Восстание спартакистов

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Файл:Armored Marienwagen II 02.jpg
Тяжёлый полугусеничный бронеавтомобиль Marienwagen II, использовавшийся при подавлении восстания

Восстание спартакистов (спартаковцев) или Январское восстание (нем. Spartakusaufstand; Januaraufstand) — период всеобщей забастовки и вооружённой борьбы в Берлине с 5 по 12 января 1919 года, один из ключевых этапов Ноябрьской революции в Германии. В ходе восстания Коммунистическая партия Германии и левое крыло Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ), настаивавшие на установлении советской республики, противостояли правительству, сформированному Социал-демократической партией Германии, и отрядам фрайкоров, состоявшим из добровольцев, ранее служивших в кайзеровской армии.









Ход восстания

4 января 1919 года правительство Ф. Эберта освобождает Э. Эйхгорна, принадлежавшего к левому крылу НСДПГ, от должности полицай-президента в связи с его ролью в событиях 24 декабря и назначает на этот пост члена СДПГ Ю. Эрнста. Это приводит к совместной демонстрации независимых и КПГ на следующий день. На встрече партийных агитаторов, КПГ решает «что время ещё не пришло для нас выступить как правительство». Они планируют протестовать против увольнения Эйхгорна.

5 января собирается толпа в 150 тысяч человек. Один из их лозунгов: «Долой Эберта и Шейдемана, кровавых собак и могильщиков революции». Люди были на взводе, но лидеры демонстрации не давали определённых указаний.

Лидеры левого крыла НСДПГ и КПГ, а также революционные старейшины, встречаются вместе, но не могут принять решение. Около 6 вечера вооруженные толпы, по собственной инициативе, занимают здание «Форвертс», и некоторые другие СМИ. Г. Носке пишет, что «если бы массы имели сильных лидеров, которые ясно осознавали их цели, вместо пустомель, к полудню этого дня они бы захватили Берлин».

Формируется «Временный Революционный Комитет» из левого крыла независимых, КПГ и революционных старост. Из 70 революционных старост около 4/5 были левыми независимыми и 1/5 членами КПГ. Временный Революционный Комитет решает, путём голосования, «начать борьбу против правительства и продолжать, пока оно не падет», но неудачно.

Центральный комитет КПГ не планировал свержение правительства. Однако после того, как были захвачены здания редакций газет и типографии и восставшие преступили черту применения насилия, ни одна из революционных групп не хотела показаться менее радикальной, чем остальные. Из вождей КПГ первым поддался давлению снизу Карл Либкнехт и выдвинул лозунг свержения правительства, за ним последовала Роза Люксембург, пойдя на поводу у спонтанного движения масс, которые она считала важнейшей силой исторического развития. Лео Йогихес, наоборот, хотел, чтобы партия открыто дистанцировалась от Либкнехта. Карл Радек, находившийся с 19 декабря 1918 в Берлине в качестве представителя большевистского руководства при КПГ, заявил 6 января на заседании центрального комитета, что призывы к свержению правительства неверны, а через три дня потребовал, чтобы партия вышла из этой бесперспективной борьбы[1].

На следующий день, 6 января:

«Рев. Ком. опять призвал к массовой демонстрации. На этот раз ещё больше людей отозвалось. Опять они несли плакаты: „Братья, не стреляйте“ и остались ждать на площади. Часть Революционных Старост вооружилась и призвала к свержению правительства Эберта. Но активисты КПГ не смогли привлечь войска на свою сторону. Даже Народная Морская Дивизия не поддержала вооруженное восстание. Она объявила себя нейтральной. Другие части гарнизона остались лояльными правительству»

Ситуация не является революционной, когда даже наиболее левая часть армии не готова поддержать повстанцев.

К. Шелавин[кто?] пишет:
«Вожди восстания оказались даже не способными вооружить рабочих… 5 и 6 января Э. Эйхгорн настоятельно приказывал оружейному складу не выдавать оружие».

Революционный комитет начинает переговоры с правительством, которое он намеревался свергнуть. Роль посредников выполняет правое крыло НСДПГ, такие, как К. Каутский.

7 января 1919 года Р. Люксембург писала:

"24 часа прошло после атаки правительства Эберта на Эйхгорна. Массы с энтузиазмом отозвались на призыв их лидеров; спонтанно и самостоятельно они добились переназначения Эйхгорна. По собственной инициативе они взяли здание «Форвертса» и захватили буржуазные издательства и Телеграфное Бюро Вольфа. Насколько возможно, они вооружились. Они ждут дальнейших указаний от их лидеров. Однако указаний не последовало.

Правительство поручило Г. Носке, члену Совета народных уполномоченных, ответственному за военную сферу, собрать войска. Носке превращает Далем, пригород Берлина, в военный лагерь противников коммунистической революции.

11 января Носке входит в Берлин во главе 2 000-3 000 солдат и, используя пушки и пулеметы, сперва захватывает здание «Форвертс», а затем полицай-президиум. Р. Люксембург пишет: «Правительственные войска зверски убивали посредников, которые пробовали вести переговоры о сдаче здания „Форвертс“, используя приклады ружей, чтобы избивать их до неузнаваемости. Пленных ставили к стенке и убивали так жестоко, что череп и кусочки мозговой ткани разлетались в разные стороны».

Вечером 15 января 1919 года Р. Люксембург и К. Либкнехт были обнаружены на берлинской квартире, арестованы и переданы добровольческим войскам тяжело вооруженной дивизии. Их допросил командир капитан Вальдемар Пабст, обращавшийся с ними жестоко. В ту же ночь оба пленника были избиты до потери сознания прикладом винтовки рядового Отто Рунге и убиты выстрелами в голову. Либкнехта застрелил лейтенант Рудольф Липман, Люксембург — лейтенант Герман Сушон. В убийстве принимали участие также капитан Хорст фон Пфлюгк-Хартунг, лейтенанты Генрих Штиге, Ульрих фон Ритген, Курт Фогель.

В интервью «Шпигелю» в 1962 году и в его мемуарах Пабст утверждал, что он говорил по телефону с Носке в Канцелярии, и Носке и Эберт одобрили его действия.

Убитые коммунистические лидеры несли существенную долю ответственности за пролитую в январских боях кровь. Либкнехт выдвинул лозунг свержения правительства, Р. Люксембург в своих последних статьях для органа коммунистической партии «Роте Фане» резко выступала против переговоров восставших с правительством. Январское восстание было попыткой путча со стороны радикального меньшинства. Если бы правительство было свергнуто, это привело бы к кровавой гражданской войне и интервенции союзников[2].

12 февраля 1919 был арестован и посажен в Моабит К. Радек. Германские власти обвиняли его в организации спартаковского восстания, однако конкретными документами, подтверждающими его причастность, следствие не располагало. В январе 1920 Радек был освобождён и выехал в Москву.

Причины поражения

Ошибка создания миниатюры: Файл не найден
Участники подавления восстания с эмблемой «мёртвая голова» позируют

Перед тем как их арестовали, Либкнехт и Люксембург успели обсудить причины провала январского восстания.

Либкнехт указывает на следующее: 1) народная морская дивизия, и солдаты вообще не поддержали рабочих Берлина; 2) у рабочих не было сильного руководства; 3) на стороне контрреволюции были все специалисты, деньги буржуазии и отсталые массы.

Роза Люксембург считала, что государственную власть надо брать «снизу вверх», то есть начинать с фабричных советов и заканчивать центральным правительством. В речи «Наша программа и политическая ситуация» от 31 декабря 1918 года она говорила: «Завоевание власти не будет одним ударом. Это будет прогрессией; мы последовательно займем все позиции кап. государства и будем защищать их до последнего. По моему мнению, и других близких товарищей по Партии, экономическая борьба будет ведома рабочими советами. Направление экономической борьбы и её разрастание будут в руках рабочих советов. Советы должны иметь всю власть в государстве». Это, опять, концепция революции «Рабочая демократия» и она не достаточна для вооруженного восстания.

Люксембург также обсуждала причины январского поражения в своей последней статье «Порядок воцарился в Берлине» от 14 января 1919 года: «экономическая борьба, настоящий вулкан который кормит революцию, есть только её начальный этап. И это есть подспудная причина, по которой революционная классовая борьба только в начале». К. Шелавин пишет: «согласно учению Розы Люксембург, как раз экономическая революция должна была занять место политической революции для того, чтобы свержение правительства явилось заключительным актом революционного процесса». Другими словами, по концепции Люксембург, массы ещё не показали свою зрелость на уровне фабрики. Поэтому, они не могли управлять страной. Это, однако, односторонняя, не диалектическая концепция революции. Она предполагает что рабочие смогут управлять производством при капитализме. Ленинская концепция революции предполагает что сначала авангард рабочих возьмет политическую власть, после чего будут созданы условия для самоуправления рабочих.

Ленин объяснял январское поражение следующим образом: 1) международное положение Германии ускорило внутренний политический кризис; 2) это привело к тому, что авангард рабочего класса устремился к власти; 3) однако, у немецких рабочих не было настоящей революционной партии как следствие того, что коммунисты только недавно откололись от реформистов и оппортунистов.

Это мнение подтверждается Оскар Хиппом[кто?]: «Были длинные дискуссии в нашей партии, и особенно в молодёжном движении, о причинах поражения. В ходе этих дискуссий, было почти полное согласие, что Роза Люксембург и Карл Либкнехт не откололись от социал-демократической политики достаточно рано, как это сделало левое крыло РСДРП в 1903 году. В крайнем случае в последние годы перед войной, когда реформизм показывал себя очень четко, левое крыло СДПГ должно было отколоться. Даже если бы не было возможно предотвратить войну, результат ноябрьской революции был бы другим.»

Интересные факты

  • Одним из участников восстания был Герберт Маркузе — будущий теоретик новых левых.
  • Советский делегат Красного Креста в Берлине Карл Радек (Собельсон) принял участие в движении спартаковцев, а потому, вместе с восемнадцатью другими гражданами РСФСР (2 русскими и 16 евреями), был депортирован из Германии.
  • Одним из участников восстания был итальянский коммунист Франческо Мизиано, которого посадили в тюрьму на 10 лет за участие, однако в результате массовых митингов, шествий и избранием его в Парламент Италии по списку ИСП, Мизиано был освобождён.

См. также

Напишите отзыв о статье "Восстание спартакистов"

Примечания

Ссылки

  • Винклер Г. А. Веймар 1918—1933: история первой немецкой демократии. — М.: РОССПЭН, 2013. — 878 с. — 700 экз. — ISBN 978-5-8243-1719-0.

Отрывок, характеризующий Восстание спартакистов

– Вот уж не думала, что кардиналам разрешается говорить дамам комплименты! – с величайшим усилием продолжая улыбаться, выдавила я.
– Кардиналы тоже люди, мадонна, и они умеют отличать прекрасное от простоты... А где же ваша чудесная дочь? Смогу ли я насладиться сегодня двойной красотой?
– Её нет в Венеции, ваше преосвященство. Она с отцом уехала во Флоренцию, навестить её больного кузена.
– Насколько я знаю, в данный момент в вашей семье нет больных. Кто же так внезапно заболел, мадонна Изидора? – в его голосе звучала неприкрытая угроза...
Караффа начал играть открыто. И мне не оставалось ничего, как только встречать опасность лицом к лицу...
– Что вы от меня хотите, Ваше преосвященство? Не проще ли было бы сказать это прямо, избавив нас обоих от этой ненужной, дешёвой игры? Мы достаточно умные люди, чтобы, даже при разности взглядов, могли уважать друг друга.
У меня от ужаса подкашивались ноги, но Караффа этого почему-то не замечал. Он впился в моё лицо пылающим взглядом, не отвечая и не замечая ничего вокруг. Я не могла понять, что происходит, и вся эта опасная комедия всё больше и больше меня пугала... Но тут произошло кое-что совершенно непредвиденное, что-то полностью выходящее за привычные рамки... Караффа подошёл ко мне очень близко, всё так же, не сводя горящих глаз, и почти не дыша, прошептал:
– Ты не можешь быть от Бога... Ты слишком красива! Ты колдунья!!! Женщина не имеет права быть столь прекрасной! Ты от Дьявола!..
И повернувшись, бросился без оглядки из дома, как будто за ним гнался сам Сатана... Я стояла в совершенном шоке, всё ещё ожидая услышать его шаги, но ничего не происходило. Понемногу приходя в себя, и наконец-то сумев расслабить своё одеревеневшее тело, я глубоко вздохнула и... потеряла сознание. Очнулась я на кровати, поимая горячим вином из рук моей милой служанки Кеи. Но тут же, вспомнив о случившемся, вскочила на ноги и начала метаться по комнате, никак не соображая, что же такое предпринять... Время шло, и надо было что-то делать, что-то придумать, чтобы как-то защитить себя и свою семью от этого двуногого чудища. Я точно знала, что теперь всякая игра была кончена, что началась война. Но наши силы, к моему великому сожалению, были очень и очень не равны... Естественно, я могла победить бы его по-своему... могла даже просто остановить его кровожадное сердце. И все эти ужасы сразу бы закончились. Но дело в том, что, даже в свои тридцать шесть лет, я всё ещё оставалась слишком чистой и доброй для убийства... Я никогда не отнимала жизнь, наоборот – очень часто возвращала её. И даже такого страшного человека, каким был Караффа, пока ещё не могла казнить...
На следующее утро раздался сильнейший стук в дверь. Моё сердце остановилось. Я знала – это была инквизиция... Они забрали меня, обвиняя в «словоблудии и чернокнижии, одурманивании честных граждан ложными предсказаниями и ереси»... Это был конец.
Комната, в которую меня поселили, была очень сырой и тёмной, но мне почему-то казалось, что долго я в ней не задержусь. В полдень пришёл Караффа...
– О, прошу прощения, мадонна Изидора, Вам предоставили чужую комнату. Это не для Вас, конечно же.
– К чему вся эта игра, монсеньор? – гордо (как мне казалось) вскинув голову, спросила я. – Я предпочитала бы просто правду, и желала бы знать, в чём по-настоящему меня обвиняют. Моя семья, как вы знаете, очень уважаема и любима в Венеции, и было бы лучше для Вас, если бы обвинения имели под собой истинную почву.
Караффа никогда не узнал, сколько сил мне стоило тогда выглядеть гордой!.. Я прекрасно понимала, что вряд ли кто-нибудь или что-нибудь может мне помочь. Но я не могла допустить, чтобы он увидел мой страх. И поэтому продолжала, пытаясь вывести его из того спокойно-ироничного со-стояния, которое видимо было его своеобразной защитой. И которого совершенно не выносила я.
– Вы соблаговолите мне сообщить, в чём моя вина, или оставите это удовольствие своим верным «вассалам»?!.
– Я не советую Вам кипятиться, мадонна Изидора, – спокойно произнёс Караффа. – Насколько мне известно, вся ваша любимая Венеция знает, что вы – Ведьма. И к тому же, самая сильная, которая когда-то жила. Да Вы ведь этого и не скрывали, не правда ли?
Вдруг я совершенно успокоилась. Да, это было правдой – я никогда не скрывала своих способностей... Я ими гордилась, как и моя мать. Так неужели же теперь, перед этим сумасшедшим фанатиком я предам свою душу и от-кажусь от того, кто я есть?!.
– Вы правы, ваше преосвященство, я Ведьма. Но я не от Дьявола, ни от Бога. Я свободна в своей душе, я – ВЕДАЮ... И Вы никогда не сможете этого у меня отнять. Вы можете только убить меня. Но даже тогда я останусь тем, кем я есть... Только, в том случае, Вы уже никогда меня не увидите...
Я вслепую нанесла слабенький удар... Не было никакой уверенности, что он сработает. Но Караффа вдруг побледнел, и я поняла, что была права. Как бы ни ненавидел женскую половину этот непредсказуемый человек, ко мне у него теплилось странное и опасное чувство, которого я пока ещё не могла точно определить. Но главное – оно было! И только это пока что являлось важным. А разобраться в нём можно было и позже, если сейчас удастся Караффу «поймать» на эту простую женскую приманку... Но я не знала тогда, насколько сильна была воля этого необычного человека... Замешательство исчезло также быстро, как и пришло. Передо мной опять стоял холодный и спокойный кардинал.
– Это было бы огромной потерей для всех, кто ценит красоту, мадонна. Но слишком большая красота бывает опасной, так как она губит чистые души. А уж Ваша-то – точно не оставит никого равнодушным, поэтому будет лучше, если она просто перестанет существовать...
Караффа ушёл. А у меня встали дыбом волосы – настолько сильный он вселял ужас в мою уставшую одинокую душу... Я была одна. Все мои любимые и родные находились где-то по ту сторону этих каменных стен, и я отнюдь не была уверена, что увижу их когда-либо ещё... Моя горячо любимая малышка Анна ютилась во Флоренции у Медичи, и я очень надеялась, что Караффа не знал, где и у кого она находится. Мой муж, который меня обожал, по моей просьбе был с ней и не знал о том, что меня схватили. У меня не было никакой надежды. Я была по-настоящему совсем одна.
С того злосчастного дня начались нескончаемые суды над знаменитой «Венецианской Ведьмой», то бишь – надо мной... Но Венеция была по-настоящему свободным городом и не давала так просто уничтожать своих детей. Инквизиция была ненавидимой всеми, и Караффе приходилось с этим считаться. Поэтому меня судил «верховный трибунал инквизиции», который обвинял меня во всех возможных пороках, о большинстве которых мне никогда не приходилось даже слышать. Единственно светлым, произошедшим за всё это кошмарное время, была неожиданная и очень сильная поддержка друзей, которая вынудила Караффу быть намного более осторожным в своих обвинениях, но это не помогло мне вырваться из его опасных когтей.
Время шло, и я знала, что приходит опасный момент, когда Караффа начнёт атаку. Пока что это был всего лишь «не очень красивый спектакль», который продолжался уже больше года почти что изо дня в день. И это по их понятиям видимо должно было меня как-то успокоить или даже дать какую-то ложную крохотную надежду, что всё это когда-нибудь кончится, и что я возможно даже «счастливо уйду домой»... Меня по какой-то причине «усыпляли», желая, видимо, ударить ещё сильней. Но Караффа ошибался. Я знала, что он всего лишь выжидает. Только пока ещё не знала – чего.
И такой день наконец-то настал... Утром мне объявили, что «так как моё “дело”» является особо-важным, и местная инквизиция не в состоянии его решить, то я посылаюсь в Рим, на светлую волю Папы, чтобы он наконец-то и вынес мне свой «справедливый приговор».
Это был конец... Никто на свете не мог мне помочь, если я попаду в руки Римской инквизиции. Караффа ликовал! Он праздновал победу. Я была почти что мертва.

Так, через неделю во всём своём тёмном «величии» передо мной предстал «святой» город Рим... Не считая красоты дворцов, соборов и церквей, город был очень хмурым и на удивление грязным. А для меня он ещё был и городом моей смерти, так как я знала, что от Караффы здесь не уйти.
Меня поселили в каком-то очень большом дворце, ничего не объясняя, не говоря ни слова. Обслуживала меня немая служанка, что, опять же, не предвещало ничего хорошего. Но одно обстоятельство всё же вселяло «призрачную» надежду – меня поселили в замке, а не прямо в камере для обвиняемых, что могло означать – мне оставят возможность защищаться.
Я ошибалась...
На следующее утро появился Караффа. Он был свежим и очень довольным, что, к сожалению, не предвещало для меня ничего хорошего.
Усевшись в кресло прямо передо мной, но не испросив на это разрешения, Караффа ясно дал этим понять, что хозяин здесь он, а я являюсь всего лишь подсудимой в красивой клетке...
– Надеюсь, Вы легко перенесли дорогу, мадонна Изидора? – нарочито-вежливым тоном произнёс он. – Как Ваши покои? Вам что-нибудь нужно?
– О, да! Я бы хотела вернуться домой! – подыгрывая его тону, шутливо ответила я.
Я знала, что терять мне было практически нечего, так как свою жизнь я уже почти что потеряла. Поэтому, решив не давать Караффе удовольствия меня сломать, я старалась изо всех сил не показывать ему, насколько мне было страшно...
Это не смерть, чего я больше всего боялась. Я боялась даже мысли о том, что я уже никогда не увижу тех, кого так сильно и беззаветно любила – мою семью. Что, вероятнее всего, уже никогда больше не обниму свою маленькую Анну... Не научу её тому, чему учила меня моя мать, и что умела я сама... Что оставляю её полностью беззащитной против зла и боли... И что уже не скажу ей ничего из того, что хотела и что должна была сказать.
Я жалела своего чудесного мужа, которому, я знала, будет очень тяжело перенести потерю меня. Как холодно и пусто будет в его душе!.. А я даже никогда не смогу сказать ему последнее «прощай»...
И больше всего я жалела своего отца, для которого я была смыслом его жизни, его путеводной «звездой», освещавшей его нелёгкий тернистый путь... После «ухода» мамы, я стала для него всем, что ещё оставалось, чтобы учить и надеяться, что в один прекрасный день я стану тем, что он так упорно пытался из меня «слепить»...
Вот чего я боялась. Моя душа рыдала, думая обо всех, кого я так люблю. О тех, кого я теперь оставляла... Но этого было ещё мало. Я знала, что Караффа не даст мне так просто уйти. Я знала, что он непременно заставит меня сильно страдать... Только я ещё не представляла, насколько это страдание будет бесчеловечным...
– Это единственное, чего я не могу Вам предоставить, мадонна Изидора – забыв свой светский тон, резко ответил кардинал.
– Ну, что ж, тогда хотя бы разрешите мне увидеть мою маленькую дочь – холодея внутри от невозможной надежды, попросила я.
– А вот это мы вам обязательно организуем! Только чуточку позже, думаю – размышляя о чём-то своём, довольно произнёс Караффа.
Новость меня ошарашила! У него и насчёт моей маленькой Анны, видимо, был свой план!..