизиторе, которую никак нельзя считать опровержением богоборческих взглядов среднего брата. Об этом опровержении Достоевский также упоминает в письме К. П. Победоносцеву от 19 мая[11]:

Дело в том, что эта книга в романе у меня кульминационная, называется «Pro и contra», а смысл книги: богохульство и опровержение богохульства. Богохульство-то вот это закончено и отослано, а опровержение пошлю лишь на июньскую книгу. Богохульство это взял, как сам чувствовал и понимал, сильней, то есть так именно, как происходит оно у нас теперь в нашей России у всего (почти) верхнего слоя, а преимущественно у молодёжи, то есть научное и философское опровержение бытия Божия уже заброшено, им не занимаются вовсе теперешние деловые социалисты (как занимались во всё прошлое столетие и в первую половину нынешнего). Зато отрицается изо всех сил создание Божие, мир Божий и смысл его. Вот в этом только современная цивилизация и находит ахинею. Таким образом льщу себя надеждою, что даже и в такой отвлеченной теме не изменил реализму. Опровержение сего (не прямое, то есть не от лица к лицу) явится в последнем слове умирающего старца.

Ф. М. Достоевский. Письмо К. П. Победоносцеву от 19 мая 1879 года. Старая Русса

На самом деле, такое опровержение сместилось в шестую главу. 11 июня Достоевский уведомил Н. А. Любимова письмом о высылке «третьего дня» окончания пятой книги в редакцию «Русского вестника», это глава пятая «Великий инквизитор», глава шестая «Пока ещё очень неясная» и глава седьмая «С умным человеком и поговорить любопытно». Следовательно работа над текстом «Великого инквизитора» происходила в мае и начале июня 1879 года. В конце июня вышел из печати шестой номер «Русского вестника» с текстом поэмы. Публикация в «Русском вестнике» не обошлась без мелких недоразумений. Письма писателя Н. А. Любимову лета и осени 1879 года содержат следующие просьбы и жалобы: «в июньской книге, в главе „Великий инквизитор“, не только нарушены мои рубрики, но даже всё напечатано сплошь, страниц 10 сряду, без перенесения на другую строчку даже. Это очень меня огорчило и на это приношу Вам свою сердечную жалобу»; «Чрезвычайно прошу Вас (умоляю) <…> поручить корректуру надёжному корректору, так как сам эту книгу, за отсутствием, не могу корректировать»[12].

Если предшествующие главы «Братья знакомятся» и «Бунт» содержат в себе весьма острые описания общественных проблем России, то глава «Великий инквизитор» трактует о проблемах европейского общества в целом, включая историко-философские, религиозные и этические аспекты европейской истории. Особенное внимание писатель уделил обоснованию атеизма и агностицизма Ивана Карамазова. Несколько раз им обыгрывался тезис Ивана, высказанный ранее, о слабости и несовершенстве человечества. В черновиках к главе можно найти такие аргументы Инквизитора против Христа, которые, по мнению комментаторов Достоевского, говорят о том, что писатель с увлечением писал обоснования карамазовских богоборческих тезисов. «Инквизитор: „Бог как купец. Я люблю человечество больше Тебя“». «Многое, сказанное здесь устами Ивана, было близко самому автору романа», — считают они[13].

Авторские комментарии к притче

(Вступительное слово, сказанное на литературном утре в пользу студентов С.-Петербургского университета 30 декабря 1879 г. перед чтением главы «Великий инквизитор»)

Один страдающий неверием атеист в одну из мучительных минут своих сочиняет дикую, фантастическую поэму, в которой выводит Христа в разговоре с одним из католических первосвященников — Великим инквизитором. Страдание сочинителя поэмы происходит именно оттого, что он в изображении своего первосвященника с мировоззрением католическим, столь удалившимся от древнего апостольского православия, видит воистину настоящего служителя Христова. Между тем его Великий инквизитор есть, в сущности, сам атеист. Смысл тот, что если исказишь Христову веру, соединив её с целями мира сего, то разом утратится и весь смысл христианства, ум несомненно должен впасть в безверие, вместо великого Христова идеала созиждется лишь новая Вавилонская башня. Высокий взгляд христианства на человечество понижается до взгляда как бы на звериное стадо, и под видом социальной любви к человечеству является уже не замаскированное презрение к нему. Изложено в виде разговора двух братьев. Один брат, атеист, рассказывает сюжет своей поэмы другому.

Достоевский Ф. М. [http://www.rvb.ru/dostoevski/01text/vol10/02annex/01speech/36.htm Полное собрание сочинений в 30 т.]. — М.: Наука, 1976. — Т. XV. — С. 198. — 624 с.

Осталось три авторских комментария к притче: первый из них представляет собой ответ читателю «Дневника писателя» В. А. Алексееву, оркестранту Санкт-Петербургской оперы, по поводу слов Достоевского «о камнях, обращённых в хлебы», сказанных писателем в майском выпуске «Дневника писателя» 1876 года. Суть этих слов состояла в том, что в статье «Одна несоответственная идея» Достоевский анализировал предсмертное письмо самоубийцы-акушерки Писаревой, где она давала предсмертные распоряжения относительно небольшой суммы денег, оставляемых ею. Писатель сделал из этого завещания неожиданный вывод: «Эта важность, приданная деньгам, есть, может быть, последний отзыв главного предрассудка всей жизни о „камнях, обращённых в хлебы“». Писатель находил мысли Писаревой характерными для демократически настроенной молодёжи, радеющей об осуществлении социалистической утопии, «где прежде всего будет хлеб и хлеб будет раздаваться поровну, а имений не будет». Он рассуждал о молодом поколении людей, ждущих «будущего устройства общества без личной ответственности» и преувеличивающих, по мысли Достоевского, значение денежных расчётов «по идее, которую им придают». Достоевский делает заключительный вывод: «Одним словом, проглядывает руководящее убеждение всей жизни, то есть „были бы все обеспечены, были бы все и счастливы, не было бы бедных, не было бы преступлений“. Преступлений нет совсем. Преступление есть болезненное состояние, происходящее от бедности и от несчастной среды…» В. А. Алексеев в своём письме Достоевскому попросил пояснить ему мысль писателя[14].

В ответном письме 7 июня 1876 года Достоевский расшифровал свою аллегорию: «В искушении диавола слилось три колоссальные мировые идеи». <…> «Ты Сын Божий — стало быть, ты всё можешь. Вот камни, видишь, как много. Тебе стоит только повелеть — и камни обратятся в хлебы». <…> «„Камни и хлебы“ значит теперешний социальный вопрос, среда». <…> «Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно — нищета, борьба за существование, „среда заела“». <…> «На это Христос отвечал: „не одним хлебом бывает жив человек“». <…> «Дьяволова идея могла подходить только к человеку-скоту». <…> «Если притом не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек, умрёт, с ума сойдёт, убьёт себя или пустится в языческие фантазии». Это наиболее значительное свидетельство из предыстории возникновения притчи.[14]. Ещё раз ту же самую мысль, но менее развёрнуто, Достоевский изложил в письме П. П. Потоцкому 10 июня 1876 года: «если сказать человеку: нет великодушия, а есть стихийная борьба за существование (эгоизм) — то это значит отнимать у человека личность и свободу. А это человек отдаст всегда с трудом и отчаянием»[15].

Достоевский с опасением думал о реакции «Русского вестника», в особенности М. Н. Каткова, на публикацию «Великого инквизитора» в его журнале. В своих письмах соредактору Каткова Н. А. Любимову писатель объяснял истинный смысл его романа, чтобы предупредить возможную отрицательную реакцию со стороны консервативной редакции. В письме от 11 июня 1879 года при отправке только что написанной пятой книги «Pro и contra» он говорил, что считает поражение анархизма и социализма своей миссией, гражданским долгом. Это второй и наиболее развёрнутый комментарий к притче:

Современный отрицатель [имеется ввиду Иван Карамазов], из самых ярых, прямо объявляет себя за то, что советует дьявол, и утверждает, что это вернее для счастья людей, чем Христос. Нашему русскому, дурацкому, но страшному социализму (потому что в нём молодёжь) — указание, и кажется энергическое: хлебы, Вавилонская башня (то есть будущее царство социализма) и полное порабощение свободы совести — вот к чему приходит отчаянный отрицатель и атеист. Разница в том, что наши социалисты (а они не одна только подпольная нигилятина, — вы знаете это) — сознательные иезуиты и лгуны, не признающиеся, что идеал их есть идеал насилия над человеческою совестью и низведение человечества до стадного скота, а мой социалист (Иван Карамазов) — человек искренний, который прямо признаётся, что согласен с взглядом «Великого инквизитора» на человечество, и что Христова вера (будто бы) вознесла человека гораздо выше, чем стоит он на самом деле. Вопрос ставится у стены: «Презираете вы человечество или уважаете, вы, будущие его спасители?»

Ф. М. Достоевский, письмо Н. А. Любимову от 11 июня 1879 года.

30 декабря 1879 года Достоевский готовился к выступлению перед студентами Санкт-Петербургского университета со своей поэмой, а для этого написал вступительное слово, где подверг сомнению возможность соединения христианства с государственными задачами. Это был третий, наиболее лаконичный авторский комментарий к «Великому инквизитору». Во всех трёх комментариях Достоевский излагал сущность своей общественной философии, неприятие современного социализма. В заповедях Христа он находит «высшее сознание жизни». По его мнению, «лучше вселить в души идеал Красоты», «возвестить один идеал духовный». На этом базируется отрицание Достоевским материализма, новейшей науки[9].

Существует четвёртый комментарий к притче, сообщаемый со слов Достоевского В. Ф. Пуцыковичем:

Ф. М. Достоевский не только сделал мне некоторые разъяснения насчёт этой легенды, но и прямо поручил мне кое-что о ней написать. <…> «Фёдор Михайлович с этою легендою о Великом инквизиторе достиг кульминационного пункта в своей литературной деятельности или — как это прибавил он — в своём творчестве…» На вопрос же мой, что значит то, что он поместил именно такую религиозную легенду в роман из русской жизни («Братья Карамазовы»), и почему именно он считает не самый роман, имевший такой успех даже до окончания его, важным, а эту легенду, он объяснил мне вот что. Он тему этой легенды, так сказать, выносил в душе своей почти в течение всей жизни и желал бы её именно теперь пустить в ход, так как не знает, удастся ли ему ещё что-либо крупное напечатать. Относительно же самого содержания легенды он прямо объяснил, что она — против католичества и папства, и именно самого ужасного периода католичества, то есть инквизиционного его периода, имевшего столь ужасное действие на христианство и всё человечество.

В. Ф. Пуцыкович, «О Ф. М. Достоевском. Из воспоминаний о нём». «Новое время», 1902, № 9292

По окончании создания глав «Бунт» и «Великий инквизитор» 28 июля 1879 года Фёдор Михайлович в черновике письма В. Ф. Пуцыковичу высказал свою законную авторскую гордость и удовлетворение от написанной работы: «…никогда ни на какое сочинение моё не смотрел я серьёзнее, чем на это»[16].

Исследователи «Братьев Карамазовых» обратили внимание на разный акцент, делаемый Достоевским в письмах Н. А. Любимову и К. П. Победоносцеву с одной стороны и сообщённом в словах В. Ф. Пуцыковича с другой стороны. Если в первом случае Достоевский делал упор на противостоянии им социалистическим воззрениям своих современников, то во втором случае он ни слова не сказал об антисоциалистической направленности произведения, противостояние сужено лишь до противодействия католичеству и папству. Критика социализма была им приглушена и во время публичного чтения «Великого инквизитора» на литературном утре в пользу студентов в Петербурге 30 декабря 1879 года. То есть в зависимости от собеседников автор выделял на первый план различные составляющие своего замысла[17].

Но самое откровенное мнение Достоевского о своей притче сохранилось в записной книжке писателя за 1880—1881 год, то есть написанное незадолго до смерти.

Мерзавцы дразнили меня необразованною и ретроградною верою в Бога. Этим олухам и не снилось такой силы отрицание Бога, какое положено в «Инквизиторе» и в предшествовавшей главе, которому ответом служит весь роман. Не как дурак же (фанатик) я верую в Бога. И эти хотели меня учить и смеялись над моим неразвитием! Да их глупой природе и не снилось такой силы отрицание, которое перешёл я. Им ли меня учить! <…> Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного <…> Инквизитор уже тем одним безнравствен, что в сердце его, в совести его могла ужиться идея о необходимости сожигать людей <…> Инквизитор и глава о детях. Ввиду этих глав вы бы могли отнестись ко мне хотя и научно, но не столь высокомерно по части философии, хотя философия и не моя специальность. И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла, как говорит у меня же, в том же романе, чёрт.

Ф. М. Достоевский. Черновые записи 1880—1881 годов.

Заключительный автокомментарий не случайно выделяет силу отрицания, горнило сомнений, силу атеистических выражений. По авторской мысли, они и составляют квинтэссенцию «Братьев Карамазовых», без них роман как выражение «могучего критического пафоса, свойственного Достоевскому, и его нравственно-религиозной утопии» просто не мог бы существовать. А. Г. Достоевская подтверждает, её супруг «особенно ценил в „Карамазовых“ Великого инквизитора, смерть Зосимы» и некоторые другие эпизоды[18].

Прототипы и литературные предшественники Великого инквизитора

Файл:Konstantin Pobedonostsev.jpg
К. П. Победоносцев, фото Карла Буллы

Вопрос о прототипах образа Великого инквизитора сложный и неоднозначный. Вопреки распространённому мнению при работе над этим образом Достоевский не имел в виду описать какую-либо конкретную историческую личность, например, основателя испанской инквизиции Томаса Торквемаду или какого-либо другого главу инквизиции. Л. П. Гроссман писал, что «множественность прототипов для отдельного художественного образа — обычное явление в творчестве Достоевского»[19]. Более того, имя этого доминиканского монаха вообще ни разу не встречается в произведениях, черновиках или письмах писателя. Как неоднократно отмечалось комментаторами, Достоевского интересовало настоящее, а не история. И даже говоря о событиях Средневековья, Достоевский всегда думал о сегодняшнем и будущем. Он одержим «тоской по текущему»[20].

Поэтому современникам Достоевского более правдоподобным казалось, что под Великим инквизитором подразумевается наиболее влиятельный российский царедворец последних трёх царствований Российской империи, будущий обер-прокурор Святейшего синода, Константин Петрович Победоносцев. Сразу же после выхода притчи из печати читатели и критики стали проводить аналогии между Победоносцевым и Инквизитором[16].

Однако, как убедительно доказали достоевсковеды в комментариях к «Братьям Карамазовым», такая параллель вряд ли являлась у автора притчи намеренной. И всё же, если рассматривать произведение Достоевского в более широкой перспективе, сопоставление Победоносцева и Великого инквизитора выглядит неслучайным, именно к такому выводу приходят писатели и критики двадцатого столетия Георгий Чулков и Анна Зегерс[21]. Достоевского и Победоносцева объединяла схожесть некоторых идеологических установок, они ощущали себя членами одной консервативной партии, но их разделяло совершенно различное понимания роли государства в жизни церкви. Тем не менее, они много и доверительно переписывались друг с другом и дорожили своими отношениями.

Победоносцев, наряду с Тертием Филипповым, Анатолием Кони, Адрианом Штакеншнейдером был в числе высокопоставленных информаторов писателя, консультировавших его по правовым и церковным вопросам, поскольку Достоевский стремился к максимальной исторической достоверности своего произведения. Победоносцев, в частности, сообщал Достоевскому подробности монастырской жизни и быта духовенства, особенности церковных обрядов[22]. Их отношения подробно рассматриваются в специальной работе Л. П. Гроссмана «Достоевский и правительственные круги 1870-х годов». Победоносцев так отзывался о притче Достоевского её автору: «Ваш „Великий инквизитор“ произвёл на меня сильное впечатление. Мало что я читал столь сильное». Поэтому нет основания полагать, чтобы Достоевский мог уподоблять Победоносцева севильскому кардиналу.

С другой стороны, Достоевский как публицист семидесятых годов живо интересовался политикой папского Рима, о чём неоднократно писал на страницах «Дневника писателя». Особое его внимание привлекала деятельность французского графа Шамбора и испанского аристократа, претендента на престол в Мадриде, — дона Карлоса Младшего[8]. Положение, занимаемое в обществе обоими политиками, чем-то напоминало влияние К. П. Победоносцева на принятие государственных решений и формировании консервативной политики российского самодержавия, но эта роль Победоносцева в полной мере раскрылась лишь после смерти Достоевского.

Советский источник характеризует Шамбора и дона Карлоса как «представителей монархической и католической реакции 1870-х годов»[8], а Достоевский говорил о них, что «Дон Карлос — родственник графа Шамбора, тоже рыцарь, но в этом рыцаре виден Великий инквизитор. Он пролил реки крови ad majorem gloriam Dei и во имя Богородицы, кроткой молельницы за людей, „скорой заступницы и помощницы“, как именует её народ наш» («Дневник писателя», 1876, март, гл. 2, § I). В этом дискурсе уже целиком намечен характер будущего персонажа в том виде, каким он предстаёт в законченной притче. К числу литературных источников притчи можно также отнести произведения Виктора Гюго «Папа» и «Легенда веков», точнее, часть легенды «Христос в Ватикане»[8].

Файл:Henri dArtois by Adeodata Malatesta.jpg
Граф де Шамбор, глава клерикальной и монархической партии в эпоху третьей республики во Франции
Файл:Don carlos de borbón nypl.jpg
Дона Карлоса Младшего Достоевский сравнивал с Великим инквизитором. Его имя напомнило ему персонажа одноимённой драмы Ф.Шиллера

В действительности образ Великого инквизитора имеет ещё более глубокие корни. Российскими и зарубежными исследователями давно установлены параллели Великого инквизитора Достоевского с аналогичными персонажами Вольтера в «Кандиде», Фридриха Шиллера в «Доне Карлосе». Главное действующее лицо драмы Шиллера дон Карлос — сын короля Филиппа Второго. Драма была знакома Достоевскому с юности, поскольку ещё в 1844 году её перевёл на русский язык его старший брат Михаил, а в 1848 году этот перевод был опубликован. Внешние черты и характер персонажей Шиллера и Достоевского очень похожи с той разницей, что Инквизитор Достоевского «получил другой, более глубокий и ёмкий смысл и приобрёл иной, более величественный, художественно-философский масштаб»[8].

Л. П. Гроссман и В. С. Нечаева предположили, что ещё одним литературным источником притчи могли послужить фрагменты поэмы Аполлона Майкова «Легенда об испанской инквизиции», опубликованные в журнале Достоевских «Время» в 1861 году, а также работа американского историка Уильяма Прескотта «История царствования Филиппа Второго, короля испанского». Русский перевод 1858 года этого труда имелся в библиотеке писателя. Один из героев поэмы Майкова, а Майков входил в круг близких друзей Достоевского, монах Гуан ди Сан Мартино произносит речь, полную иезуитского фанатизма «о смысле и назначении инквизиции как спасительницы народных масс путём приведения их „духовным трибуналом“ <…> к полному единству и унификации». Отголоски этой мысли можно отыскать и в поэме Ивана Карамазова. При этом образ майковской Испании XVI века слился у Достоевского с образом Испании, предстающим в «Каменном госте» А. С. Пушкина[23].

Исследовательница Э. Вольф из Германии нашла в немецкой плебейской литературе и графике эпохи Реформации мотивы обличения католичества, сходные с мотивами поэмы Ивана Карамазова. В одном из сатирических листков сказано: «Если бы Христос вновь появился на свет, то на этот раз его предали бы, обвинили, подвергли мучениям и распяли на кресте собственные его слуги». На гравюрах Ганса Гольбейна «Истинные ученики и истинный свет Господень» и «Нетерпимость церковников» можно найти сцены, изображающие римского папу, отвернувшегося от Христа, кардинала, присутствующего в качестве инквизитора при распятии Христа, самого Христа, отвернувшегося от церкви и земных властителей и обращённого к простому народу[23].

Файл:Tizian 014.jpg
Тициан Вечеллио. Динарий кесаря (Der Zinsgroschen). Ок. 1516, масло, дерево, 79×70,5 см. Дрезден, Картинная галерея. Достоевский именовал картину евангельскими словами Христа «Кесарево кесареви»

Философ Иван Лапшин установил следующие параллели к притче Достоевского: в пародийном рукописном антицерковном сборнике вагантов XIII столетия «Carmina Burana» есть такой текст: "Во время оно рече папа римлянам: «Если Сын Человеческий придёт к престолу нашего величества, спросите его: „Друг, зачем пришёл ты?“ И если будет, ничего не дав вам, продолжать стучаться, выбросьте его вовне во мрак»". Помимо этого Лапшин обратил внимание на аналогию образа Вавилонской башни в качестве синонима бессмысленности и абсурдности человеческих попыток построения разумного общества без божественного призвания, найденную им в «Апологии Раймунда Сабундского» («Опыты», кн. II, гл. XII) Мишеля Монтеня[24].

Ещё один вывод Лапшина заключается в том, что первый толчок к зарождению замысла о трёх дьяволовых искушениях Христа Достоевский мог получить, читая §§ 54—55 знаменитого труда Давида Штрауса «Жизнь Христа». Эту книгу он брал в 1847 году в библиотеке М. В. Буташевича-Петрашевского. В работе Штрауса искушение Христа имеет не буквальное, а отвлечённо мифологическое толкование. Такое же толкование этот эпизод имеет и в англиканской церкви, и именно такая его философская интерпретация оказала в своё время влияние на позицию Владимира Соловьёва, изложенную им в работе «Чтения о богочеловечестве» (1877—1881). Возможно, предполагает Лапшин, что не английская теологическая традиция, а непосредственное влияние идей Достоевского оказало решительное влияние на символическое толкование Соловьёвым смысла трёх христовых искушений[25].

Концепция противопоставления Христа и Великого инквизитора могла возникнуть не только на основе литературных, но так же и по материалам живописных источников. Одно из самых любимых полотен писателя — экспонат Дрезденской галереи, картина Тициана «Динарий кесаря». Картина Тициана написана приблизительно в 1516 году, в основу композиции положен контраст одухотворённого лица Христа, чьё царство «не от мира сего», и приземлённого лица сборщика налогов[26]. Л. П. Гроссман предполагал, что образы Христа и деятелей католицизма в Испании эпохи абсолютизма могли быть использованы Достоевским на материале живописных полотен Эль Греко. Литературные источники для притчи могли быть также заимствованы Достоевским у Вольтера — кроме «Кандида» это стихотворная сказка «Папская туфля», у Гёте — поэмы «Вечный жид» и «Путешествие в Италию», у Бальзака — «Иисус Христос во Фландрии» и замыслы новелл о Христе и его встречах с римским папой (Юлий II или Лев X)[25].

Жанровое своеобразие «Великого инквизитора»

Если в целом синтетический жанр «Братьев Карамазовых» начал формироваться лишь с начала 1860-х годов, то фабула отдельных составляющих романа существовала с 1840-х годов, в том числе мотив осуждения Христа его последователями. Однако собственно антикатолический элемент в рассуждениях писателя отчётливо проявился только в романе «Идиот», где князь Мышкин утверждает идею «римского католицизма» в качестве парадигмы «всемирной государственной власти церкви», будто бы являющейся прямым продолжением духа Римской империи с его противоположностью учению Христа. Эти мысли писателя и публициста нашли подробное изложение позднее на страницах «Гражданина» и «Дневника писателя» в середине 1870-х годов и явились подготовительным этапом для написания главы «Великий инквизитор», где получили завершающее развитие[27].

Сюжет

Глава «Великий инквизитор» является непосредственным продолжением предыдущей главы «Бунт», где «русские мальчики» Иван и Алёша начали мировоззренческий спор о вере. Иван, будучи современным «страдающим атеистом», по выражению Достоевского, признался, что не принимает гармонии Божьего мира, если она стоит слезинки только одного замученного ребёнка. На это инок-Алексей возразил, что существует идеал существа, которое может простить всё и всех, и этот идеал есть Господь. В ответ на это Иван решает рассказать Алёше притчу, придуманную им год назад.

Своему первому и единственному слушателю брат назвал притчу поэмой. Её действие происходит в шестнадцатом веке. Иван Карамазов уподобил жанр своего произведения средневековой мистерии или мираклю. Среди отечественных предшественников поэмы он упоминает и древнеславянский апокриф «Хождение Богородицы по мукам». После краткого вступления «у меня на сцене является Он; правда, Он ничего и не говорит в поэме, а только появляется и проходит», — продолжает Иван Карамазов, переходя к сцене появления Христа, прямо не называя его по имени, но подразумевая его[комм. 4]. Прошло полторы тысячи лет с тех пор, как было обещано второе пришествие Христа, но человечество, как и прежде, верило в обещание пророка[28].

В это время в Германии появилась новая ересь — лютеранство. В смутное время Реформации, религиозных войн и инквизиции Христос пожелал явиться ненадолго людям, чтобы укрепить их расшатанную веру в Бога. Это не было окончательное пришествие Христа, обещанное Иоанном Богословом (Откр. 3:11), но лишь временное, вызванное необходимостью смягчить страдания измученного инквизицией народа Испании. Действие поэмы происходит в Севилье, где накануне было сожжено около сотни еретиков ad majorem gloriam Dei. Внезапно появившегося Христа сразу же все узнают, он простирает к верующим руки, благословляет людей. Происходят чудеса исцеления и воскрешения: «Талифа куми» — «и восста девица», словом, всё, как было описано в Евангелиях[29].

В этот момент на соборной площади появляется севильский кардинал. Он в грубой монашеской рясе, высокий, с иссохшим лицом, ему около девяноста лет. В Севилье он представляет Святую инквизицию. При виде воскрешения девочки лицо Инквизитора омрачилось. Повелительным жестом он приказывает взять Христа под стражу и увести с площади в тюрьму. В тюрьме Великий инквизитор учиняет допрос Христу: «Это ты? ты?» Не получив ответа, Инквизитор сам ответил на него себе: «Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это или только подобие Его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же, по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли… Зачем же ты пришел нам мешать?» Диалога с Христом не получается, и Инквизитор всё время говорит и рассуждает сам с собою. Ключевой момент этого монолога — рассуждения Инквизитора о человеческой свободе выбора[30].

Ошибка создания миниатюры: Файл не найден
Михаил Ульянов в роли «Великого инквизитора», 2004

Он вспоминает о стремлении Христа сделать всех людей свободными и говорит, что пятнадцать веков потребовалось католичеству, чтобы люди добровольно отказались от своей свободы и почувствовали себя вполне счастливыми в лоне инквизиции. Поэтому всё, что будет возвещено Христом вновь, будет посягновением на это принудительное людское счастье. Далее Инквизитор упрекает Христа за то, что тот отверг в пустыне дьяволовы искушения. Таким образом, становится ясно, что словами и делами Инквизитора руководит сам дьявол («Мы не с тобой, а с ним, вот наша тайна! Мы давно уже не с тобою, а с ним, уже восемь веков»). Мысль Инквизитора уносится в будущее, он развивает её в русле современного социализма (в понимании Достоевского): «преступления нет, а стало быть нет и греха, а есть лишь только голодные. „Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!“», а сломленное человечество заявит в отчаянии своим духовным отцам: «лучше поработите нас, но накормите нас»[31].

В финале этой антиутопии настаёт царство дьявола на земле: слабое человечество подчинено инквизиции («мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы»), это слабосильное человечество сыто тем, что само выращивает, но что распределяет инквизиция, оно подчинено тайне и чуду инквизиции, её власти. Таким образом, Инквизитору удаётся «исправить» учение Христа о свободном волеизъявлении по всем трём пунктам: «Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо». «Программа» Инквизитора оказывается весьма изощрённой даже в деталях: «О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплён, если сделан будет с нашего позволения; позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмём на себя. И возьмём на себя, а нас они будут обожать, как благодетелей, понёсших на себе их грехи пред Богом. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их жёнами и любовницами, иметь или не иметь детей, — всё судя по их послушанию, — и они будут нам покоряться с весельем и радостью»[32].

Притча заканчивается словами Инквизитора, обращёнными к Христу: «Сожгу тебя за то, что пришёл нам мешать. Ибо если был, кто всех более заслужил наш костёр, то это ты. Завтра сожгу тебя. Dixi». Старик умолк, а Христос, не проронив ни слова, приблизился к нему и поцеловал в бескровные губы кардинала. Вздрогнувший Инквизитор выпускает Христа из темницы и говорит: «Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!» Иван Карамазов так прокомментировал финал своей поэмы: «Поцелуй горит на его сердце, но старик остаётся в прежней идее»[33].

Разговор об Инквизиторе неожиданно возобновится в конце романа в перепалке Ивана с чёртом: часть четвёртая, книга одиннадцатая «Брат Иван Фёдорович», глава девятая «Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича». О прошлом литературном творчестве Ивана Карамазова, ныне ставшего инициатором убийства своего отца, чёрт напоминает Ивану весьма язвительно:

— Друг мой, я знаю одного прелестнейшего и милейшего русского барчонка: молодого мыслителя и большого любителя литературы и изящных вещей, автора поэмы, которая обещает, под названием: «Великий инквизитор»… Я его только и имел в виду!

— Я тебе запрещаю говорить о «Великом инквизиторе», — воскликнул Иван, весь покраснев от стыда.

Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы», ПСС, т. 15, стр. 83.

Далее чёрт повторяет в окарикатуренном виде мысли, которые автор поэмы «Великий инквизитор» произносил в главе «Бунт», только высокий трагический пафос мыслей Ивана в устах чёрта становится фарсом и издевательством[34].

Композиция

Издание «Великого инквизитора» на четырёх языках
Издание «Великого инквизитора» на четырёх языках, издательство «Фонд Культуры Мира», 2003

Композиционно притча представляет собою рассказ в рассказе. Она начинается с экспозиции: Иван в специальном предисловии рассказал Алёше о задуманной им поэме, но сама поэма не написана им, а лишь придумана. Запомнив основную сюжетную канву, отдельные фрагменты рассказчик смог рассказать довольно схематично. Так Иван бегло повествует о появлении в поэме Христа и сам поясняет недостаточную обработку этого фрагмента: «Он появился тихо, незаметно, и вот все — странно это — узнают его. Это могло бы быть одним из лучших мест поэмы, — то-есть почему именно узнают его». С момента начала действия в Севилье разворачивается завязка. Главным действующим лицом ненадолго становится Христос, но его роль в притче без слов, поэтому в центре композиции становится властный севильский кардинал — безымянный Великий инквизитор. Ему противостоит безмолвный Христос. Монологичное обличение Инквизитором Христа является основной фабулой притчи с завершающим обречением Христа на костёр инквизиции и кульминационным поцелуем Христа в губы Инквизитора. Притчу прерывает диалогичная речь братьев Ивана и Алёши, нетерпеливо желающего уяснить непонятные ему моменты в повествовании рассказчика. В заключении читатель узнаёт о том, что Инквизитор оказался верен своим убеждениям и не переменил образ своих мыслей. Глава заканчивается бурным обсуждением братьями смысла притчи и примирением.

По мнению комментаторов Достоевского, на композицию притчи могло быть оказано влияние произведениями любимого писателем Виктора Гюго: поэмами «Папа» (1878), «Христос в Ватикане» (1864), романами «Отверженные» (1862), «Девяносто третий год» (1874). Во всех этих произведениях присутствует элемент бескомпромиссного идейного противостояния протагонистов и их идейных противников. Между ними разворачиваются острые мировоззренческие дискуссии по фундаментальным вопросам человеческого существования. В этих спорах антагонисты непременно защищают диаметрально противоположные точки зрения, что было у французского писателя ключевым принципом конструктивного построения произведений. Таковы у Гюго сцены спора епископа Мириеля и старого члена Конвента, Анжольраса и Жана Вальжана, идейное столкновение Говэна и Симурдэна, Говэна и Лантенака. В романе «Девяносто третий год» кульминационные споры так же происходят в тюрьме, так же их ведут приговорённый к смертной казни и его идейный антагонист, пришедший для ночного разговора накануне смерти осуждённого. При этом осуждённый преступник олицетворяет подлинную человечность, тогда как его обвинитель являет собою воплощённую власть, государство. В случае Говэна и Лантенака Говэн также выпускает из темницы Лантенака[8].

Достоевский не делал отдельных публикаций главы «Великий инквизитор», возможно по той причине, что её содержание тесным образом соприкасается с изложением взглядов Ивана Карамазова в предыдущей главе «Бунт». Однако интерес к философии Достоевского в XX веке (в первую очередь, в Европе и США) вызвал многочисленные отдельные публикации притчи. В Великобритании отдельные публикации притчи появились уже в 1930 году[35]. В России в постсоветское время также появился интерес к подобным изданиям. В 2003 году издательство «Печатный двор» в Санкт-Петербурге впервые выпустило отдельное издание поэмы: Достоевский Ф. М./ F.M. Dostoevsky. «Великий инквизитор. Глава из романа „Братья Карамазовы“ / The Grand Inquisitor». В издательской аннотации говорится, что поэма представлена на четырёх языках, в переводах с английского, translated by Constance Garnett, 1948; с французского, introdution par Pierre Pascal, 1952; с немецкого, aus dem russischen Durchgesehene übersetzung von H. Rohe, 1972.[36] Помимо этого издание содержит графический цикл в футляре «Триптих триптиха» художника Юрия Селиверстова.

Прочие художественные особенности произведения

Притча насыщена многочисленными аллюзиями из произведений отечественной и мировой литературы. В ней так или иначе упоминаются или подразумеваются слова или образы романов Виктора Гюго «Девяносто третий год», «Собор Парижской Богоматери», древнерусского апокрифа «Хождение Богородицы по мукам», «Откровения Иоанна Богослова», Евангелий, Псалтири, стихотворения Фридриха Шиллера «Желание» в переводе В. А. Жуковского, стихотворения Фёдора Тютчева «Эти бедные селенья…», поэмы А. И. Полежаева «Кориолан», стихотворения Генриха Гейне «Мир» из цикла «Северное море» в переводе М. В. Прахова, драмы Ф. М. Клингера «Буря и натиск», трагедии А. С. Пушкина «Каменный гость», его же стихотворения «Воспоминание», стихотворения Н. П. Огарёва «1849 год», романа немецкого писателя Жана-Поля «Зибенкез», трагедии И.-В. Гёте «Фауст», а также присутствует текстуальная перекличка со своими собственными произведениями «Хозяйка», «Преступление и наказание», «Идиот», «Подросток», статьями в «Дневнике писателя».

Из исторической литературы и публицистики в произведении можно найти отсылки к книге Уильяма Прескотта «История царствования Филиппа Второго, короля испанского», работе Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса», мемуарам А. И. Герцена «Былое и думы», статьи К. П. Победоносцева «Русские статьи из-за границы», работы Б. Паскаля «Письма к провинциалу», книге «Чингис-хан и его полчища, или Голубое знамя. Историческая повесть времён нашествия монголов»[37].

Идеологическое содержание притчи и советское литературоведение

Иван Карамазов, атеист и социалист, разворачивает всеобъемлющую критику христианства, утверждая, что завышенные моральные требования христианства по отношению к реальным людям делают невозможным следование им. Христос переоценил возможности несовершенного человечества, не учёл его слабость и малодушие. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!», — вторит ему его герой Великий инквизитор. Известный советский комментатор Достоевского Л. П. Гроссман считает, что критика христианства ведётся Иваном Карамазовым якобы с позиции передовой мысли XIX столетия, а на самом деле не имеет к нему ни малейшего отношения[9].

В подтверждение этого он приводит следующие соображения: «ценностям „духа“ здесь противопоставляется железная необходимость инстинктов, мечте о героических личностях — суровая правда о человеческих массах, внутренней свободе — неотразимые законы „хлеба“, наконец „идеалу Красоты“ — кровавая чудовищность исторической действительности. Речь ведётся о римском католичестве, об инквизиции, о папе и иезуитах, „исправивших подвиг Христа“ и заменивших его неосуществимые нравственные заветы атрибутами реальной власти: мечом кесаря, чудом, тайной и авторитетом. Но под Ватиканом здесь всё время разумеются и новейшие социальные учения, призывавшие ещё в сороковые годы к переустройству человечества на основе правильного распределения материальных благ». Далее Гроссман делает наблюдения над языком Достоевского-публициста: «„Вавилонская башня“, „общий и согласный муравейник“, „потребность всемирного соединения“, „успокоение всех“, „миллионы счастливых младенцев“ — вся эта терминология Инквизитора соответствует обычному словоупотреблению Достоевского, когда он пишет о социализме»[9].

Ошибка создания миниатюры: Файл не найден
Великий инквизитор на иллюстрации Ю. И. Селиверстова

Выступая защитником социалистических ценностей, Гроссман считает, что позиция Великого инквизитора, не имеет ничего общего с социализмом. Он ссылается при этом на А. В. Луначарского, усматривавшего в притче скрытую аналогию «социалисты родственны Великому инквизитору, — они несут сытость и цепи»[38]. Достоевский, по мнению А. В. Луначарского, не веруя в человека, в его социальный инстинкт, отвергает и подлинно человеческую, атеистическую революционную этику[39]. По мнению Гроссмана, на всём протяжении поэмы Ивана Карамазова, чувствуется личная мука и выстраданная искренность самого Достоевского, тяжело переживавшего драму отречения от освободительных идей социализма во имя «меча кесаря» или авторитета самодержавной власти[40].

Глава «Великий инквизитор» в романе Достоевского призвана глубже оттенить характер Ивана Карамазова в связи с эсхатологическими мотивами его притчи: грядущим концом мира и водворением антихриста. Ощущение приближения мировой катастрофы было свойственно в конце жизни, по мнению комментаторов, и самому Достоевскому. Если в 1860-е годы эсхатологические образы посещают писателя лишь изредка, то в 1870-е годы они появляются всё чаще и чаще. Корректор типографии газеты «Гражданин» В. В. Тимофеева вспоминала о настроениях Достоевского середины 1870-х годов: "«Они и не подозревают, что скоро конец всему… всем ихним „прогрессам“ и болтовне! Им и не чудится, что ведь антихрист-то уж родился и идёт!» — он произнёс это с таким выражением и в голосе, и в лице, как будто возвещал мне страшную и великую тайну <…> — «Идёт к нам антихрист! Идёт! И конец миру близко, — ближе, чем думают!»". «Может быть, — кто знает, может быть, именно в эту ночь ему виделся дивный „Сон смешного человека“ или поэма „Великий инквизитор“!», — заключает мемуаристка[41].

По мнению советских достоевсковедов, писатель здесь лишь следует традиции народных сказаний и апокрифов, согласно которым второму пришествию Христа и концу света должно предшествовать царство антихриста, которое очень часто в народе отождествлялось с римским правлением, царство «четвёртое Римское еже есть антихристово»[42]. Иван Карамазов в каком-то смысле представляет собой это римско-католическое иезуитское начало в романе. Подобно антихристу, он строит свою модель будущего с помощью дьявола: «Мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили лишь себя царями земными», — говорит его Инквизитор. Об этом же говорит настойчиво подчёркиваемое Иваном Фёдоровичем стремление к социальной справедливости и земному счастью всех людей без исключения: «Ещё много выстрадает земля, но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей», — уверен его Инквизитор[41].

Советскому литературоведению 1970-х годов (В. Е. Ветловская, В. В. Кусков) удалось найти параллели эсхатологии писателя в эсхатологических памятниках Средневековой Европы и Древней Руси. Так, неподдельная заинтересованность Великого инквизитора (и Ивана Карамазова) в благополучии людей соотносится, по их мнению, с тем, что сказано у Иринея Лионского об антихристе, радеющем, по его словам, сначала о любви и всеобщем счастье и делающем «вид, будто бы мстит за угнетённых». Но в древних сказаниях антихристова забота о благе человека притворная и лицемерная, в то время как персонажи Достоевского, по-видимому, вполне искренни в своих устремлениях. Великий инквизитор Достоевского исполнен гордыни и властолюбия. «Жажда поклонения и „рабских восторгов“ в равной степени отличают и героя эсхатологических сказаний, и Великого инквизитора», — пишут советские комментаторы Достоевского. Ещё одно подтверждение этой мысли они находят в описаниях антихриста в «Летописях русской литературы и древности» Н. С. Тихонравова: Великий инквизитор рассудочно отрекается от «безумия» веры, и это перекликается со свидетельствами древнерусских памятников о необычайном уме антихриста, о дьявольской природе его могущества и сверхъестественного обаяния (антихрист «исполнен будет диаволом <…> и обольстит лестию своею весь мир»)[43].

Рассматривая притчу сквозь систему образов Апокалипсиса, где дьявол обладает властью, а антихрист «гордо и богохульно» отверзает «уста свои для хулы на Бога», исследователь В. Е. Ветловская приходит к выводу о том, что Иван Карамазов, «искушающий своего брата-„послушника“ гордой богоборческой идеей, как бы исполняет в данном случае роль того и другого»[44].

Критика притчи

Ранние отклики

Файл:Достоевский и последующие.jpg
Сборник «О Великом инквизиторе. Достоевский и последующие», издательство «Молодая гвардия», М., 1991

Первые критические отзывы о притче начали появляться ещё до окончания публикации всего романа. Как правило, это не были изолированные отклики о самой притче — поэма Ивана Карамазова воспринималась современниками как органичная часть целого произведения. И всё же несмотря на разнородные мнения печати о достоинствах нового романа Достоевского, многочисленные упрёки в мистицизме его героев, обильное «возлияние деревянного маслица» и т. п. притча «Великий инквизитор» не получила ни одного отрицательного отзыва. Так критик революционно-демократического лагеря М. А. Антонович, последовательно отрицательно относившийся к творчеству Достоевского, в 1881 году в статье «Мистико-аскетический роман» вынужден был признать, что «Иван <…> религиозный вольнодумец или религиозный скептик; он видит в мире явления, которые служат для него камнем преткновения и соблазна и не гармонируют с его религиозными представлениями. Все свои сомнения и соблазны он откровенно исповедал Алёше, и его бурная, горячечная, иногда даже смахивающая на бред исповедь, так же, как и его поэма „Великий инквизитор“, представляют единственные поэтические страницы во всём романе. <…> Форма этих сомнений у Ивана действительно художественная»[45].

Но в целом радикальный критик остался чужд идейно-философским исканиям Достоевского. Исходя из узко-партийных принципов «боевого демократизма», он игнорировал оригинальный взгляд Достоевского на католицизм и православие, на соотношение западной и восточной церквей. В его понимании идеология Достоевского «приобрела зловещий оттенок антигуманного клерикализма, направленного на подавление свободы человеческого духа», — как заметили комментаторы Полного собрания сочинений Достоевского. Тенденциозный критик полностью отождествил убеждения Великого инквизитора и самого Достоевского: «…Инквизитор уверен, что человечество, жестоко разочаровавшись в своих силах, своих надеждах и мечтах, придёт к ним, то есть к представителям высшего авторитета на земле, и сложит к ногам их свой гордый ум и свою буйную волю. Это так и должно быть, это и есть единственный исход, и по мнению наших старцев в романе, и самого автора его»[46].

В 1879 году критик газеты «Молва» писал о главах «Бунт» и «Великий инквизитор», что они оказывают «на читателя потрясающее впечатление». Писатель, музыкальный критик и композитор Ф. М. Толстой в письмах Оресту Миллеру также восторженно отзывался о главах «Бунт» и «Великий инквизитор»[47]:

Инквизитор — это воплощение Люцифера, облачённого в пурпур и увенчанного папской тиарой. А в личности Христа, в его взгляде, преисполненном благодушия, которым освещено лицо Инквизитора, я вижу, мнится мне, вижу облик автора романа. — Да! вы тысячу раз правы — Достоевский — это Weltschmezer[комм. 5], и его нельзя сравнивать с эгоистом Жан-Жаком. Если бы Лермонтову — единственному из наших поэтов, который мог бы позволить себе изложить стихами речь Ивана, — посчастливилось напасть на подобный сюжет, из-под его пера вышло бы произведение, ещё более грандиозное, чем его «Демон».

Ф. М. Толстой, письмо О. Ф. Миллеру, 17 июля 1879 года, пер. с фр. «Литературное наследство», т. 86, стр. 488.

Русский живописец и художественный критик Иван Крамской под впечатлением смерти Достоевского писал основателю Третьяковской галереи П. М. Третьякову 14 февраля 1881 года: «После „Карамазовых“ (и во время чтения) несколько раз я с ужасом оглядывался кругом и удивлялся, что всё идёт по-старому, а что мир не перевернулся на своей оси. Казалось: как после семейного совета Карамазовых у старца Зосимы, после „Великого инквизитора“ есть люди обирающие ближнего, есть политика, открыто исповедующая лицемерие, есть архиереи, спокойно полагающие, что дело Христа своим чередом, а практика жизни своим: словом, это до такой степени пророческое, огненное, апокалипсическое, что казалось невозможным оставаться на том месте, где мы были вчера, носить те чувства, которыми мы питались, думать о чём-нибудь, кроме страшного дня судного <…> Достоевский действительно был нашею общественной совестью»[48].

Ещё при жизни писателя консервативная критика положительно встретила появление притчи. В письме от 16 августа 1879 года К. П. Победоносцев писал Достоевскому: "Рад душевно тому, что вы сообщаете мне о новой книге «Карамазовых». Буду ждать нетерпеливо выхода августовской книжки Р. В. ["Русского вестника"] — Ваш «Великий инквизитор» произвёл на меня сильное впечатление. Мало что я читал столь сильное. Только я ждал — откуда будет отпор, возражение и разъяснение — но ещё не дождался. Вы пишете, что 1/10 доли не выполнили против задуманного; но эта вещь стоит того, чтобы заняться ею в цельном приёме, пополнить и переделать что нужно"[19].

В 1880 году авторитетный церковный журнал «Православное обозрение» подчёркивал «некоторый трагический элемент», который писатель по мнению журнала привносил в историю католицизма в целом, и в особенности в интерпретацию истории католицизма славянофила А. С. Хомякова. С. Д. Левитский, автор статьи «Идеалы будущего, набросанные в романе „Братья Карамазовы“», подписавшийся в журнале инициалами С. Л., выделял в словах и мыслях Великого инквизитора скрытое «нравственное страдание», вызванное, по его мнению, сознанием неправоты инквизиторского дела, однако это сознание Инквизитором терпеливо переносится «во имя любви к человечеству». Левитский писал, что молчание Христа во время беседы с Инквизитором и безмолвный поцелуй выражают Христово проникновение в трагизм переживаний Инквизитора: «В настоящем случае мы, таким образом, снова встречаемся с тою особенностью таланта г-на Достоевского, в силу которой он даже в самом отвратительном явлении или нравственно испорченном характере сумеет найти некоторые светлые точки, добрые стороны…»[49]

«Великий инквизитор» в литературе и философии Серебряного века

Файл:Vasily Rozanov.jpg
Розанова с Достоевским объединяло многое, в том числе женитьба на А. П. Сусловой, бывшей любовнице Достоевского

Позднее консервативный противник «розового христианства» Достоевского К. Н. Леонтьев писал Василию Розанову по поводу его статьи «Легенда о Великом инквизиторе»: «Хотя в статье вашей о „Великом инквизиторе“ многое множество прекрасного и верного, и сама по себе „Легенда“ есть прекрасная фантазия, но всё-таки и оттенки самого Достоевского в его взглядах на католицизм и вообще на христианство ошибочны, ложны и туманны; да и вам, дай Бог, от его нездорового и подавляющего влияния поскорее освободиться! Слишком сложно, туманно и к жизни неприложимо»[50].

Этюд В. В. Розанова появился в 1891 году, в последний год жизни К. Н. Леонтьева. Это была первая работа, которая посвящена собственно притче Достоевского. Она вызвала немалый интерес у нового поколения российских философов и литераторов, своей деятельностью способствовавших возникновению феномена Серебряного века русской культуры. После этой статьи влияние идей «Великого инквизитора» так или иначе получило отражение в трудах Владимира Соловьёва, Дмитрия Мережковского, Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Семёна Франка и др.

О своём двояком отношении к личности Достоевского и его философии известный модернистский литератор и критик Д. С. Мережковский отозвался в статье 1906 года «Пророк русской революции (К юбилею Достоевского)» в журнале «Весы»: «Достоевский едва не сделал нам зла, какое может сделать человек человеку, — едва не соблазнил нас соблазном Антихриста, впрочем, не по своей вине, ибо единственный путь ко Христу Грядущему — ближе всех путей к Антихристу. <…> …мы сообщники Достоевского. Доныне казалось, что у него два лица — Великого инквизитора, предтечи Антихриста, и старца Зосимы — предтечи Христа. И никто не мог решить, иногда сам Достоевский не знал, какое из этих двух лиц подлинное, где лицо и где личина». По мнению Мережковского, предвидение Великого инквизитора о стомиллионном стаде счастливых младенцев нашло своё подтверждение в современной социал-демократии и военной диктатуре пролетариата[51].

Мережковский не исключал и того, что ещё одно аллегорическое предвидение Великого инквизитора при некотором стечении обстоятельств может свершиться в действительности: «Приползёт к нам Зверь и будет лизать ноги наши, и обрызжет их кровавыми слезами из глаз своих. И мы сядем на Зверя и воздвигнем чашу и на ней будет написано: „Тайна“». Мистическое предсказание истолковывалось им как «борьба между государством и церковью — борьба на жизнь и смерть», где государство (Зверь, антихрист) должно погибнуть. При этом Мережковский «исправлял» консервативную религиозно-философскую мысль Достоевского, переосмысливая её в духе собственного «религиозного анархизма», антитезы христианского Богочеловека и церковного-государственного Человекобога, Христа и антихриста. Упрёк Мережковского Достоевскому состоял в том, что Достоевский не понял того факта, что царское самодержавие, как и католицизм, также происходит от Антихриста[52].

Историк и экономист М. И. Туган-Барановский рассматривал проблему самоцельности и равноценности человеческой жизни в «Великом инквизиторе» и в «Преступлении и наказании», сравнивая два социальных идеала, один из которых состоит в достижении наибольшего счастья, а второй — в наибольшей нравственной высоте личности. Сравнивая Родиона Раскольникова и Великого инквизитора, историк приходит к выводу о том, что Великий инквизитор также убеждён в неравенстве людей, но он их не убивает, а приносит в жертву сам себя. «Он презирает людей и любит их любовью, основанной на жгучем сострадании к их жалкой беспомощности и к их ничтожеству, — любит, как любят слабых, порочных детей. Правда, с этой любовью соединяется такая жажда власти и такая гордыня, которых Раскольникову и не снилось. <…> честолюбие Великого инквизитора гораздо больше — он хочет окончательно покорить себе волю людей, всю без остатка, хочет стать для людей высшим, непререкаемым авторитетом, богом, перед которым добровольно преклонялись, на которого молились эти жалкие существа»[53].

Философская проблематика

В своей поэме Достоевский устами Ивана Карамазова и Великого Инквизитора намечает несколько важных для понимания мировоззрения писателя онтологических проблем: «Тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твёрдого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлебы», — говорит Инквизитор. Ещё одна ключевая проблема для Достоевского это проблема свободы, свободной личности, осознанно делающей свой выбор в пользу Христа и христианских ценностей, а не в результате внешнего воздействия иезуитских либо инквизиторских сил. Свободный отказ от личной свободы, свобода науки, свобода мышления, соотношения свободной воли и вседозволенности (принцип «всё позволено»). Постановка проблемы свободы выбора сделала Достоевского одним из предшественников возникшего в XX веке экзистенциализма.

Влияние на последующее развитие мировой культуры и переводы

Файл:Images.png Внешние изображения
Иллюстрация к притче Ильи Глазунова
Файл:Image-silk.png [http://moole.ru/uploads/posts/2012-06/thumbs/1338893396_inkvizitor-1.jpg «Христос и Инквизитор», левая часть триптиха «Легенда о Великом Инквизиторе», 1985]

Притча побудила французского поэта Шарля Леконт де Лиля написать поэму «Доводы святого отца». Поэма была опубликована уже после смерти поэта в 1895 году. Вместо Инквизитора в поэме выступает папа Иннокентий III, в ночном разговоре с призраком Христа он следует аргументации Великого инквизитора Достоевского[54][55][23]. Другой французский поэт Вилье де Лиль Адан, написавший ранее трагедию «Аксель», по прочтении им притчи Достоевского вновь обратился к своей работе и дополнил её мотивами из поэмы Ивана Карамазова[56].

Философские взгляды Достоевского оказали значительное влияние на мировоззрение Владимира Соловьёва. Среди произведений Соловьёва, на создание которых оказала воздействие притча Достоевского, можно безусловно назвать «Три разговора», 1899 г.[57]

Творчество Достоевского оказало значительное воздействие на Франца Кафку. Комментаторы Достоевского и Кафки считают, что «отмечалась определённая философская перекличка новеллы Кафки „В исправительной колонии“ (1914; опубл. — 1919) с „Легендой о Великом инквизиторе“»[58][59]

Однако на Западе у притчи были не только поклонники, но и противники. Так английский писатель Д. Г. Лоуренс бравировал тем, что не воспринимал суть притчи Достоевского: «Я читал „Великого инквизитора“ трижды, но так толком и не запомнил, о чём там идёт речь». Тем не менее, Лоуренсу принадлежит предисловие 1930 года к одному из первых отдельных изданий притчи русского писателя. Это предисловие написано им с ницшеанских позиций[35][60].

Файл:TheGrandInquisitor.jpg
Обложка английского издания «Великого инквизитора», издательство Bloomsbury Academic, 1981 год

Уильям Фолкнер часто упоминал о том влиянии на его творчество, которое оказало на него чтение произведений Достоевского. Критики находят многочисленные параллели к Достоевскому в произведениях Фолкнера, в частности, некоторые реплики героев «Диких пальм» восходят к «Великому инквизитору», а герой наиболее сложного и многозначного произведения Фолкнера «Притча», по мнению советского литературоведа Т. Мотылёвой, «символически соотнесён с Христом, вернувшимся на землю; его беседа с тюремным священником накануне казни даже текстуально тесно соприкасается с легендой из „Братьев Карамазовых“»[61][62].

В 1942 году немецкий композитор Борис Бляхер создал ораторию для баритона хора и оркестра «Der Großinquisitor» по Достоевскому, автор либретто Лео Борхард[63].

Современный режиссёр Кама Гинкас в московском ТЮЗе в 2006 году поставил спектакль «Нелепая поэмка» с Игорем Ясуловичем в главной роли. Спектакль собрал массу положительных отзывов у театральных критиков, а роль Великого инквизитора была признана одной из самых сильных ролей Игоря Ясуловича[64]. Среди современных театральных инсценировок можно также назвать российский телеспектакль «Легенда о Великом Инквизиторе» режиссёра Игоря Штернберга, 2004, с Михаилом Ульяновым в главной роли[65], английский театральный спектакль «Великий инквизитор» режиссёра Питера Брука с Брюсом Майерсом в роли Инквизитора был поставлен в парижском театре «Буфф дю Нор» также в 2004 году. В 2007 году его привозили на Чеховский фестиваль[66]. В 2000-е годы на сценах Парижа и других европейских городов французский режиссёр Патрис Шеро устраивал публичные чтения-моноспектакли из произведений своих любимых авторов. На сцене парижского театра «Буфф дю Нор» в 2005 году он читал «Записки из подполья», а в Риме в 2006 году он прочёл главу «Великий инквизитор» Достоевского[67]. Ещё один моноспектакль был поставлен в 2011 году в Белоруссии режиссёром Владимиром Матросовым. Он называется «Достоевский вопрос», спектакль поставлен Республиканским театром белорусской драматургии, исполнитель главной роли актёр НАДТ им. М. Горького Валерий Шушкевич[68].

К поэме «Великий инквизитор» Илья Глазунов в серии иллюстраций к «Братьям Карамазовым» создал триптих «Легенда о Великом Инквизиторе»: левая часть «Христос и Инквизитор», 1985 год, центральная часть «Голгофа», 1983 год, правая часть триптиха «Ф. М. Достоевский. Ночь», 1986 год[69]. Ещё один художественный триптих к притче создал другой советский художник-график Юрий Селиверстов[70]. Наряду с Ильёй Глазуновым, он считается тонким ценителем и знатоком творчества Ф. М. Достоевского[70].

В Великобритании одним из лучших считается перевод притчи, выполненный Констанс Гарнет, 1912[35], с предисловием Анны Фриманл, 1956[71]. В 1930 году в Англии вышло отдельное издание притчи в переводе С. С. Котелянского с предисловием Д. Г. Лоуренса[72].

Напишите отзыв о статье "Великий инквизитор (Достоевский)"

Комментарии

  1. «Великий инквизитор» — авторское название произведения и название соответствующей главы романа «Братья Карамазовы»; «Легенда о Великом инквизиторе» — название работы В. В. Розанова, 1894 г., которое со временем начало применяться и к самой притче Достоевского.
  2. Глава «Великий инквизитор» в Полном собрании сочинений Ф. М. Достоевского Академии наук СССР в тридцати томах (1972—1990 гг.) не рассматривается как отдельное произведение, поэтому все общие историко-литературные, критические, художественные, литературоведческие, философские и т. п. оценки романа «Братья Карамазовы», применимые и к этой притче, в настоящей статье не рассматриваются.
  3. «Кульминационными», по мере написания, вдохновлённый автор называл и некоторые другие более поздние главы.
  4. В советских переизданиях Достоевского, включая поздние академические, этот фрагмент печатался с использованием строчной буквы «о» в слове «он», создавая тем самым недоразумения с идентификацией Христа
  5. Выразитель мировой скорби (нем.).

Примечания

  1. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XVII, с. 390.
  2. Достоевский, Собр. соч. в 10 т., 1958, т. 10, с. 468.
  3. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XVII, с. 284.
  4. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 406.
  5. Фридлендер Г. М., Кийко Е. И., Рейнус Л. М., Ветловская В. Е., Батюто А. И., Долинин А. А., Степанова Г. В. [http://www.rvb.ru/dostoevski/02comm/35_1.htm Русская виртуальная библиотека]. Ф. М. Достоевский. «Братья Карамазовы». Литературоведческий комментарий (13 декабря 2007). — Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. Проверено 12 марта 2013. [http://www.webcitation.org/6Gjl5lhaw Архивировано из первоисточника 19 мая 2013].
  6. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 407.
  7. 1 2 Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 409.
  8. 1 2 3 4 5 6 Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 463.
  9. 1 2 3 4 Достоевский, Собр. соч. в 10 т., 1958, т. 10, с. 481.
  10. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 409—410.
  11. 1 2 Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 423.
  12. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 448.
  13. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 424—425.
  14. 1 2 Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 408.
  15. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 408—409.
  16. 1 2 Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 447.
  17. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 482-483.
  18. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 484—485, 487.
  19. 1 2 Гроссман Л. П. [http://www.belousenko.com/books/litera/dost_grossman.htm Достоевский и правительственные круги 1870-х годов] // Литературное наследство. — М.: Газетно-журнальное объединение, 1934. — Т. 15.
  20. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 450.
  21. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 457.
  22. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 458.
  23. 1 2 3 Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 464.
  24. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 464—465.
  25. 1 2 Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 465.
  26. Медведев А.А. [https://www.academia.edu/6664657/%D0%9C%D0%B5%D0%B4%D0%B2%D0%B5%D0%B4%D0%B5%D0%B2_%D0%90.%D0%90._%D0%94%D0%B8%D0%BD%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%B9_%D0%9A%D0%B5%D1%81%D0%B0%D1%80%D1%8F_%D0%A2%D0%B8%D1%86%D0%B8%D0%B0%D0%BD%D0%B0_%D0%B8_%D0%92%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0%BA%D0%B8%D0%B9_%D0%B8%D0%BD%D0%BA%D0%B2%D0%B8%D0%B7%D0%B8%D1%82%D0%BE%D1%80_%D0%A4.%D0%9C._%D0%94%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%B5%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%BF%D1%80%D0%BE%D0%B1%D0%BB%D0%B5%D0%BC%D0%B0_%D1%85%D1%80%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%B8%D0%B0%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%B8%D1%81%D0%BA%D1%83%D1%81%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B0_%D0%A1%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D1%8C%D1%91%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B5_%D0%98%D1%81%D1%81%D0%BB%D0%B5%D0%B4%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8F._2011._%D0%92%D1%8B%D0%BF._3_31_._%D0%A1._79-90 «Динарий Кесаря» Тициана и «Великий инквизитор» Ф.М. Достоевского: проблема христианского искусства] // Соловьёвские Исследования. — 2011. — № 3 (31). — С. 79-90.
  27. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 404.
  28. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XIV, с. 225.
  29. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XIV, с. 226-227.
  30. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XIV, с. 227-228.
  31. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XIV, с. 229-230.
  32. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XIV, с. 234-236.
  33. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XIV, с. 237, 239.
  34. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 83—84.
  35. 1 2 3 Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 517.
  36. [http://www.bulgakov.ru/bookshop/dostoevskiy_fedor/velikiy_inkvizitor_glava_iz_romana_bratja_karamazovy_the_grand_inquisitor/ Булгаковская энциклопедия]. Великий инквизитор. Глава из романа «Братья Карамазовы». Bulgakov.ru (2013). — Издательская аннотация. Проверено 19 мая 2013. [http://www.webcitation.org/6Gjl78YCE Архивировано из первоисточника 19 мая 2013].
  37. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 555—563.
  38. Достоевский Ф. М., Сочинения. Под общей редакцией А. В. Луначарского. М.—Л., 1931, стр. 732
  39. Луначарский А. В., «Русский Фауст». В сб. «Этюды критические и полемические». М., 1905, стр. 185
  40. Достоевский, Собр. соч. в 10 т., 1958, т. 10, с. 482.
  41. 1 2 Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 477.
  42. Буслаев Ф. И. Изображение Страшного суда по русским подлинникам // Исторические очерки русской народной словесности и искусства. — СПб., 1861. — Т. II. — С. 135.
  43. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 477—478.
  44. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 479.
  45. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 492.
  46. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 503.
  47. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 495.
  48. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 512.
  49. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 500.
  50. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 498.
  51. О Достоевском, 1990, с. 87, 107.
  52. О Достоевском, 1990, с. 107—110.
  53. О Достоевском, 1990, с. 136—138.
  54. Леконт де Лиль. Из четырёх книг / Вступит. ст. Балашов Н. И. Комментарии И. Поступальского. — М.: Гослитиздат, 1960. — С. 24, 182—185, 210—211.
  55. Clarac P. Глава «Братьев Карамазовых» и «Доводы святого отца» Леконт де Лиля = Un chapitre des «Frères Karamazov» et «Les Raisons de Saint-Père» de Leconte de Lisle // Revue de littérature comparée. — 1926. — № 3. — С. 512-517.
  56. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 515.
  57. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 472—473.
  58. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 514.
  59. Сучков Б. «Мир Кафки». В кн.: Франц Кафка. Роман, новеллы, притчи. М., 1965, стр. 29.
  60. Lawrence D. H. On Dostoevsky and Rozanov. In: Russian Literature and Modern English Fiction. Ed. by D. David. Chicago—London, 1965, p. 100
  61. Достоевский, ПСС в 30 т., 1972—1990, т. XV, с. 518.
  62. Мотылёва Т. Л. «Достоевский и зарубежные писатели XX века». — «Вопросы литературы», 1971, № 5, стр. 115
  63. [http://classic-online.ru/ru/production/38493 Classic-online.ru. Блахер Борис (1903—1975)]
  64. Егошина, Ольга [http://www.smotr.ru/2005/2005_tuz_poemka.htm Театральный смотритель]. Распятый хлеб. Проверено 22 мая 2013. [http://www.webcitation.org/6GqDPlSFo Архивировано из первоисточника 24 мая 2013].
  65. [http://www.ulianov.ru/work/legenda-sp.html «Легенда о Великом Инквизиторе» (2004)]
  66. Годер, Дина [http://www.smotr.ru/2006/chekhov/2006_7chekhov_bruk.htm Театральный смотритель]. Из космоса (14 июня 2007). — На Чеховском фестивале показали два спектакля Брука. Проверено 22 мая 2013. [http://www.webcitation.org/6GslC453t Архивировано из первоисточника 25 мая 2013].
  67. [http://afficha.info/sitepp/Theatre_0.html Театр архив]
  68. Орлова, Татьяна [http://www.respublika.info/5399/culture/article51546/ Рэспублiка]. «Достоевский вопрос». Рэспублiка, газета Совета министров республики Беларусь, № 236 (5399) (09 декабря 2011 г.). Проверено 25 мая 2013.
  69. [http://www.tanais.info/art/glazunov.html Илья Глазунов]
  70. 1 2 Басов А. Р. [http://www.spiritwarrior.ru/inkviz.htm Дух Воина: Портал мыслителя Алексея Басова и художницы Татьяны Басовой]. Ф. М. Достоевский. Великий инквизитор (коллекционное издание). Проверено 1 июня 2013. [http://www.webcitation.org/6H35jUgfA Архивировано из первоисточника 1 июня 2013].
  71. [http://www.dartmouth.edu/~karamazov/resources/?page_id=391 «The Brothers Karamazov». Resources and chat area for «The Brothers Karamazov» text]
  72. F. M. Dostoevsky. The Grand Inquisitor. Tr. by S. S. Koteliansky. Introduction by D. H. Lawrence. — London, 1930

Литература

  • Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. / Фридлендер Г. М. и др. — Академия наук СССР. — Л.: Наука (Ленинградское отделение), 1972—1990. — Т. 1—30.
  • Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в десяти томах / Гроссман Л. П.. — М.: Гослитиздат, 1958. — Т. 10. — 624 с. — 300 000 экз.
  • Достоевский Ф. М./Dostoevsky F. M. [http://spiritwarrior.ru/great_inquisitor.html «Великий инквизитор». (На русском, английском, немецком, французском языках) + Графический цикл Селиверстова Ю. И. «Триптих триптиха» (в футляре)] / Басов А. Р.. — Москва: Фонд культуры мира, 2003. — 112 с. — (Художественная литература). — 1000 экз. — ISBN 978-5-7572-0106-1.
  • Евнин Ф. И. «Достоевский и воинствующий католицизм 1860—1870-х годов». К генезису «Легенды о Великом инквизиторе». — «Русская литература», 1967, № 1, стр. 29—41.
  • Туниманов В. А. О литературных и исторических прототипах «Великого инквизитора». — «Учёные записки Чечено-Ингушского педагогического института», серия филологическая, 1968, вып. 15, № 27, стр. 28—36.
  • Зегерс, Анна «Заметки о Достоевском и Шиллере». — «Вопросы литературы», 1967, № 4, стр. 118—138.
  • Вильмонт Н. Великие спутники. — «Сов. писатель», М., 1966, стр. 217—255.
  • Пруцков Н. И. «Достоевский и Владимир Соловьёв („Великий инквизитор“ и „Антихрист“)». В кн. Н. И. Пруцков, Историко-сравнительный анализ произведений художественной литературы. — Л., Наука, 1974, стр. 124—162.
  • О Достоевском. Творчество Достоевского в русской мысли 1881—1931 годов / Борисов В. М., Рогинский А. Б. — М.: Книга, 1990. — 432 с. — 30 000 экз. — ISBN 5-212-00409-8.
  • Меркурьева Н. А. «Онтология свободы в системе нравственно-религиозных исканий Достоевского». («Легенда о Великом инквизиторе» в контексте романов «Братья Карамазовы» и «Бесы»). Диссертация на соискание учёной степени кандидата филологических наук. — Орёл, Орловский государственный университет, 2000.
  • [http://www.fedordostoevsky.ru/research/creation/008 Лесевицкий А. В. «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевского в свете эволюционной теории диктата.]
  • [http://www.academia.edu/6664657/Медведев_А.А._Динарий_Кесаря_Тициана_и_Великий_инквизитор_Ф.М._Достоевского_проблема_христианского_искусства_Соловьёвские_Исследования._2011._Вып._3_31_._С._79-90 Медведев А.А. «Динарий Кесаря» Тициана и «Великий инквизитор» Ф. М. Достоевского: проблема христианского искусства // Соловьёвские Исследования. — 2011. — № 3 (31). — С. 79-90.]

См. также

Ссылки

  • Достоевский Ф. М.. «Братья Карамазовы». Послесловие и литературоведческий комментарий // [http://www.rvb.ru/dostoevski/02comm/35_1.htm Собрание сочинений в 15 томах] / Г. М. Фридлендер, Е. И. Кийко, Л. М. Рейнус, В. Е. Ветловская, А. И. Батюто, А. А. Долинин, Г. В. Степанова. — Л.: Наука, 1991. — Т. 9.
  • [http://az.lib.ru/g/grossman_l_p/text_1934_dostoevskiy-i-pravitelstvennye_krugi-1870.shtml Л. П. Гроссман, «Достоевский и правительственные круги 1870-х годов»].
  • [http://www.ulianov.ru/work/legenda-sp.html «Легенда о Великом Инквизиторе», телеспектакль Игоря Штернберга (2004)]
  • [http://spiritwarrior.ru/great_inquisitor.html Издание «Великого Инквизитора» на четырёх языках с иллюстрациями Селиверстова Ю. И.]

Отрывок, характеризующий Великий инквизитор (Достоевский)

– Вот! – и неожиданно тронув кончиками пальчиков наши лбы, звонко засмеялась – кристаллы исчезли...
Это было очень похоже на то, как когда-то дарили мне «зелёный кристалл» мои «звёздные» чудо-друзья. Но то были они. А это была всего лишь малюсенькая девчушка... да ещё совсем не похожая на нас, на людей...
– Ну вот, теперь хорошо! – довольно сказала она и, больше не обращая на нас внимания, пошла дальше...
Мы ошалело смотрели ей в след и, не в состоянии ничего понять, продолжали стоять «столбом», переваривая случившееся. Стелла, как всегда очухавшись первой, закричала:
– Девочка, постой, что это? Что нам с этим делать?! Ну, подожди же!!!
Но маленький человечек, лишь, не оборачиваясь, помахал нам своей хрупкой ладошкой и преспокойно продолжал свой путь, очень скоро полностью исчезнув в море сочной зелёной, неземной травы... над которой теперь лишь светлым облачком развевался прозрачный фиолетовый туман...
– Ну и что это было? – как бы спрашивая саму себя, произнесла Стелла.
Ничего плохого я пока не чувствовала и, немного успокоившись после неожиданно свалившегося «подарка», сказала.
– Давай не будем пока об этом думать, а позже будет видно...
На этом и порешили.
Радостное зелёное поле куда-то исчезло, сменившись на этот раз совершенно безлюдной, холодно-ледяной пустыней, в которой, на единственном камне, сидел единственный там человек... Он был чем-то явно сильно расстроен, но, в то же время, выглядел очень тёплым и дружелюбным. Длинные седые волосы спадали волнистыми прядями на плечи, обрамляя серебристым ореолом измождённое годами лицо. Казалось, он не видел где был, не чувствовал на чём сидел, и вообще, не обращал никакого внимания на окружающую его реальность...
– Здравствуй, грустный человек! – приблизившись достаточно, чтобы начать разговор, тихо поздоровалась Стелла.
Человек поднял глаза – они оказались голубыми и чистыми, как земное небо.
– Что вам, маленькие? Что вы здесь потеряли?.. – отрешённо спросил «отшельник».
– Почему ты здесь один сидишь, и никого с тобой нет? – участливо спросила Стелла. – И место такое жуткое...
Было видно, что человек совсем не хотел общаться, но тёплый Стеллин голосок не оставлял ему никакого выхода – приходилось отвечать...
– Мне никто не нужен уже много, много лет. В этом нет никакого смысла, – прожурчал его грустный, ласковый голос.
– А что же тогда ты делаешь тут один? – не унималась малышка, и я испугалась, что мы покажемся ему слишком навязчивыми, и он просто попросит нас оставить его в покое.
Но у Стеллы был настоящий талант разговорить любого, даже самого молчаливого человека... Поэтому, забавно наклонив на бок свою милую рыжую головку, и, явно не собираясь сдаваться, она продолжала:
– А почему тебе не нужен никто? Разве такое бывает?
– Ещё как бывает, маленькая... – тяжко вздохнул человек. – Ещё как бывает... Я всю свою жизнь даром прожил – кто же мне теперь нужен?..
Тут я кое-что потихонечку начала понимать... И собравшись, осторожно спросила:
– Вам открылось всё, когда вы пришли сюда, так ведь?
Человек удивлённо вскинулся и, вперив в меня свой, теперь уже насквозь пронизывающий, взгляд, резко спросил:
– Что ты об этом знаешь, маленькая?.. Что ты можешь об этом знать?... – он ещё больше ссутулился, как будто тяжесть, навалившаяся на него, была неподъёмной. – Я всю жизнь бился о непонятное, всю жизнь искал ответ... и не нашёл. А когда пришёл сюда, всё оказалось так просто!.. Вот и ушла даром вся моя жизнь...
– Ну, тогда всё прекрасно, если ты уже всё узнал!.. А теперь можешь что-то другое снова искать – здесь тоже полно непонятного! – «успокоила» незнакомца обрадованная Стелла. – А как тебя зовут, грустный человек?
– Фабий, милая. А ты знаешь девочку, что тебе дала этот кристалл?
Мы со Стеллой от неожиданности дружно подпрыгнули и, теперь уже вместе, «мёртвой хваткой» вцепились в бедного Фабия...
– Ой, пожалуйста, расскажите нам кто она!!! – тут же запищала Стелла. – Нам обязательно нужно это знать! Ну, совсем, совсем обязательно! У нас такое случилось!!! Такое случилось!.. И мы теперь абсолютно не знаем, что с этим делать... – слова летели из её уст пулемётной очередью и невозможно было хоть на минуту её остановить, пока сама, полностью запыхавшись, не остановилась.
– Она не отсюда, – тихо сказал человек. – Она издалека...
Это абсолютно и полностью подтверждало мою сумасшедшую догадку, которая появилась у меня мельком и, сама себя испугавшись, сразу исчезла...
– Как – издалека? – не поняла малышка. – Дальше ведь нельзя? Мы ведь дальше не ходим?..
И тут Стеллины глаза начали понемножко округляться, и в них медленно, но уверенно стало появляться понимание...
– Ма-а-мочки, она что ли к нам прилете-е-ла?!.. А как же она прилетела?!.. И как же она одна совсем? Ой, она же одна!.. А как же теперь её найти?!
В Стеллином ошарашенном мозгу мысли путались и кипели, заслоняя друг друга... А я, совершенно ошалев, не могла поверить, что вот наконец-то произошло то, чего я так долго и с такой надеждой тайком ждала!.. А теперь вот, наконец-то найдя, я не смогла это дивное чудо удержать...
– Да не убивайся так, – спокойно обратился ко мне Фабий. – Они были здесь всегда... И всегда есть. Только увидеть надо...
– Как?!.. – будто два ошалевших филина, вытаращив на него глаза, дружно выдохнули мы. – Как – всегда есть?!..
– Ну, да, – спокойно ответил отшельник. – А её зовут Вэя. Только она не придёт второй раз – она никогда не появляется дважды... Так жаль! С ней было так интересно говорить...
– Ой, значит, вы общались?! – окончательно этим убитая, расстроено спросила я.
– Если ты когда-нибудь увидишь её, попроси вернуться ко мне, маленькая...
Я только кивнула, не в состоянии что-либо ответить. Мне хотелось рыдать навзрыд!.. Что вот, получила – и потеряла такую невероятную, неповторимую возможность!.. А теперь уже ничего не поделать и ничего не вернуть... И тут меня вдруг осенило!
– Подождите, а как же кристалл?.. Ведь она дала свой кристалл! Разве она не вернётся?..
– Не знаю, девонька... Я не могу тебе сказать.
– Вот видишь!.. – тут же радостно воскликнула Стелла. – А говоришь – всё знаешь! Зачем же тогда грустить? Я же говорила – здесь очень много непонятного! Вот и думай теперь!..
Она радостно подпрыгивала, но я чувствовала, что у неё в головке назойливо крутиться та же самая, как и у меня, единственная мысль...
– А ты, правда, не знаешь, как нам её найти? А может, ты знаешь, кто это знает?..
Фабий отрицательно покачал головой. Стелла поникла.
– Ну, что – пойдём? – я тихонько её подтолкнула, пытаясь показать, что уже пора.
Мне было одновременно радостно и очень грустно – на коротенькое мгновение я увидела настоящее звёздное существо – и не удержала... и не сумела даже поговорить. А у меня в груди ласково трепетал и покалывал её удивительный фиолетовый кристалл, с которым я совершенно не знала, что делать... и не представляла, как его открыть. Маленькая, удивительная девочка со странными фиолетовыми глазами, подарила нам чудесную мечту и, улыбаясь, ушла, оставив нам частичку своего мира, и веру в то, что там, далеко, за миллионами световых лет, всё-таки есть жизнь, и что может быть когда-то увижу её и я...
– А как ты думаешь, где она? – тихо спросила Стелла.
Видимо, удивительная «звёздная» малышка так же накрепко засела и у неё в сердечке, как и у меня, поселившись там навсегда... И я была почти что уверенна, что Стелла не теряла надежду когда-нибудь её найти.
– А хочешь, покажу что-то? – видя моё расстроенное лицо, тут же поменяла тему моя верная подружка.
И «вынесла» нас за пределы последнего «этажа»!.. Это очень ярко напомнило мне ту ночь, когда мои звёздные друзья приходили в последний раз – приходили прощаться... И вынесли меня за пределы земли, показывая что-то, что я бережно хранила в памяти, но пока ещё никак не могла понять...
Вот и теперь – мы парили в «нигде», в какой-то странной настоящей, ужасающей пустоте, которая не имела ничего общего с той тёплой и защищённой, нами так называемой, пустотой «этажей»... Огромный и бескрайний, дышащий вечностью и чуточку пугающий Космос простирал к нам свои объятия, как бы приглашая окунуться в ещё незнакомый, но так сильно всегда меня притягивавший, звёздный мир... Стелла поёжилась и побледнела. Видимо ей пока что было тяжеловато такую большую нагрузку переносить.
– Как же ты придумала такое? – в полном восторге от увиденного, удивлённо спросила я.
– О, это нечаянно, – вымученно улыбаясь, ответила девчушка. – Один раз я была очень взволнована, и скорее всего, мои слишком сильно бушевавшие эмоции вынесли меня прямо туда... Но бабушка сказала, что мне ещё туда нельзя, что пока рано ещё... А вот тебе, думаю, можно. Ты мне расскажешь, что там найдёшь? Обещаешь?
Я готова была расцеловать эту милую, добрую девочку за её открытое сердечко, которое готово было поделиться всем без остатка, только бы людям рядом с ней было хорошо...
Мы почувствовали себя очень уставшими и, так или иначе, мне уже пора была возвращаться, потому что я пока ещё не знала всего предела своих возможностей, и предпочитала возвращаться до того, как станет по-настоящему плохо.
Тем же вечером у меня сильно поднялась температура. Бабушка ходила кругами, что-то чувствуя, и я решила, что будет самое время честно ей всё рассказать...
Грудь у меня странно пульсировала, и я чувствовала, будто кто-то издалека пытается что-то мне «объяснить», но я уже почти что ничего не понимала, так как жар всё поднимался, и мама в панике решила вызывать скорую помощь, чтобы меня хоть как-то от всей этой непонятной температуры «защитить»... Вскоре у меня уже начался настоящий бред, и, испугав всех до смерти... я вдруг перестала «гореть». Температура так же непонятно исчезла, как и поднялась. В доме висело насторожённое ожидание, так как никто так и не понял, что же такое в очередной раз со мной стряслось. Расстроенная мама обвиняла бабушку, что она за мной недостаточно хорошо смотрела, а бабушка, как всегда, молчала, принимая любую вину на себя...
На следующее утро со мной снова всё было в полном порядке и домашние на какое-то время успокоились. Только бабушка не переставала внимательно за мной наблюдать, как будто чего-то ожидала.
Ну и, конечно же, как уже стало обычным, ей не пришлось слишком долго ожидать...

После весьма необычного «всплеска» температуры, которое произошло после возвращения домой с «этажей», несколько дней ничего особенного со мной не происходило. Я прекрасно себя чувствовала, если не считать того, что мысли о девочке с фиолетовыми глазами неотступно будоражили мой взвинченный мозг, цеплялся за каждую, даже абсурдную мысль, как бы и где бы я могла бы её снова найти... Множество раз возвращаясь на Ментал, я пыталась отыскать раннее нами виденный, но, казалось, теперь уже навсегда потерявшийся Вэйин мир – всё было тщётно... Девочка исчезла, и я понятия не имела, где её искать...
Прошла неделя. Во дворе уже ударили первые морозы. Выходя на улицу, от холодного воздуха пока ещё непривычно захватывало дыхание, а от ярко слепящего зимнего солнышка слезились глаза. Робко припорошив пушистыми хлопьями голые ветви деревьев, выпал первый снег. А по утрам, раскрашивая окна причудливыми узорами, шаловливо гулял, поблёскивая застывшими голубыми лужицами, весёлый Дедушка Мороз. Потихоньку начиналась зима...
Я сидела дома, прислонившись к тёплой печке (дом у нас в то время ещё отапливался печами) и спокойно наслаждалась чтением очередной «новинки», как вдруг почувствовала уже привычное покалывание в груди, в том же месте, где находился фиолетовый кристалл. Я подняла голову – прямо на меня серьёзно смотрели огромные, раскосые фиолетовые глаза... Она спокойно стояла посередине комнаты, такая же удивительно хрупкая и необычная, и протягивала мне в своей крошечной ладошке чудесный красный цветок. Первой моей панической мыслью было – быстрее закрыть дверь, чтобы не дай Бог, никто не вошёл!..
– Не надо, меня всё равно никто кроме тебя не видит, – спокойно сказала девчушка.
Её мысли звучали в моём мозгу очень непривычно, как будто кто-то не совсем правильно переводил чужую речь. Но, тем не менее, я её прекрасно понимала.
– Ты меня искала – зачем? – внимательно глядя мне в глаза, спросила Вэя.
Её взгляд был тоже очень необычным – как будто вместе со взглядом она одновременно передавала образы, которых я никогда не видела, и значения которых пока, к сожалению, ещё не понимала.
– А так? – улыбнувшись, спросила «звёздная» малышка.
У меня в голове что-то «вспыхнуло»... и открылось умопомрачительное видение совершенно чужого, но необыкновенно красивого мира... Видимо того, в котором она когда-то жила. Этот мир был чем-то похож на уже нами виденный (который она себе создавала на «этажах»), и всё же, чем-то чуточку отличался, как если бы там я смотрела на рисованную картину, а сейчас вдруг увидела эту картину наяву...
Над изумрудно-зелёной, очень «сочной» землёй, освещая всё вокруг непривычным голубоватым светом, весело поднималось потрясающе красивое и яркое, фиолетово-голубое солнце... Это наступало чужое, видимо инопланетное, утро... Вся буйно растущая здесь зелень, от падающих на неё солнечных лучей, сверкала золотисто-фиолетовыми бриллиантами «местной» утренней росы, и, счастливо ими умываясь, готовилась к наступающему новому чудесному дню... Всё вокруг благоухало невероятно богатыми красками, слишком яркими для наших, привыкших ко всему «земному», глаз. Вдали, по покрытому золотистой дымкой небу клубились почти «плотные», нежно-розовые кудрявистые облака, похожие на красивые розовые подушки. Неожиданно, с противоположной стороны небо ярко вспыхнуло золотым.... Я обернулась, и от удивления застыла – с другой стороны царственно поднималось невероятно огромное, золотисто-розовое, второе солнце!.. Оно было намного больше первого, и казалось, было больше самой планеты... Но его лучи, в отличие от первого, почему-то светили несравнимо мягче и ласковее, напоминая тёплое «пушистое» объятие... Казалось, это огромное доброе светило, уже устало от каждодневных забот, но всё ещё по привычке отдавало этой невероятно красивой планете своё последнее тепло и, уже «собираясь на покой», с удовольствием уступало место молодому, «кусачему» солнцу, которое ещё только-только начинало своё небесное путешествие и светило яро и весело, не боясь расплескать свой молодой жар, щедро заливая светом всё вокруг.
Удивлённо оглядываясь по сторонам, я вдруг заметила причудливое явление – у растений появилась вторая тень... И она почему-то очень резко контрастировала с освещённой частью – как будто светотень была нарисована яркими, кричащими цветами, резко противоположными друг другу. В теневой части воздух мерцал яркими миниатюрными звёздочками, вспыхивающими от малейшего движения. Это было сумасшедше красиво... и необыкновенно интересно. Пробудившийся волшебный мир звучал тысячами незнакомых голосов, будто радостно оповещая о своём счастливом пробуждении всю вселенную. Я очень сильно, почти наяву, почувствовала, насколько невероятно чистым был здесь воздух! Он благоухал, наполненный удивительно приятными, незнакомыми запахами, которые чем-то неуловимо напоминали запахи роз, если бы их было здесь тысяча разных сортов одновременно. Повсюду, сколько охватывал глаз, алели те же самые ярко-красные, огромные «маки»... И тут только я вспомнила, что Вэя принесла мне такой же цветок! Я протянула к ней руку – цветок плавно перетёк с её хрупкой ладошки на мою ладонь, и вдруг, в моей груди что-то сильно «щёлкнуло»... Я с удивлением увидела, как миллионами невиданных фантастических оттенков на моей груди раскрылся и засверкал изумительный кристалл... Он всё время пульсировал и менялся, как бы показывая, каким ещё он может быть. Я застыла в шоке, полностью загипнотизированная открывшимся зрелищем, и не могла отвести глаз от всё время по-новому открывающейся красоты...
– Ну вот, – довольно произнесла Вэя, – теперь ты сможешь это смотреть когда захочешь!
– А почему этот кристалл у меня на груди, если ты поставила его в лоб? – наконец-то я решилась задать мучивший меня несколько дней вопрос.
Девочка очень удивилась, и чуть подумав, ответила:
– Я не знаю почему ты спрашиваешь, тебе ведь известен ответ. Но, если тебе хочется услышать его от меня – пожалуйста: я тебе просто дала его через твой мозг, но открыть его надо там, где должно быть его настоящее место.
– А откуда же мне было знать? – удивилась я.
Фиолетовые глаза очень внимательно несколько секунд меня изучали, а потом прозвучал неожиданный ответ:
– Я так и думала – ты ещё спишь... Но я не могу тебя разбудить – тебя разбудят другие. И это будет не сейчас.
– А когда? И кто будут эти – другие?..
– Твои друзья... Но ты не знаешь их сейчас.
– А как же я буду знать, что они друзья, и что это именно они? – озадаченно спросила я.
– Ты вспомнишь, – улыбнулась Вэя.
– Вспомню?! Как же я могу вспомнить то, чего ещё нет?..– ошарашено уставилась на неё я.
– Оно есть, только не здесь.
У неё была очень тёплая улыбка, которая её необыкновенно красила. Казалось, будто майское солнышко выглянуло из-за тучки и осветило всё вокруг.
– А ты здесь совсем одна, на Земле? – никак не могла поверить я.
– Конечно же – нет. Нас много, только разных. И мы живём здесь очень давно, если ты это хотела спросить.
– А что вы здесь делаете? И почему вы сюда пришли? – не могла остановиться я.
– Мы помогаем, когда это нужно. А откуда пришли – я не помню, я там не была. Только смотрела, как ты сейчас... Это мой дом.
Девчушка вдруг стала очень печальной. И мне захотелось хоть как-то ей помочь, но, к моему большому сожалению, пока это было ещё не в моих маленьких силах...
– Тебе очень хочется домой, правда же? – осторожно спросила я.
Вэя кивнула. Вдруг её хрупкая фигурка ярко вспыхнула... и я осталась одна – «звёздная» девочка исчезла. Это было очень и очень нечестно!.. Она не могла так просто взять и уйти!!! Такого никак не должно было произойти!.. Во мне бушевала самая настоящая обида ребёнка, у которого вдруг отняли самую любимую игрушку... Но Вэя не была игрушкой, и, если честно, то я должна была быть ей благодарна уже за то, что она вообще ко мне пришла. Но в моей «исстрадавшейся» душе в тот момент крушил оставшиеся крупицы логики настоящий «эмоциональный шторм», а в голове царил полный сумбур... Поэтому ни о каком «логическом» мышлении в данный момент речи идти не могло, и я, «убитая горем» своей страшной потери, полностью «окунулась» в океан «чёрного отчаяния», думая, что моя «звёздная» гостья больше уже никогда ко мне не вернётся... Мне о скольком ещё хотелось её спросить! А она так неожиданно взяла и исчезла... И тут вдруг мне стало очень стыдно... Если бы все желающие спрашивали её столько же, сколько хотела спросить я, у неё, чего доброго, не оставалось бы время жить!.. Эта мысль как-то сразу меня успокоила. Надо было просто с благодарностью принимать всё то чудесное, что она успела мне показать (даже если я ещё и не всё поняла), а не роптать на судьбу за недостаточность желаемого «готовенького», вместо того, чтобы просто пошевелить своими обленившимися «извилинами» и самой найти ответы на мучившие меня вопросы. Я вспомнила бабушку Стеллы и подумала, что она была абсолютно права, говоря о вреде получения чего-то даром, потому что ничего не может быть хуже, чем привыкший всё время только брать человек. К тому же, сколько бы он ни брал, он никогда не получит радости того, что он сам чего то достиг, и никогда не испытает чувства неповторимого удовлетворения оттого, что сам что-либо создал.
Я ещё долго сидела одна, медленно «пережёвывая» данную мне пищу для размышлений, с благодарностью думая об удивительной фиолетовоглазой «звёздной» девчушке. И улыбалась, зная, что теперь уже точно ни за что не остановлюсь, пока не узнаю, что же это за друзья, которых я не знаю, и от какого такого сна они должны меня разбудить... Тогда я не могла ещё даже представить, что, как бы я не старалась, и как бы упорно не пробовала, это произойдёт только лишь через много, много лет, и меня правда разбудят мои «друзья»... Только это будет совсем не то, о чём я могла когда-либо даже предположить...
Но тогда всё казалось мне по-детски возможным, и я со всем своим не сгорающим пылом и «железным» упорством решила пробовать...
Как бы мне ни хотелось прислушаться к разумному голосу логики, мой непослушный мозг верил, что, несмотря на то, что Вэя видимо совершенно точно знала, о чём говорила, я всё же добьюсь своего, и найду раньше, чем мне было обещано, тех людей (или существ), которые должны были мне помочь избавиться от какой-то там моей непонятной «медвежьей спячки». Сперва я решила опять попробовать выйти за пределы Земли, и посмотреть, кто там ко мне придёт... Ничего глупее, естественно, невозможно было придумать, но так как я упорно верила, что чего-то всё-таки добьюсь – приходилось снова с головой окунаться в новые, возможно даже очень опасные «эксперименты»...
Моя добрая Стелла в то время почему-то «гулять» почти перестала, и, непонятно почему, «хандрила» в своём красочном мире, не желая открыть мне настоящую причину своей грусти. Но мне всё-таки как-то удалось уговорить её на этот раз пойти со мной «прогуляться», заинтересовав опасностью планируемого мною приключения, и ещё тем, что одна я всё же ещё чуточку боялась пробовать такие, «далеко идущие», эксперименты.
Я предупредила бабушку, что иду пробовать что-то «очень серьёзное», на что она лишь спокойно кивнула головой и пожелала удачи (!)... Конечно же, это меня «до косточек» возмутило, но решив не показывать ей своей обиды, и надувшись, как рождественский индюк, я поклялась себе, что, чего бы мне это не стоило, а сегодня что-то да произойдёт!... Ну и конечно же – оно произошло... только не совсем то, чего я ожидала.
Стелла уже ждала меня, готовая на «самые страшные подвиги», и мы, дружно и собранно устремились «за предел»...
На этот раз у меня получилось намного проще, может быть потому, что это был уже не первый раз, а может ещё и потому, что был «открыт» тот же самый фиолетовый кристалл... Меня пулей вынесло за предел ментального уровня Земли, и вот тут-то я поняла, что чуточку перестаралась... Стелла, по общему договору, ждала на «рубеже», чтобы меня подстраховать, если увидит, что что-то пошло не так... Но «не так» пошло уже с самого начала, и там, где я в данный момент находилась, она, к моему великому сожалению, уже не могла меня достать.
Вокруг холодом ночи дышал чёрный, зловещий космос, о котором я мечтала столько лет, и который пугал теперь своей дикой, неповторимой тишиной... Я была совсем одна, без надёжной защиты своих «звёздных друзей», и без тёплой поддержки своей верной подружки Стеллы... И, несмотря на то, что я видела всё это уже не в первый раз, я вдруг почувствовала себя совсем маленькой и одинокой в этом незнакомом, окружающем меня мире далёких звёзд, которые здесь выглядели совсем не такими же дружелюбными и знакомыми, как с Земли, и меня понемногу стала предательски охватывать подленькая, трусливо пищащая от неприкрытого ужаса, паника... Но так как человечком я всё ещё была весьма и весьма упёртым, то решила, что нечего раскисать, и начала осматриваться, куда же это всё-таки меня занесло...
Я висела в чёрной, почти физически ощутимой пустоте, а вокруг лишь иногда мелькали какие-то «падающие звёзды», оставляя на миг ослепительные хвосты. И тут же, вроде бы, совсем рядом, мерцала голубым сиянием такая родная и знакомая Земля. Но она, к моему великому сожалению, только казалась близкой, а на самом деле была очень и очень далеко... И мне вдруг дико захотелось обратно!!!.. Уже не хотелось больше «геройски преодолевать» незнакомые препятствия, а просто очень захотелось вернуться домой, где всё было таким родным и привычным (к тёплым бабушкиным пирогам и любимым книгам!), а не висеть замороженной в каком то чёрном, холодном «безмирье», не зная, как из всего этого выбраться, да притом, желательно без каких-либо «ужасающих и непоправимых» последствий... Я попробовала представить единственное, что первое пришло в голову – фиолетовоглазую девочку Вэю. Почему-то не срабатывало – она не появлялась. Тогда попыталась развернуть её кристалл... И тут же, всё вокруг засверкало, засияло и закружилось в бешеном водовороте каких-то невиданных материй, я почувствовала будто меня резко, как большим пылесосом, куда-то втянуло, и тут же передо мной «развернулся» во всей красе уже знакомый, загадочный и прекрасный Вэйин мир.... Как я слишком поздно поняла – ключом в который и являлся мой открытый фиолетовый кристалл...
Я не знала, как далеко был этот незнакомый мир... Был ли он на этот раз реальным? И уж совершенно не знала, как из него вернуться домой... И не было никого вокруг, у кого я могла бы хоть что-либо спросить...
Передо мной простиралась дивная изумрудная долина, залитая очень ярким, золотисто-фиолетовым светом. По чужому розоватому небу, искрясь и сверкая, медленно плыли золотистые, облака, почти закрывая одно из солнц. Вдалеке виднелись очень высокие, остроконечные, блестящие тяжёлым золотом, чужие горы... А прямо у моих ног, почти по-земному, журчал маленький, весёлый ручеек, только вода в нём была совсем не земная – «густая» и фиолетовая, и ни чуточки не прозрачная... Я осторожно окунула руку – ощущение было потрясающим и очень неожиданным – будто коснулась мягкого плюшевого мишки... Тёплое и приятное, но уж никак не «свежее и влажное», как мы привыкли ощущать на Земле. Я даже усомнилась, было ли это тем, что на Земле называлось – «вода»?..
Дальше «плюшевый» ручеек убегал прямо в зелёный туннель, который образовывали, сплетаясь между собой, «пушистые» и прозрачные, серебристо-зелёные «лианы», тысячами висевшие над фиолетовой «водой». Они «вязали» над ней причудливый рисунок, который украшали малюсенькие «звёздочки» белых, сильно пахнувших, невиданных цветов.
Да, этот мир был необычайно красив... Но в тот момент я бы многое отдала, чтобы оказаться в своём, может и не таком красивом, но за то таком знакомом и родном, земном мире!.. Мне впервые было так страшно, и я не боялась себе честно это признать... Я была совершенно одна, и некому было дружески посоветовать, что же делать дальше. Поэтому, не имея другого выбора, и как-то собрав всю свою «дрожавшую» волю в кулак, я решилась двинуться куда-нибудь дальше, чтобы только не стоять на месте и не ждать, когда что-то жуткое (хотя и в таком красивом мире!) произойдёт.
– Как ты сюда попала? – послышался, в моём измученном страхом мозгу, ласковый голосок.
Я резко обернулась... и опять столкнулась с прекрасными фиолетовыми глазами – позади меня стояла Вэя...
– Ой, неужели это ты?!!.. – от неожиданного счастья, чуть ли не завизжала я.
– Я видела, что ты развернула кристалл, я пришла помочь, – совершенно спокойно ответила девочка.
Только её большие глаза опять очень внимательно всматривались в моё перепуганное лицо, и в них теплилось глубокое, «взрослое» понимание.
– Ты должна верить мне, – тихо прошептала «звёздная» девочка.
И мне очень захотелось ей сказать, что, конечно же – я верю!.. И что это просто мой дурной характер, который всю жизнь заставляет меня «биться головой об стенку», и этими же, собственноручно набитыми шишками, постигать окружающий мир... Но Вэя видимо всё прекрасно поняла, и, улыбнувшись своей удивительной улыбкой, приветливо сказала:
– Хочешь, покажу тебе свой мир, раз ты уже здесь?..
Я только радостно закивала головой, уже снова полностью воспрянув духом и готовая на любые «подвиги», только лишь потому, что я уже была не одна, и этого было достаточно, чтобы всё плохое мгновенно забылось и мир опять казался увлекательным и прекрасным.
– Но ты ведь говорила, что никогда здесь не была? – расхрабрившись, спросила я.
– А я и сейчас не здесь, – спокойно ответила девочка. – С тобой моя сущность, но моё тело никогда не жило там. Я никогда не знала свой настоящий дом... – её огромные глаза наполнились глубокой, совсем не детской печалью.
– А можно тебя спросить – сколько тебе лет?.. Конечно, если не хочешь – не отвечай, – чуть смутившись, спросила я.
– По земному исчислению, наверное это будет около двух миллионов лет, – задумчиво ответила «малышка».
У меня от этого ответа ноги почему-то вдруг стали абсолютно ватными... Этого просто не могло быть!.. Никакое существо не в состоянии жить так долго! Или, смотря какое существо?..
– А почему же тогда ты выглядишь такой маленькой?! У нас такими бывают только дети... Но ты это знаешь, конечно же.
– Такой я себя помню. И чувствую – это правильно. Значит так и должно быть. У нас живут очень долго. Я, наверное, и есть маленькая...
У меня от всех этих новостей закружилась голова... Но Вея, как обычно, была удивительно спокойна, и это придало мне сил спрашивать дальше.
– А кто же у вас зовётся взрослым?.. Если такие есть, конечно же.
– Ну, разумеется! – искренне рассмеялась девочка. – Хочешь увидеть?
Я только кивнула, так как у меня вдруг с перепугу полностью перехватило горло, и куда-то потерялся мои «трепыхавшийся» разговорный дар... Я прекрасно понимала, что вот прямо сейчас увижу настоящее «звёздное» существо!.. И, несмотря на то, что, сколько я себя помнила, я всю свою сознательную жизнь этого ждала, теперь вдруг вся моя храбрость почему-то быстренько «ушла в пятки»...
Вея махнула ладошкой – местность изменилась. Вместо золотых гор и ручья, мы оказались в дивном, движущемся, прозрачном «городе» (во всяком случае, это было похоже на город). А прямо к нам, по широкой, мокро-блестящей серебром «дороге», медленно шёл потрясающий человек... Это был высокий гордый старец, которого нельзя было по-другому назвать, кроме как – величественный!.. Всё в нём было каким-то очень правильным и мудрым – и чистые, как хрусталь, мысли (которые я почему-то очень чётко слышала); и длинные, покрывающие его мерцающим плащом, серебристые волосы; и те же, удивительно добрые, огромные фиолетовые «Вэины» глаза... И на его высоком лбу сиявшая, дивно сверкающая золотом, бриллиантовая «звезда».
– Покоя тебе, Отец, – коснувшись пальчиками своего лба, тихо произнесла Вея.
– И тебе, ушедшая, – печально ответил старец.
От него веяло бесконечным добром и лаской. И мне вдруг очень захотелось, как маленькому ребёнку, уткнуться ему в колени и, спрятаться от всего хотя бы на несколько секунд, вдыхая исходящий от него глубокий покой, и не думать о том, что мне страшно... что я не знаю, где мой дом... и, что я вообще не знаю – где я, и что со мной в данный момент по-настоящему происходит...
– Кто ты, создание?.. – мысленно услышала я его ласковый голос.
– Я человек, – ответила я. – Простите, что потревожила ваш покой. Меня зовут Светлана.
Старец тепло и внимательно смотрел на меня своими мудрыми глазами, и в них почему-то светилось одобрение.
– Ты хотела увидеть Мудрого – ты его видишь, – тихо произнесла Вея. – Ты хочешь что-то спросить?
– Скажите пожалуйста, в вашем чудесном мире существует зло? – хотя и стыдясь своего вопроса, всё же решилась спросить я.
– Что ты называешь «злом», Человек-Светлана? – спросил мудрец.
– Ложь, убийство, предательство... Разве нет у вас таких слов?..
– Это было давно... уже никто не помнит. Только я. Но мы знаем, что это было. Это заложено в нашу «древнюю память», чтобы никогда не забыть. Ты пришла оттуда, где живёт зло?
Я грустно кивнула. Мне было очень обидно за свою родную Землю, и за то, что жизнь на ней была так дико несовершенна, что заставляла спрашивать подобные вопросы... Но, в то же время, мне очень хотелось, чтобы Зло ушло из нашего Дома навсегда, потому что я этот дом всем своим сердцем любила, и очень часто мечтала о том, что когда-нибудь всё-таки придёт такой чудесный день, когда:
человек будет с радостью улыбаться, зная, что люди могут принести ему только добро...
когда одинокой девушке не страшно будет вечером проходить самую тёмную улицу, не боясь, что кто-то её обидит...
когда можно будет с радостью открыть своё сердце, не боясь, что предаст самый лучший друг...
когда можно будет оставить что-то очень дорогое прямо на улице, не боясь, что стоит тебе отвернуться – и это сразу же украдут...
И я искренне, всем сердцем верила, что где-то и вправду существует такой чудесный мир, где нет зла и страха, а есть простая радость жизни и красоты... Именно поэтому, следуя своей наивной мечте, я и пользовалась малейшей возможностью, чтобы хоть что-то узнать о том, как же возможно уничтожить это же самое, такое живучее и такое неистребимое, наше земное Зло... И ещё – чтобы уже никогда не было стыдно кому-то где-то сказать, что я – Человек...
Конечно же, это были наивные детские мечты... Но ведь и я тогда была ещё всего лишь ребёнком.
– Меня зовут Атис, Человек-Светлана. Я живу здесь с самого начала, я видел Зло... Много зла...
– А как же вы от него избавились, мудрый Атис?! Вам кто-то помог?.. – с надеждой спросила я. – Можете ли вы помочь нам?.. Дать хотя бы совет?
– Мы нашли причину... И убили её. Но ваше зло неподвластно нам. Оно другое... Так же, как другие и вы. И не всегда чужое добро может оказаться добром для вас. Вы должны найти сами свою причину. И уничтожить её, – он мягко положил руку мне на голову и в меня заструился чудесный покой... – Прощай, Человек-Светлана... Ты найдёшь ответ на свой вопрос. Покоя тебе...
Я стояла глубоко задумавшись, и не обратила внимания, что реальность меня окружавшая, уже давно изменилась, и вместо странного, прозрачного города, мы теперь «плыли» по плотной фиолетовой «воде» на каком-то необычном, плоском и прозрачном приспособлении, у которого не было ни ручек, ни вёсел – вообще ничего, как если бы мы стояли на большом, тонком, движущемся прозрачном стекле. Хотя никакого движения или качки совершенно не чувствовалось. Оно скользило по поверхности на удивление плавно и спокойно, заставляя забыть, что двигалось вообще...
– Что это?.. Куда мы плывём? – удивлённо спросила я.
– Забрать твою маленькую подружку, – спокойно ответила Вэя.
– Но – как?!. Она ведь не сможет?..
– Сможет. У неё такой же кристалл, как у тебя, – был ответ. – Мы её встретим у «моста», – и ничего более не объяснив, она вскоре остановила нашу странную «лодку».
Теперь мы уже находились у подножья какой-то блестящей «отполированной» чёрной, как ночь, стены, которая резко отличалась от всего светлого и сверкающего вокруг, и казалась искусственно созданной и чужеродной. Неожиданно стена «расступилась», как будто в том месте состояла из плотного тумана, и в золотистом «коконе» появилась... Стелла. Свеженькая и здоровенькая, будто только что вышла на приятную прогулку... И, конечно же – дико довольная происходящим... Увидев меня, её милая мордашка счастливо засияла и по-привычке она сразу же затараторила:
– А ты тоже здесь?!... Ой, как хорошо!!! А я так волновалась!.. Так волновалась!.. Я думала, с тобой обязательно что-то случилось. А как же ты сюда попала?.. – ошарашено уставилась на меня малышка.
– Думаю так же, как и ты, – улыбнулась я.
– А я, как увидела, что тебя унесло, сразу попробовала тебя догнать! Но я пробовала, пробовала и ничего не получалось... пока вот не пришла она. – Стелла показала ручкой на Вэю. – Я тебе очень за это благодарна, девочка Вэя! – по своей забавной привычке обращаться сразу к двоим, мило поблагодарила она.
– Этой «девочке» два миллиона лет... – прошептала своей подружке на ушко я.
Стеллины глаза округлились от неожиданности, а сама она так и осталась стоять в тихом столбняке, медленно переваривая ошеломляющую новость...
– Ка-а-ак – два миллиона?.. А что же она такая маленькая?.. – выдохнула обалдевшая Стелла.
– Да вот она говорит, что у них долго живут... Может и твоя сущность оттуда же? – пошутила я. Но Стелле моя шутка, видимо, совсем не понравилась, потому, что она тут же возмутилась:
– Как же ты можешь?!.. Я ведь такая же, как ты! Я же совсем не «фиолетовая»!..
Мне стало смешно, и чуточку совестно – малышка была настоящим патриотом...
Как только Стелла здесь появилась, я сразу же почувствовала себя счастливой и сильной. Видимо наши общие, иногда опасные, «этажные прогулки» положительно сказывались на моём настроении, и это сразу же ставило всё на свои места.
Стелла в восторге озиралась по сторонам, и было видно, что ей не терпится завалить нашего «гида» тысячей вопросов. Но малышка геройски сдерживалась, стараясь казаться более серьёзной и взрослой, чем она на самом деле была...
– Скажи пожалуйста, девочка Вэя, а куда нам можно пойти? – очень вежливо спросила Стелла. По всей видимости, она так и не смогла «уложить» в своей головке мысль о том, что Вэя может быть такой «старой»...
– Куда желаете, раз уж вы здесь, – спокойно ответила «звёздная» девочка.
Мы огляделись вокруг – нас тянуло во все стороны сразу!.. Было невероятно интересно и хотелось посмотреть всё, но мы прекрасно понимали, что не можем находиться здесь вечно. Поэтому, видя, как Стелла ёрзает на месте от нетерпения, я предложила ей выбирать, куда бы нам пойти.
– Ой, пожалуйста, а можно нам посмотреть, какая у вас здесь «живность»? – неожиданно для меня, спросила Стелла.
Конечно же, я бы хотела посмотреть что-то другое, но деваться было некуда – сама предложила ей выбирать...
Мы очутились в подобии очень яркого, бушующего красками леса. Это было совершенно потрясающе!.. Но я вдруг почему-то подумала, что долго я в таком лесу оставаться не пожелала бы... Он был, опять же, слишком красивым и ярким, немного давящим, совсем не таким, как наш успокаивающий и свежий, зелёный и светлый земной лес.
Наверное, это правда, что каждый должен находиться там, чему он по-настоящему принадлежит. И я тут же подумала о нашей милой «звёздной» малышке... Как же ей должно было не хватать своего дома и своей родной и знакомой среды!.. Только теперь я смогла хотя бы чуточку понять, как одиноко ей должно было быть на нашей несовершенной и временами опасной Земле...
– Скажи пожалуйста, Вэя, а почему Атис назвал тебя ушедшей? – наконец-то спросила назойливо кружившейся в голове вопрос я.
– О, это потому, что когда-то очень давно, моя семья добровольно ушла помогать другим существам, которым нужна была наша помощь. Это у нас происходит часто. А ушедшие уже не возвращаются в свой дом никогда... Это право свободного выбора, поэтому они знают, на что идут. Вот потому Атис меня и пожалел...
– А кто же уходит, если нельзя вернуться обратно? – удивилась Стелла.
– Очень многие... Иногда даже больше чем нужно, – погрустнела Вэя. – Однажды наши «мудрые» даже испугались, что у нас недостаточно останется виилисов, чтобы нормально обживать нашу планету...
– А что такое – виилис? – заинтересовалась Стелла.
– Это мы. Так же, как вы – люди, мы – виилисы. А наша планета зовётся – Виилис. – ответила Вэя.
И тут только я вдруг поняла, что мы почему-то даже не додумались спросить об этом раньше!.. А ведь это первое, о чём мы должны были спросить!
– А вы менялись, или были такими всегда? – опять спросила я.
– Менялись, но только внутри, если ты это имела в виду, – ответила Вэя.
Над нашими головами пролетела огромная, сумасшедше яркая, разноцветная птица... На её голове сверкала корона из блестящих оранжевых «перьев», а крылья были длинные и пушистые, как будто она носила на себе разноцветное облако. Птица села на камень и очень серьёзно уставилась в нашу сторону...
– А что это она нас так внимательно рассматривает? – поёжившись, спросила Стелла, и мне показалось, что у неё в голове сидел другой вопрос – «обедала ли уже эта «птичка» сегодня?»...
Птица осторожно прыгнула ближе. Стелла пискнула и отскочила. Птица сделала ещё шаг... Она была раза в три крупнее Стеллы, но не казалась агрессивной, а скорее уж любопытной.
– Я что, ей понравилась, что ли? – надула губки Стелла. – Почему она не идёт к вам? Что она от меня хочет?..
Было смешно наблюдать, как малышка еле сдерживается, чтобы не пуститься пулей отсюда подальше. Видимо красивая птица не вызывала у неё особых симпатий...
Вдруг птица развернула крылья и от них пошло слепящее сияние. Медленно-медленно над крыльями начал клубиться туман, похожий на тот, который развевался над Вэйей, когда мы увидели её первый раз. Туман всё больше клубился и сгущался, становясь похожим на плотный занавес, а из этого занавеса на нас смотрели огромные, почти человеческие глаза...
– Ой, она что – в кого-то превращается?!.. – взвизгнула Стелла. – Смотрите, смотрите!..
Смотреть и правда было на что, так как «птица» вдруг стала «деформироваться», превращаясь то ли в зверя, с человеческими глазами, то ли в человека, со звериным телом...
– Что-о это? – удивлённо выпучила свои карие глазки моя подружка. – Что это с ней происходит?..
А «птица» уже выскользнула из своих крыльев, и перед нами стояло очень необычное существо. Оно было похоже на полуптицу-получеловека, с крупным клювом и треугольным человеческим лицом, очень гибким, как у гепарда, телом и хищными, дикими движениями... Она была очень красивой и, в то же время, очень страшной.
– Это Миард. – представила существо Вэя. – Если хотите, он покажет вам «живность», как вы говорите.
У существа, по имени Миард, снова начали появляться сказочные крылья. И он ими приглашающе махнул в нашу сторону.
– А почему именно он? Разве ты очень занята, «звёздная» Вэя?
У Стеллы было очень несчастное лицо, потому что она явно боялась это странное «красивое страшилище», но признаться в этом ей, по-видимому, не хватало духу. Думаю, она скорее бы пошла с ним, чем смогла бы признаться, что ей было просто-напросто страшно... Вэя, явно прочитав Стеллины мысли, тут же успокоила:
– Он очень ласковый и добрый, он понравится вам. Вы ведь хотели посмотреть живое, а именно он и знает это лучше всех.
Миард осторожно приблизился, как будто чувствуя, что Стелла его боится... А мне на этот раз почему-то совершенно не было страшно, скорее наоборот – он меня дико заинтересовал.
Он подошёл в плотную к Стелле, в тот момент уже почти пищавшей внутри от ужаса, и осторожно коснулся её щеки своим мягким, пушистым крылом... Над рыжей Стеллиной головкой заклубился фиолетовый туман.
– Ой, смотри – у меня так же, как у Вэйи!.. – восторженно воскликнула удивлённая малышка. – А как же это получилось?.. О-о-ой, как красиво!.. – это уже относилось к появившейся перед нашим взором новой местности с совершенно невероятными животными.
Мы стояли на холмистом берегу широкой, зеркальной реки, вода в которой была странно «застывшей» и, казалось, по ней можно было спокойно ходить – она совершенно не двигалась. Над речной поверхностью, как нежный прозрачный дымок, клубился искрящийся туман.
Как я наконец-то догадалась, этот «туман, который мы здесь видели повсюду, каким-то образом усиливал любые действия живущих здесь существ: открывал для них яркость видения, служил надёжным средством телепортации, вообще – помогал во всём, чем бы в тот момент эти существа не занимались. И думаю, что использовался для чего-то ещё, намного, намного большего, чего мы пока ещё не могли понять...
Река извивалась красивой широкой «змеёй» и, плавно уходя в даль, пропадала где-то между сочно-зелёными холмами. А по обоим её берегам гуляли, лежали и летали удивительные звери... Это было настолько красиво, что мы буквально застыли, поражённые этим потрясающим зрелищем...
Животные были очень похожи на невиданных царственных драконов, очень ярких и гордых, как будто знающих, насколько они были красивыми... Их длиннющие, изогнутые шеи сверкали оранжевым золотом, а на головах красными зубцами алели шипастые короны. Царские звери двигались медленно и величественно, при каждом движении блистая своими чешуйчатыми, перламутрово-голубыми телами, которые буквально вспыхивали пламенем, попадая под золотисто-голубые солнечные лучи.
– Красоти-и-и-ще!!! – в восторге еле выдохнула Стелла. – А они очень опасные?
– Здесь не живут опасные, у нас их уже давно нет. Я уже не помню, как давно... – прозвучал ответ, и тут только мы заметили, что Вэйи с нами нет, а обращается к нам Миард...
Стелла испуганно огляделась, видимо не чувствуя себя слишком комфортно с нашим новым знакомым...
– Значит опасности у вас вообще нет? – удивилась я.
– Только внешняя, – прозвучал ответ. – Если нападут.
– А такое тоже бывает?
– Последний раз это было ещё до меня, – серьёзно ответил Миард.
Его голос звучал у нас в мозгу мягко и глубоко, как бархат, и было очень непривычно думать, что это общается с нами на нашем же «языке» такое странное получеловеческое существо... Но мы наверное уже слишком привыкли к разным-преразным чудесам, потому что уже через минуту свободно с ним общались, полностью забыв, что это не человек.
– И что – у вас никогда не бывает никаких-никаких неприятностей?!. – недоверчиво покачала головкой малышка. – Но тогда вам ведь совсем не интересно здесь жить!..
В ней говорила настоящая, неугасающая Земная «тяга к приключениям». И я её прекрасно понимала. Но вот Миарду, думаю, было бы очень сложно это объяснить...
– Почему – не интересно? – удивился наш «проводник», и вдруг, сам себя прервав, показал в верх. – Смотрите – Савии!!!
Мы взглянули на верх и остолбенели.... В светло-розовом небе плавно парили сказочные существа!.. Они были совершенно прозрачны и, как и всё остальное на этой планете, невероятно красочны. Казалось, что по небу летели дивные, сверкающие цветы, только были они невероятно большими... И у каждого из них было другое, фантастически красивое, неземное лицо.
– О-ой.... Смотри-и-те... Ох, диво како-о-е... – почему-то шёпотом произнесла, совершенно ошалевшая Стелла.
По-моему, я никогда не видела её настолько потрясённой. Но удивиться и правда было чему... Ни в какой, даже самой буйной фантазии, невозможно было представить таких существ!.. Они были настолько воздушными, что казалось, их тела были сотканы из блистающего тумана... Огромные крылья-лепестки плавно колыхались, распыляя за собой сверкающую золотую пыль... Миард что-то странно «свистнул», и сказочные существа вдруг начали плавно спускаться, образуя над нами сплошной, вспыхивающий всеми цветами их сумасшедшей радуги, огромный «зонт»... Это было так красиво, что захватывало дух!..
Первой к нам «приземлилась» перламутрово-голубая, розовокрылая Савия, которая сложив свои сверкающие крылья-лепестки в «букет», начала с огромным любопытством, но безо всякой боязни, нас разглядывать... Невозможно было спокойно смотреть на её причудливую красоту, которая притягивала, как магнит и хотелось любоваться ею без конца...
– Не смотрите долго – Савии завораживают. Вам не захочется отсюда уходить. Их красота опасна, если не хотите себя потерять, – тихо сказал Миард.
– А как же ты говорил, что здесь ничего опасного нет? Значит это не правда? – тут же возмутилась Стелла.
– Но это же не та опасность, которую нужно бояться или с которой нужно воевать. Я думал вы именно это имели в виду, когда спросили, – огорчился Миард.
– Да ладно! У нас, видимо, о многом понятия будут разными. Это нормально, правда ведь? – «благородно» успокоила его малышка. – А можно с ними поговорить?
– Говорите, если сможете услышать. – Миард повернулся к спустившейся к нам, чудо-Савии, и что-то показал.
Дивное существо заулыбалось и подошло к нам ближе, остальные же его (или её?..) друзья всё также легко парили прямо над нами, сверкая и переливаясь в ярких солнечных лучах.
– Я Лилис...лис...ис...– эхом прошелестел изумительный голос. Он был очень мягким, и в то же время очень звонким (если можно соединить в одно такие противоположные понятия).
– Здравствуй, красивая Лилис. – радостно приветствовала существо Стелла. – Я – Стелла. А вот она – Светлана. Мы – люди. А ты, мы знаем, Савия. Ты откуда прилетела? И что такое Савия? – вопросы опять сыпались градом, но я даже не попыталась её остановить, так как это было совершенно бесполезно... Стелла просто «хотела всё знать!». И всегда такой оставалась.
Лилис подошла к ней совсем близко и начала рассматривать Стеллу своими причудливыми, огромными глазами. Они были ярко малиновые, с золотыми крапинками внутри, и сверкали, как драгоценные камни. Лицо этого чудо-существа выглядело удивительно нежным и хрупким, и имело форму лепестка нашей земной лилии. «Говорила» она, не раскрывая рта, в то же время улыбаясь нам своими маленькими, круглыми губами... Но, наверное, самыми удивительными у них были волосы... Они были очень длинными, почти достигали края прозрачного крыла, абсолютно невесомыми и, не имея постоянного цвета, всё время вспыхивали самыми разными и самыми неожиданными блестящими радугами... Прозрачные тела Савий были бесполы (как тело маленького земного ребёнка), и со спины переходили в «лепестки-крылья», что и вправду делало их похожими на огромные яркие цветы...
– Мы прилетели с гор-ор... – опять прозвучало странное эхо.
– А может ты нам быстрее расскажешь? – попросила Миарда нетерпеливая Стелла. – Кто они?
– Их привезли из другого мира когда-то. Их мир умирал, и мы хотели их спасти. Сперва думали – они смогут жить со всеми, но не смогли. Они живут очень высоко в горах, туда никто не может попасть. Но если долго смотреть им в глаза – они заберут с собой... И будешь жить с ними.
Стелла поёжилась и чуть отодвинулась от стоявшей рядом Лилис... – А что они делают, когда забирают?
– Ничего. Просто живут с теми, кого забирают. Наверно у них в мире было по-другому, а сейчас они делают это просто по-привычке. Но для нас они очень ценны – они «чистят» планету. Никто никогда не болел после того, как они пришли.
– Значит, вы их спасли не потому, что жалели, а потому, что они вам были нужны?!.. А разве это хорошо – использовать? – я испугалась, что Миард обидится (как говорится – в чужую хату с сапогами не лезь...) и сильно толкнула Стеллу в бок, но она не обратила на меня ни какого внимания, и теперь уже повернулась к Савии. – А вам нравится здесь жить? Вы грустите по своей планете?
– Нет-ет... Здесь красиво-сиво-иво...– прошелестел тот же мягкий голос. – И хорошо-ошо...
Лилис неожиданно подняла один из своих сверкающих «лепестков» и нежно погладила Стеллу по щеке.
– Малыш-ка... Хорошая-шая-ая... Стелла-ла-а... – и у Стеллы над головой второй раз засверкал туман, но на этот раз он был разноцветным...
Лилис плавно махнула прозрачными крыльями-лепестками и начала медленно подниматься, пока не присоединилась к своим. Савии заволновались, и вдруг, очень ярко вспыхнув, исчезли...
– А куда они делись? – удивилась малышка.
– Они ушли. Вот, посмотри... – и Миард показал на уже очень далеко, в стороне гор, плавно паривших в розовом небе, освещённых солнцем дивных существ. – Они пошли домой...
Неожиданно появилась Вэя...
– Вам пора, – грустно сказала «звёздная» девочка. – Вам нельзя так долго здесь находиться. Это тяжело.
– Ой, но мы же ещё ничего ничего не успели увидеть! – огорчилась Стелла. – А мы можем ещё сюда вернуться, милая Вэя? Прощай добрый Миард! Ты хороший. Я к тебе обязательно вернусь! – как всегда, обращаясь ко всем сразу, попрощалась Стелла.
Вэя взмахнула ручкой, и мы снова закружились в бешеном водовороте сверкающих материй, через короткое (а может только казалось коротким?) мгновение «вышвырнувших» нас на наш привычный Ментальный «этаж»...
– Ох, как же там интересно!.. – в восторге запищала Стелла.
Казалось, она готова была переносить самые тяжёлые нагрузки, только бы ещё раз вернуться в так полюбившийся ей красочный Вэйин мир. Вдруг я подумала, что он и вправду должен был ей нравиться, так как был очень похож на её же собственный, который она любила себе создавать здесь, на «этажах»...
У меня же энтузиазма чуточку поубавилось, потому что я уже увидела для себя эту красивую планету, и теперь мне зверски хотелось что-нибудь ещё!.. Я почувствовала тот головокружительный «вкус неизвестного», и мне очень захотелось это повторить... Я уже знала, что этот «голод» отравит моё дальнейшее существование, и что мне всё время будет этого не хватать. Таким образом, желая в дальнейшем оставаться хоть чуточку счастливым человеком, я должна была найти какой-то способ, чтобы «открыть» для себя дверь в другие миры... Но тогда я ещё едва ли понимала, что открыть такую дверь не так-то просто... И, что пройдёт ещё много зим, пока я буду свободно «гулять», куда захочу, и что откроет для меня эту дверь кто-то другой... И этим другим будет мой удивительный муж.
– Ну и что будем дальше делать? – вырвала меня из моих мечтаний Стелла.
Она была расстроенной и грустной, что не удалось увидеть больше. Но я была очень рада, что она опять стала сама собой и теперь я была совершенно уверена, что с этого дня она точно перестанет хандрить и будет снова готова к любым новым «приключениям».
– Ты меня прости, пожалуйста, но я наверное уже сегодня ничего больше делать не буду... – извиняясь, сказала я. – Но спасибо тебе большое, что помогла.
Стелла засияла. Она очень любила чувствовать себя нужной, поэтому, я всегда старалась ей показать, как много она для меня значит (что было абсолютной правдой).
– Ну ладно. Пойдём куда-нибудь в другой раз, – благодушно согласилась она.
Думаю, она, как и я, была чуточку измождённой, только, как всегда, старалась этого не показать. Я махнула ей рукой... и оказалась дома, на своей любимой софе, с кучей впечатлений, которые теперь спокойно нужно было осмыслить, и медленно, не спеша «переварить»...

К моим десяти годам я очень сильно привязалась к своему отцу.
Я его обожала всегда. Но, к сожалению, в мои первые детские годы он очень много разъезжал и дома бывал слишком редко. Каждый проведённый с ним в то время день для меня был праздником, который я потом долго вспоминала, и по крупиночкам собирала все сказанные папой слова, стараясь их сохранить в своей душе, как драгоценный подарок.
С малых лет у меня всегда складывалось впечатление, что папино внимание я должна заслужить. Не знаю, откуда это взялось и почему. Никто и никогда мне не мешал его видеть или с ним общаться. Наоборот, мама всегда старалась нам не мешать, если видела нас вдвоём. А папа всегда с удовольствием проводил со мной всё своё, оставшееся от работы, свободное время. Мы ходили с ним в лес, сажали клубнику в нашем саду, ходили на реку купаться или просто разговаривали, сидя под нашей любимой старой яблоней, что я любила делать почти больше всего.

В лесу за первыми грибами...

На берегу реки Нямунас (Неман)

Папа был великолепным собеседником, и я готова была слушать его часами, если попадалась такая возможность... Наверное просто его строгое отношение к жизни, расстановка жизненных ценностей, никогда не меняющаяся привычка ничего не получать просто так, всё это создавало для меня впечатление, что его я тоже должна заслужить...
Я очень хорошо помню, как ещё совсем маленьким ребёнком висла у него на шее, когда он возвращался из командировок домой, без конца повторяя, как я его люблю. А папа серьёзно смотрел на меня и отвечал: «Если ты меня любишь, ты не должна мне это говорить, но всегда должна показать…»
И именно эти его слова остались для меня неписанным законом на всю мою оставшуюся жизнь... Правда, наверное, не всегда у меня очень хорошо получалось – «показать», но старалась я честно всегда.
Да и вообще, за всё то, кем я являюсь сейчас, я обязана своему отцу, который, ступенька за ступенькой, лепил моё будущее «Я», никогда не давая никаких поблажек, несмотря на то, сколь беззаветно и искренне он меня любил. В самые трудные годы моей жизни отец был моим «островом спокойствия», куда я могла в любое время вернуться, зная, что меня там всегда ждут.
Сам проживший весьма сложную и бурную жизнь, он хотел быть уверенным наверняка, что я смогу за себя постоять в любых неблагоприятных для меня, обстоятельствах и не сломаюсь от каких бы то ни было жизненных передряг.
Вообще-то, могу от всего сердца сказать, что с родителями мне очень и очень повезло. Если бы они были бы чуточку другими, кто знает, где бы сейчас была я, и была ли бы вообще...
Думаю также, что судьба свела моих родителей не просто так. Потому, что встретиться им было вроде бы абсолютно невозможно...
Мой папа родился в Сибири, в далёком городе Кургане. Сибирь не была изначальным местом жительства папиной семьи. Это явилось решением тогдашнего «справедливого» советского правительства и, как это было принято всегда, обсуждению не подлежало...
Так, мои настоящие дедушка и бабушка, в одно прекрасное утро были грубо выпровожены из своего любимого и очень красивого, огромного родового поместья, оторваны от своей привычной жизни, и посажены в совершенно жуткий, грязный и холодный вагон, следующий по пугающему направлению – Сибирь…
Всё то, о чём я буду рассказывать далее, собрано мною по крупицам из воспоминаний и писем нашей родни во Франции, Англии, а также, из рассказов и воспоминаний моих родных и близких в России, и в Литве.
К моему большому сожалению, я смогла это сделать уже только после папиной смерти, спустя много, много лет...
С ними была сослана также дедушкина сестра Александра Оболенская (позже – Alexis Obolensky) и, добровольно поехавшие, Василий и Анна Серёгины, которые последовали за дедушкой по собственному выбору, так как Василий Никандрович долгие годы был дедушкиным поверенным во всех его делах и одним из самых его близких друзей.

Aлександра (Alexis) Оболенская Василий и Анна Серёгины

Наверное, надо было быть по-настоящему ДРУГОМ, чтобы найти в себе силы сделать подобный выбор и поехать по собственному желанию туда, куда ехали, как едут только на собственную смерть. И этой «смертью», к сожалению, тогда называлась Сибирь...
Мне всегда было очень грустно и больно за нашу, такую гордую, но так безжалостно большевистскими сапогами растоптанную, красавицу Сибирь!.. Её, точно так же, как и многое другое, «чёрные» силы превратили в проклятое людьми, пугающее «земное пекло»… И никакими словами не рассказать, сколько страданий, боли, жизней и слёз впитала в себя эта гордая, но до предела измученная, земля... Не потому ли, что когда-то она была сердцем нашей прародины, «дальновидные революционеры» решили очернить и погубить эту землю, выбрав именно её для своих дьявольских целей?... Ведь для очень многих людей, даже спустя много лет, Сибирь всё ещё оставалась «проклятой» землёй, где погиб чей-то отец, чей-то брат, чей-то сын… или может быть даже вся чья-то семья.
Моя бабушка, которую я, к моему большому огорчению, никогда не знала, в то время была беременна папой и дорогу переносила очень тяжело. Но, конечно же, помощи ждать ниоткуда не приходилось... Так молодая княжна Елена, вместо тихого шелеста книг в семейной библиотеке или привычных звуков фортепиано, когда она играла свои любимые произведения, слушала на этот раз лишь зловещий стук колёс, которые как бы грозно отсчитывали оставшиеся часы её, такой хрупкой, и ставшей настоящим кошмаром, жизни… Она сидела на каких-то мешках у грязного вагонного окна и неотрывно смотрела на уходящие всё дальше и дальше последние жалкие следы так хорошо ей знакомой и привычной «цивилизации»...
Дедушкиной сестре, Александре, с помощью друзей, на одной из остановок удалось бежать. По общему согласию, она должна была добраться (если повезёт) до Франции, где на данный момент жила вся её семья. Правда, никто из присутствующих не представлял, каким образом она могла бы это сделать, но так как это была их единственная, хоть и маленькая, но наверняка последняя надежда, то отказаться от неё было слишком большой роскошью для их совершенно безвыходного положения. Во Франции в тот момент находился также и муж Александры – Дмитрий, с помощью которого они надеялись, уже оттуда, попытаться помочь дедушкиной семье выбраться из того кошмара, в который их так безжалостно швырнула жизнь, подлыми руками озверевших людей...
По прибытию в Курган, их поселили в холодный подвал, ничего не объясняя и не отвечая ни на какие вопросы. Через два дня какие-то люди пришли за дедушкой, и заявили, что якобы они пришли «эскортировать» его в другой «пункт назначения»... Его забрали, как преступника, не разрешив взять с собой никаких вещей, и не изволив объяснить, куда и на сколько его везут. Больше дедушку не видел никто и никогда. Спустя какое-то время, неизвестный военный принёс бабушке дедовы личные вещи в грязном мешке из под угля... не объяснив ничего и не оставив никакой надежды увидеть его живым. На этом любые сведения о дедушкиной судьбе прекратились, как будто он исчез с лица земли без всяких следов и доказательств...
Истерзанное, измученное сердце бедной княжны Елены не желало смириться с такой жуткой потерей, и она буквально засыпала местного штабного офицера просьбами о выяснении обстоятельств гибели своего любимого Николая. Но «красные» офицеры были слепы и глухи к просьбам одинокой женщины, как они её звали – «из благородных», которая являлась для них всего лишь одной из тысяч и тысяч безымянных «номерных» единиц, ничего не значащих в их холодном и жестоком мире…Это было настоящее пекло, из которого не было выхода назад в тот привычный и добрый мир, в котором остался её дом, её друзья, и всё то, к чему она с малых лет была привычна, и что так сильно и искренне любила... И не было никого, кто мог бы помочь или хотя бы дал малейшую надежду выжить.
Серёгины пытались сохранять присутствие духа за троих, и старались любыми способами поднять настроение княжны Елены, но она всё глубже и глубже входила в почти что полное оцепенение, и иногда сидела целыми днями в безразлично-замороженном состоянии, почти не реагируя на попытки друзей спасти её сердце и ум от окончательной депрессии. Были только две вещи, которые ненадолго возвращали её в реальный мир – если кто-то заводил разговор о её будущем ребёнке или, если приходили любые, хоть малейшие, новые подробности о предполагаемой гибели её горячо любимого Николая. Она отчаянно желала узнать (пока ещё была жива), что же по-настоящему случилось, и где находился её муж или хотя бы где было похоронено (или брошено) его тело.
К сожалению, не осталось почти никакой информации о жизни этих двух мужественных и светлых людей, Елены и Николая де Роган-Гессе-Оболенских, но даже те несколько строчек из двух оставшихся писем Елены к её невестке – Александре, которые каким-то образом сохранились в семейных архивах Александры во Франции, показывают, как глубоко и нежно любила своего пропавшего мужа княжна. Сохранилось всего несколько рукописных листов, некоторые строчки которых, к сожалению, вообще невозможно разобрать. Но даже то, что удалось – кричит глубокой болью о большой человеческой беде, которую, не испытав, нелегко понять и невозможно принять.

12 апреля, 1927 года. Из письма княжны Елены к Александре (Alix) Оболенской:
«Сегодня очень устала. Вернулась из Синячихи совершенно разбитой. Вагоны забиты людьми, даже везти скот в них было бы стыдно………………………….. Останавливались в лесу – там так вкусно пахло грибами и земляникой... Трудно поверить, что именно там убивали этих несчастных! Бедная Эллочка (имеется в виду великая княгиня Елизавета Фёдоровна, которая являлась роднёй моего дедушки по линии Гессе) была убита здесь рядом, в этой жуткой Староселимской шахте… какой ужас! Моя душа не может принять такое. Помнишь, мы говорили: «пусть земля будет пухом»?.. Великий Боже, как же может быть пухом такая земля?!..
О, Аlix, моя милая Alix! Как же можно свыкнуться с таким ужасом? ...................... ..................... я так устала просить и унижаться… Всё будет совершенно бесполезно, если ЧК не согласится послать запрос в Алапаевск .................. Я никогда не узнаю где его искать, и никогда не узнаю, что они с ним сотворили. Не проходит и часа, чтобы я не думала о таком родном для меня лице... Какой это ужас представлять, что он лежит в какой-то заброшенной яме или на дне рудника!.. Как можно вынести этот каждодневный кошмар, зная, что уже не увижу его никогда?!.. Так же, как никогда не увидит мой бедный Василёк (имя, которое было дано при рождении моему папе)... Где же предел жестокости? И почему они называют себя людьми?..
Милая, добрая моя Alix, как же мне тебя не хватает!.. Хоть бы знать, что с тобою всё в порядке, и что дорогой твоей душе Дмитрий не покидает тебя в эти трудные минут .............................................. Если б у меня оставалась хоть капелька надежды найти моего родного Николая, я бы, кажется, вынесла всё. Душа вроде бы притерпелась к этой страшной потере, но до сих пор очень болит… Всё без него другое и такое пустынное».

18 мая, 1927 года. Отрывок из письма княжны Елены к Александре (Аlix) Оболенской:
«Опять приходил тот же милый доктор. Я никак не могу ему доказать, что у меня просто нет больше сил. Он говорит, что я должна жить ради маленького Василька... Да так ли это?.. Что он найдёт на этой страшной земле, мой бедный малыш? ..................................... Кашель возобновился, иногда становится невозможно дышать. Доктор всё время оставляет какие-то капли, но мне совестно, что я не могу его никак отблагодарить. ..................................... Иногда мне снится наша любимая комната. И мой рояль… Боже, как же это всё далеко! Да и было ли всё это вообще? ............................... и вишни в саду, и наша нянюшка, такая ласковая и добрая. Где всё это теперь? ................................ (в окно?) не хочется смотреть, оно всё в копоти и видны только грязные сапоги… Ненавижу сырость».

Моя бедная бабушка, от сырости в комнате, которая даже летом не прогревалась, вскоре заболела туберкулёзом. И, видимо ослабленная от перенесённых потрясений, голодания и болезни, при родах скончалась, так и не увидев своего малыша, и не найдя (хотя бы!) могилы его отца. Буквально перед смертью она взяла слово у Серёгиных, что они, как бы это для них не было трудно, отвезут новорождённого (если он, конечно же, выживет) во Францию, к дедушкиной сестре. Что, в то дикое время обещать, конечно же, было почти что «неправильно», так как сделать это никакой реальной возможности у Серёгиных, к сожалению, не было... Но они, всё же, обещали ей, чтобы хоть как-то облегчить последние минуты её, так зверски загубленной, совсем ещё молодой жизни, и чтобы её измученная болью душа могла, хоть с маленькой на то надеждой, покинуть этот жестокий мир... И даже зная, что сделают всё возможное, чтобы сдержать данное Елене слово, Серёгины всё же в душе не очень-то верили, что им когда-нибудь удастся всю эту сумасшедшую идею воплотить в жизнь...

Итак, в 1927 году в городе Кургане, в сыром, нетопленом подвале родился маленький мальчик, и звали его принц Василий Николаевич де Роган-Гессе-Оболенский, Лорд Санбурский (de Rohan-Hesse-Obolensky, Lord of Sanbury)... Он был единственным сыном герцога де’Роган-Гессе-Оболенского и княжны Елены Лариной.
Тогда он ещё не мог понять, что остался на этом свете совершенно один и, что его хрупкая жизнь теперь полностью зависела от доброй воли человека по имени Василий Серёгин…
И ещё этот малыш также не знал, что по отцовской линии, ему подарено было потрясающе «цветастое» Родовое Дерево, которое его далёкие предки сплели для него, как бы заранее подготовив мальчика для свершения каких-то особенных, «великих» дел… и, тем самым, возложив на его, тогда ещё совсем хрупкие плечи, огромную ответственность перед теми, кто когда-то так усердно плёл его «генетическую нить», соединяя свои жизни в одно сильное и гордое дерево…
Он был прямым потомком великих Меровингов, родившимся в боли и нищете, окружённый смертью своих родных и безжалостной жестокостью уничтоживших их людей… Но это не меняло того, кем по-настоящему был этот маленький, только что появившийся на свет, человек.
А начинался его удивительный род с 300-го (!) года, с Меровингского короля Конона Первого (Соnan I). (Это подтверждается в рукописном четырёхтомнике – книге-манускрипте знаменитого французского генеалога Norigres, которая находится в нашей семейной библиотеке во Франции). Его Родовое Дерево росло и разрасталось, вплетая в свои ветви такие имена, как герцоги Роганы (Rohan) во Франции, маркизы Фарнезе (Farnese) в Италии, лорды Страффорды (Strafford) в Англии, русские князья Долгорукие, Одоевские… и многие, многие другие, часть которых не удалось проследить даже самым высококвалифицированным в мире специалистам-генеалогам в Великобритании (Rоyal College of Arms), которые в шутку говорили, что это самое «интернациональное» родовое дерево, которое им когда-либо приходилось составлять.
И думается мне, что эта «мешанина» тоже не происходила так уж случайно… Ведь, все, так называемые, благородные семьи имели очень высококачественную генетику, и правильное её смешение могло положительно повлиять на создание очень высококачественного генетического фундамента сущности их потомков, коим, по счастливым обстоятельствам, и являлся мой отец.
Видимо, смешение «интернациональное» давало намного лучший генетический результат, чем смешение чисто «семейное», которое долгое время было почти что «неписаным законом» всех европейских родовитых семей, и очень часто кончалось потомственной гемофилией...
Но каким бы «интернациональным» ни был физический фундамент моего отца, его ДУША (и это я могу с полной на то ответственностью сказать) до конца его жизни была по-настоящему Русской, несмотря на все, даже самые потрясающие, генетические соединения...
Но вернёмся в Сибирь, где этот, родившийся в подвале, «маленький принц», для того, чтобы просто-напросто выжить, по согласию широкой и доброй души Василия Никандровича Серёгина, стал в один прекрасный день просто Серёгиным Василием Васильевичем, гражданином Советского Союза… Коим и прожил всю свою сознательную жизнь, умер, и был похоронен под надгробной плитой: «Семья Серёгиных», в маленьком литовском городке Алитус, вдали от своих фамильных замков, о которых никогда так и не слыхал...

Я узнала всё это, к сожалению, только в 1997 году, когда папы уже не было в живых. Меня пригласил на остров Мальта мой кузен, принц Пьер де Роган-Бриссак (Prince Pierre de Rohan-Brissac), который очень давно меня искал, и он же поведал мне, кем по-настоящему являюсь я и моя семья. Но об этом я расскажу намного позже.
А пока, вернёмся туда, где в 1927 году, у добрейшей души людей – Анны и Василия Серёгиных, была только одна забота – сдержать слово, данное умершим друзьям, и, во что бы то ни стало, вывезти маленького Василька из этой, «проклятой Богом и людьми» земли в хоть сколько-то безопасное место, а позже, попытаться выполнить своё обещание и доставить его в далёкую и им совершенно незнакомую, Францию... Так они начали свое нелёгкое путешествие, и, с помощью тамошних связей и друзей, вывезли моего маленького папу в Пермь, где, насколько мне известно, прожили несколько лет.
Дальнейшие «скитания» Серёгиных кажутся мне сейчас абсолютно непонятными и вроде бы нелогичными, так как создавалось впечатление, что Серёгины какими-то «зигзагами» кружили по России, вместо того, чтобы ехать прямиком в нужное им место назначения. Но наверняка, всё было не так просто, как мне кажется сейчас, и я совершенно уверена, что на их странное передвижение были тысячи очень серьёзных причин...
Потом на их пути оказалась Москва (в которой у Серёгиных жила какая-то дальняя родня), позже – Вологда, Тамбов, и последним, перед отъездом из родной России для них оказался Талдом, из которого (только через долгих и очень непростых пятнадцать лет после рождения моего папы) им наконец-то удалось добраться до незнакомой красавицы Литвы… что было всего лишь половиной пути к далёкой Франции...
(Я искренне благодарна Талдомской группе Русского Общественного Движения «Возрождение. Золотой Век», и лично господину Витольду Георгиевичу Шлопаку, за неожиданный и очень приятный подарок – нахождение фактов, подтверждающих пребывание семьи Серёгиных в городе Талдоме с 1938 по 1942 год. По этим данным, они проживали на улице Кустарной, дом 2а, недалеко от которой Василий посещал среднюю школу. Анна Фёдоровна работала машинисткой в редакции районной газеты «Коллективный труд» (сейчас – «Заря»), а Василий Никандрович был бухгалтером в местном заготзерно. Такую вот информацию удалось найти членам Талдомской ячейки Движения, за что им моя огромнейшая благодарность!)
Думаю, что во время своих скитаний Серёгиным приходилось хвататься за любую работу, просто чтобы по-человечески выжить. Время было суровое и на чью-либо помощь они, естественно, не рассчитывали. Чудесное поместье Оболенских осталось в далёком и счастливом прошлом, казавшимся теперь просто невероятно красивой сказкой... Реальность была жестокой и, хочешь не хочешь, с ней приходилось считаться...
В то время уже шла кровавая вторая мировая война. Пересекать границы было очень и очень непросто.
(Я так никогда и не узнала, кто и каким образом помог им перейти линию фронта. Видимо, кто-то из этих трёх людей был очень кому-то нужен, если им всё же удалось со-вершить подобное... И я так же совершенно уверена, что помогал им кто-то достаточно влиятельный и сильный, иначе никоим образом перейти границу в такое сложное время им никогда бы не удалось... Но как бы не доставала я позже свою бедную терпеливую бабушку, ответа на этот вопрос она упорно избегала. К сожалению, мне так и не удалось узнать хоть что-нибудь по этому поводу).
Так или иначе, они всё же оказались в незнакомой Литве... Дедушка (я буду его дальше так называть, так как только его я и знала своим дедушкой) сильно приболел, и им пришлось на время остановиться в Литве. И вот эта-то короткая остановка, можно сказать, и решила их дальнейшую судьбу... А также и судьбу моего отца и всей моей семьи.
Они остановились в маленьком городке Алитус (чтобы не слишком дорого приходилось платить за жильё, так как финансово, к сожалению, им в то время было довольно тяжело). И вот, пока они «осматривались по сторонам», даже не почувствовали, как были полностью очарованы красотой природы, уютом маленького городка и теплом людей, что уже само по себе как бы приглашало хотя бы на время остаться.

А также, несмотря на то, что в то время Литва уже была под пятой «коричневой чумы», она всё же ещё каким-то образом сохраняла свой независимый и воинственный дух, который не успели вышибить из неё даже самые ярые служители коммунизма... И это притягивало Серёгиных даже больше, чем красота местной природы или гостеприимство людей. Вот они и решили остаться «на время»… что получилось – навсегда… Это был уже 1942 год. И Серёгины с сожалением наблюдали, как «коричневый» осьминог национал-социализма всё крепче и крепче сжимал своими щупальцами страну, которая им так полюбилась... Перейдя линию фронта, они надеялись, что из Литвы смогут добраться до Франции. Но и при «коричневой чуме» дверь в «большой мир» для Серёгиных (и, естественно, для моего папы) оказалась закрытой и на этот раз навсегда… Но жизнь продолжалась... И Серёгины начали понемногу устраиваться на своём новом месте пребывания. Им заново приходилось искать работу, чтобы иметь какие-то средства для существования. Но сделать это оказалось не так уж сложно – желающим работать в трудолюбивой Литве всегда находилось место. Поэтому, очень скоро жизнь потекла по привычному им руслу и казалось – снова всё было спокойно и хорошо...
Мой папа начал «временно» ходить в русскую школу (русские и польские школы в Литве не являлись редкостью), которая ему очень понравилась и он категорически не хотел её бросать, потому что постоянные скитания и смена школ влияла на его учёбу и, что ещё важнее – не позволяла завести настоящих друзей, без которых любому нормальному мальчишке очень тяжело было существовать. Мой дедушка нашёл неплохую работу и имел возможность по выходным хоть как-то «отводить душу» в своём обожаемом окружном лесу.

А моя бабушка в то время имела на руках своего маленького новорождённого сынишку и мечтала хотя бы короткое время никуда не двигаться, так как физически чувствовала себя не слишком хорошо и была так же, как и вся её семья, уставшей от постоянных скитаний. Незаметно прошло несколько лет. Война давно кончилась, и жизнь становилась более нормальной во всех отношениях. Мой папа учился всё время на отлично и учителя порочили ему золотую медаль (которую он и получил, окончив ту же самую школу).
Моя бабушка спокойно растила своего маленького сына, а дедушка наконец-то обрёл свою давнишнюю мечту – возможность каждый день «с головой окунаться» в так полюбившийся ему алитуский лес.
Таким образом, все были более или менее счастливы и пока что никому не хотелось покидать этот поистине «божий уголок» и опять пускаться странствовать по большим дорогам. Они решили дать возможность папе закончить так полюбившуюся ему школу, а маленькому бабушкиному сыну Валерию дать возможность как можно больше подрасти, чтобы было легче пускаться в длинное путешествие.
Но незаметно бежали дни, проходили месяцы, заменяясь годами, а Серёгины всё ещё жили на том же самом месте, как бы позабыв о всех своих обещаниях, что, конечно же, не было правдой, а просто помогало свыкнутся с мыслью, что возможно им не удастся выполнить данное княжне Елене слово уже никогда... Все Сибирские ужасы были далеко позади, жизнь стала каждодневно привычной, и Серёгиным иногда казалось, что этого возможно и не было никогда, как будто оно приснилось в каком-то давно забытом, кошмарном сне...

Василий рос и мужал, становясь красивым молодым человеком, и его приёмной матери уже всё чаще казалось, что это её родной сын, так как она по-настоящему очень его любила и, как говорится, не чаяла в нём души. Мой папа звал её матерью, так как правды о своём рождении он пока ещё (по общему договору) не знал, и в ответ любил её так же сильно, как любил бы свою настоящую мать. Это касалось также и дедушки, которого он звал своим отцом, и также искренне, от всей души любил.
Так всё вроде понемногу налаживалось и только иногда проскальзывающие разговоры о далёкой Франции становились всё реже и реже, пока в один прекрасный день не прекратились совсем. Надежды добраться туда никакой не было, и Серёгины видимо решили, что будет лучше, если эту рану никто не станет больше бередить...
Мой папа в то время уже закончил школу, как ему и пророчили – с золотой медалью и поступил заочно в литературный институт. Чтобы помочь семье, он работал в газете «Известия» журналистом, а в свободное от работы время начинал писать пьесы для Русского драматического театра в Литве.

Всё вроде бы было хорошо, кроме одной, весьма болезненной проблемы – так как папа был великолепным оратором (на что у него и вправду, уже по моей памяти, был очень большой талант!), то его не оставлял в покое комитет комсомола нашего городка, желая заполучить его своим секретарём. Папа противился изо всех сил, так как (даже не зная о своём прошлом, о котором Серёгины пока решили ему не говорить) он всей душой ненавидел революцию и коммунизм, со всеми вытекающими из этих «учений» последствиями, и никаких «симпатий» к оным не питал... В школе он, естественно, был пионером и комсомольцем, так как без этого невозможно было в те времена мечтать о поступлении в какой-либо институт, но дальше этого он категорически идти не хотел. А также, был ещё один факт, который приводил папу в настоящий ужас – это участие в карательных экспедициях на, так называемых, «лесных братьев», которые были не кем-то иным, как просто такими же молодыми, как папа, парнями «раскулаченных» родителей, которые прятались в лесах, чтобы не быть увезёнными в далёкую и сильно их пугавшую Сибирь.