Выхода нет (фильм, 1950)

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Выхода нет
No Way Out
Ошибка создания миниатюры: Файл не найден
Жанр

Фильм нуар
Социальная драма

Режиссёр

Джозеф Манкевич

Продюсер

Дэррил Занук

Автор
сценария

Лессер Сэмюэлс
Джозеф Манкевич

В главных
ролях

Сидни Пуатье
Ричард Уидмарк
Линда Дарнелл

Оператор

Милтон Краснер

Композитор

Альфред Ньюман

Хореограф

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Кинокомпания

Двадцатый век Фокс

Длительность

106 мин

Бюджет

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Сборы

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Страна

США22x20px США

Язык

английский

Год

1950

Предыдущий фильм

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Следующий фильм

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

IMDb

ID 0042792

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
К:Фильмы 1950 года

«Выхода нет» (англ. No Way Out) — американский кинофильм в жанрах нуар и социальная драма, поставленный режиссёром Джозефом Манкевичем, и вышедший на экраны в 1950 году.

Фильм рассказывает о молодом чернокожем враче в муниципальной больнице (первая роль Сидни Пуатье), который сталкивается с расовой нетерпимостью в своём городе, но остаётся верен своему нравственному и врачебному долгу, несмотря на оскорбительное и открыто враждебное отношение к нему со стороны расистски настроенного белого преступника (Ричард Уидмарк).

Фильм относится к субжанру фильмов нуар, посвящённых теме национальных и расовых предрассудков. К этому же направлению принадлежат такие фильмы, как «Перекрёстный огонь» (1947), «Вне закона» (1950), «Колодец» (1951), «Штормовое предупреждение» (1951), «Печать зла» (1958) и «Ставки на завтра» (1959)[1].

В 1951 году Джозеф Манкевич и Лессер Сэмюэлс были удостоены номинации на Оскар за лучший сценарий этого фильма[2].







Сюжет

Молодой чёрный врач, доктор Лютер Брукс (Сидни Пуатье) только что завершил интернатуру в муниципальной больнице и сдал государственный экзамен на получение лицензии, дающей право заниматься самостоятельной врачебной практикой. Однако он считает, что не имеет достаточного опыта и уверенности в своих силах, и потому обратился к руководству с просьбой разрешить ему продолжить работу больнице в качестве младшего врача ещё в течение года, хотя это и не выгодно ему с экономической точки зрения.

Тем временем в тюремный изолятор больницы доставляют двух белых братьев Биддл, Джонни (Дик Пэкстон) и Рэя (Ричард Уидмарк), которые во время ограбления бензоколонки получили ранения в ногу и были задержаны полицейскими. Осмотр производит заступивший на дежурство Лютер. Увидев, что он чёрный, Рэй осыпает его расистскими оскорблениями, однако Лютер спокойно продолжает выполнять свою работу. Он видит, что у Рэя неопасное огнестрельное ранение в ногу, в то время как Джонни находится в тяжёлом бессознательном состоянии. Полагая, что у Джонни опухоль мозга, Лютер проводит ему спинномозговую пункцию, но в этот момент Джонни умирает на глазах у Рэя, который кричит, что чёрный врач специально убил Джонни.

Сразу после этого, Лютер консультируется со своим наставником, главным врачом отделения, доктором Дэниелом Уортоном (Стивен МакНэлли), который всячески поддерживает Лютера, однако допускает, что на данный момент опухоль мозга является только предполагаемой причиной смерти Джонни. Чувствуя, что он должен доказать правильность своего диагноза, Лютер просит провести аутопсию, но Уортон напоминает ему, что по законам штата, они не могут сделать этого без получения согласия со стороны семьи умершего. Лютер и Уортон обращаются к Рэю с просьбой дать согласие на аутопсию, однако тот категорически против того, чтобы его брата резали, и на аргументы врачей, что Джонни скорее всего умер от серьёзной болезни, а не от ранения, Рэй продолжает кричать, что чёрный доктор специально убил его.

Тем временем, глухонемой брат Рэя, Джордж (Гарри Белларвер), в коридоре прочитал по губам разговор Уортона и Лютера о том, что есть сомнения в окончательном установлении причины смерти и передал это Рэю. Когда Лютер заходит к Рэю для очередного осмотра, тот осыпает его проклятиями и угрожает, что друзья Джонни отомстят ему за убийство.

После отказа Рэя Уортон обращается к главному врачу больницы, доктору Сэму Морленду (Стэнли Риджес) с тем, чтобы тот попытался получить заключение коронера на проведение аутопсии. Однако Морленд, который прежде всего обеспокоен проблемами финансирования и материального обеспечения больницы, утверждает, что раздувание скандала вокруг этого случая, который уже попал в газеты, может негативно сказаться на авторитете и экономическом положении больницы. Хотя оба врача выражают своё высокое мнение о Лютере, тем не менее, Морленд отказывается обращаться к коронеру по поводу аутопсии и рекомендует спустить дело на тормозах, чтобы не провоцировать негативную реакцию в обществе по отношению к больнице.

Через некоторое время Лютер извлекает пулю из ноги Рэя. Во время операции Рэй крадёт со стола скальпель, а затем подкладывает его в карман Лютеру. Обнаружив пропажу скальпеля, Лютер вызывает охрану и требует обыскать Рэя, и в этот момент обнаруживает скальпель у себя в кармане.

Уортон говорит Лютеру, что с аутопсией ничего вышло, однако он выяснил, что Джонни был женат, и они направляются за согласием к вдове умершего, Эди (Линда Дарнелл). Она встречает врачей неприветливо и говорит им, что развелась с Джонни полтора года назад, так как не могла жить с его семьёй, которая подыхала в нищем белом районе Бивер Канал. Эди говорит, что презирает этот район и хочет вырваться из него к нормальной жизни. Она говорит, что в районе все ненавидят негров, и будут думать, что негритянский врач убил Джонни. Уортон и Лютер объясняют, что для того чтобы выяснить истинную причину смерти Джонни, и нужно провести вскрытие. Именно потому они просят Эди уговорить Рэя дать согласие на проведение аутопсии, однако она отказывается, говоря, что не хочет в этом участвовать.

Утомленный Лютер приходит домой, где его встречает семья — мать, молодые брат (Осси Дэвис) и сестра (Руби Ди), а также любящая жена Кора (Милдред Джоэнн Смит). Нежно утешая его, она вспоминает, как много он работал, чтобы стать врачом, и он тихо засыпает в её объятиях.

На следующее утро Эди, по видимости из возникшей симпатии к Уортону, приходит в тюремный отсек больницы к Рэю и просит его дать согласие на аутопсию. Однако Рэй отвечает, что Джонни был бы жив, если бы у него был белый доктор, и что Уортон хочет провести аутопсию, чтобы скрыть правду о действиях Лютера. Из разговора становится ясно, что между Рэем и Эди когда-то был роман за спиной у Джонни. Несмотря на то, что Эди не испытывает к Рэю никакой симпатии, ему удаётся уговорить её, чтобы ради Джонни она сходила к владельцу клуба в Бивер Канал Рокки Миллеру (Берт Фрид) и рассказала ему о том, что Джонни был убит чёрным доктором.

Эди в сопровождении глухонемого Джонни идёт в клуб. Узнав о судьбе Джонни, Рокки и его разъярённые приятели разрабатывают план нападения на чёрный квартал города, который они называют «Ниггертаун». Хотя Эди пытается уйти под предлогом того, что ей надо на работу, Рокки заставляет её остаться с ними, утверждая, что это будет ночь Джонни и она должна в ней участвовать.

Тем временем Лютер приезжает в больницу, где от чёрного лифтёра Лефти Джонса (Дотс Джонсон) узнаёт о готовящемся нападении на негритянский квартал со стороны Бивер Канала из-за того, что Лютер якобы убил Джонни. Лефти говорит, что идёт давать отпор нападению. На возражение Лютера — «ты не лучше, чем они», Лефти отвечает — «надо доказать, что мы лучше». Лютер расстаётся с Лефти и звонит Олдерману Томпкинсу, рассчитывая с его помощью предотвратить столкновение.

Тем временем под руководством Лефти собирается большая группа чернокожих парней, в которую входит и брат Лютера. Вооружённая палками и дубинами, агрессивно настроенная группа негров разрабатывает план превентивного нападения на белых. В тот момент, когда белые парни делают розочки из бутылок, вооружаются стальными прутьями и арматурой на складе металлолома, чёрные тихо окружают их и неожиданно нападают, давая начало огромному побоищу с участием десятков человек с обеих сторон. Эди смотрит на происходящее с ужасом, а затем в возникшей неразберихе сбегает.

Десятки жертв столкновения начинают поступать в больницу, и Уортона срочно вызывают на работу. При выходе из дома он встречает Эди, которая находится в состоянии глубокой психологической подавленности. Уортон утешает её и оставляет на попечение своей дружелюбной чёрной служанки Глэдис (Аманда Рандолф), а сам уезжает на работу. В больнице Уортон видит, как Лютер оказывает помощь жертвам с обеих сторон. Несмотря на это, мать одного из раненых белых парней вместо благодарности за лечение плюёт Лютеру в лицо. Лютер сдерживает свои эмоции, но не в силах продолжить работу, уходит.

Вернувшись домой на следующее утро, Уортон видит, как Эди пьёт кофе и мило беседует с Глэдис. Неожиданно появляется жена Лютера Кора, заявляя, что Лютер сдался полиции. Кора рассказывает, что после ухода из больницы Лютер всю ночь размышлял, что ему предпринять, и понял, что единственным способом провести аутопсию Джонни будет добиться обвинения в свой адрес в убийстве Джонни. Уортон уверен, что аутопсия докажет невиновность Лютера и уходит вместе с Эди.

В ожидании результатов аутопсии в офисе коронера собрались Уортон, Лютер с Корой, а также Джордж и Рэй Биддлы в сопровождении тюремного охранника, через некоторое время пришла Эди. По результатам аутопсии коронер подтверждает, что Джонни умер от опухоли мозга, и что Лютер всё сделал совершенно правильно. Уортон, Кора и Эди счастливы, что с Лютера сняты все подозрения, однако разъярённый Рэй кричит и буйствует, утверждая, что врачи сговорились и скрывают правду. Лютер уходит вместе с Корой. Не желая оставаться в Рэем, Эди также собирается уходить. При этом она нежно беседует с Уортоном, который говорит ей, что после этих дел очень устал и уезжает в загородный мотель отдохнуть несколько дней. Услышав этот разговор, Рэй вынашивает план побега и мести. Когда Рэй и Джордж остаются наедине с охранником, Рэй отвлекает его внимание, а Джордж бьёт его сзади по голове, в результате чего тот теряет сознание. С помощью Джорджа Рэй снимает наручники, затем забирает у охранника револьвер, и они сбегают через окно прямо из офиса коронера.

Когда Эди возвращается в свою квартиру, она видит Рэя, у которого во время побега открылось сильное кровотечение, и Джорджа. Рэй несколько раз сильно бьют Эди, подавляя её волю. Затем Рэй заставляет Эди в сопровождении Джорджа выйти на улицу и позвонить домой Лютеру, сказав от имени Уортона, что тот ждёт его у себя дома через полчаса. Звонок застаёт Лютера дома за праздничным столом, однако, он говорит родным, что его срочно вызывает Уортон и уходит.

После возвращения Джорджа и Эди, пьяный, истекающий кровью, обезумевший Рэй вновь гневно заявляет, что убьёт Лютера, после чего они втроём сбегут из города. Он оставляет Эди под присмотром Джорджа, приказывая ей собирать вещи, а сам отправляется в дом Уортона на расправу с Лютером. Эди решает обманом вырваться из плена. Она включает на полную громкость радио, чего не слышит глухой Джонни. Громкий звук через тонкие межкомнатные перегородки оглушает соседей, которые начинают стучать в стену, а затем врываются в её квартиру. Воспользовавшись возникшей неразберихой, Эди сбегает из дома и звонит в полицию, предупреждая о готовящемся нападении на Лютера.

Тем временем Рэй через окно забирается в дом Уортона. Когда приходит Лютер, Рэй угрожая ему пистолетом, избивает его, выкрикивая расистские оскорбления. Неожиданно в доме появляется Эди. Она пытается остановить Рэя, но это только усиливает его раздражение по отношению к Лютеру, которое продолжает нарастать по мере усиления кровотечения. Видя, что Рэй уже готов выстрелить в Лютера, Эди гасит в доме свет, после чего раздаётся выстрел. Когда свет включается, Эди видит, что Лютер ранен в руку, а Рэй выронил револьвер и от потери крови находится в предобморочном состоянии. Лютер забирает оружие. Эди холодно говорит про Рэя: «Пусть он истечёт кровью». Однако Лютер отвечает: «Я не могу убить человека за то, что он меня ненавидит». Он берёт у Эди платок, перевязывает Рэю рану и с помощью револьвера делает жгут. Слышатся звуки полицейской сирены. Лютер говорит: «Не плачь, белый парень. Ты будешь жить».

В ролях

История создания фильма

По информации Американского киноинститута, в январе 1949 года студия «Двадцатый век Фокс» купила у Лестера Сэмюэлса права на экранизацию оригинальной истории, и подписала с ним 10-недельный контракт на написание сценария[3]. В статье в «Нью-Йорк таймс» 30 июля 1950 года Сэмюэлс отметил, что первоначально он хотел «написать просто о вреде расовой ненависти», не собираясь делать акцент на личности врача афро-американского происхождения, пока не узнал от коллег жениха своей дочери, тоже врача, о проблемах, с которыми сталкиваются чернокожие врачи"[3]. Несколько ведущих продюсеров студии «Фокс», прочитавших историю ещё до её приобретения, захотели взять её в разработку, среди них Отто Премингер, Сол Сигел и Наннэлли Джонсон. Джонсон назвал историю «самым разумным подходом к расовому вопросу в драматической форме, который я видел. Он отстаивает идеи профессиональной порядочности и равенства, при чём не по социальным причинам, а в чисто практическом смысле»[3].

После приобретения истории Сэмюэлса, сценарист Филип Йордан внёс несколько предложений, которые вошли в фильм. В частности, он предложил «войти в дом Лютера. Мы увидим реальных негров, и что они живут, как люди. У нас будет реальный брат, реальная сестра, реальные отец и мать — все нормальные люди». Позднее главный продюсер студии Дэррил Занук утверждал, что фильм должен был «добросовестно уйти от пропаганды, но в то же самое время окончательный результат наших усилий должен стать картиной, которая в реальности станет мощной пропагандой против нетерпимости»[3]. Первоначально Занук предпочитал финал сценария, в котором Лютера убивают. Но к апрелю 1949 года он поменял своё мнение и написал письмо, в котором отметил, что такое окончание оставляет «чувство полной тщетности. Лютер, чудесный персонаж, страшным образом убит. Если бы его смерть к чему-то привела, если бы таким образом что-то достигалось либо с точки зрения развития персонажей, либо в каком-либо другом смысле, то было бы другое дело, и я бы это принял»[3]. В июне 1949 года Джозеф Манкевич подготовил предварительный сценарий, с новой фабулой и новыми психологическими характеристиками, который Занук одобрил в августе 1949 года[3].

17 октября 1949 года газета «Лос-Анджелес Дейли ньюз» написала, что картина, которая начинают снимать «будет отличаться от своих предшественников, рассматривая негров как обычных граждан большого американского города». В статье Манкевич утверждал, что «мы имеем дело с абсолютной жестокой, бытовой ненавистью к неграм»[3]. Дэррил Занук решил продюсировать эту картину, потому что, как он сказал, «мы хотим рассказать историю о негре в повседневном мире белого человека, а не о негре в мире негров». Мы покажем тот тип ненависти, с которым сталкивается негр в повседневной жизни, о том, как он боится ходить по некоторым улицам"[3].

В пресс-релизе студии отмечалось, что студия отложила выход этого фильма с таким расчётом, чтобы он вышел через год после драмы Элии Казана «Пинки» (1949) (фильм посвящён судьбе цветной медсестры на Юге США), чтобы достичь «постепенного наращивания способности публики воспринимать такой материал»[3].

Обеспокоенный уровнем насилия в картине, Занук выражал опасение, что «даже в некоторых так называемых белых городах, таких как Детройт, Омаха, Сент-Луис и Филадельфия, мы весьма вероятно получим запрет на картину со стороны Комиссариата полиции. Мы уже знаем, что мы потеряем примерно 3 тысячи клиентов на Юге, которые не будут показывать картину ни при каких обстоятельствах. Но будет ужасно, если мы будем иметь что-то в картине, что даст так называемым белым городам шанс отказаться от нас, потому что тогда картина станет неминуемым финансовым крахом»[3]. Фильм действительно столкнулся «с ограниченностью проката на Юге и цензурными сложностями по всей стране, включая временный запрет в Чикаго после серии прошедших там реальных расовых волнений»[4]. Капитан чикагской полиции Гарри Фуллмер 22 августа 1950 года не дал разрешение на демонстрацию фильма в городе и рекомендовал комиссару полиции Джону Прендергасту запретить фильм, потому что он «может вызвать ещё большее расовое беспокойство, чем мы имеем сейчас». В тот же день исполнительный секретарь Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения Уолтер Уайт направил телеграмму мэру Чикаго Мартину Кеннелли, выступая против запрета. Уайт писал, что «эта картина является самым откровенным и отважным отображением вредоносности расовых предрассудков, … раскрывает их злобную сущность и вместо побуждения к бунту, как утверждает цензор полиции, наоборот принесёт значительное благо». Когда комиссар Прендергаст одобрил запрет, влиятельная газета «Чикаго Сан-Таймс» опубликовала редакционную статью, жёстко критикуя цензоров, а журнал «Лайф» привёл слова Манкевича, назвавшего запрет «абсурдным». «В итоге мэр Чикаго Кеннелли снял запрет после того, как были вырезаны 3-4 минуты из фильма, включая сцены, в которых чёрные и белые готовятся к бунту»[3].

В штатах Мериленд, Огайо и Виргиния фильм демонстрировался в урезанном варианте, он также был запрещён к демонстрации по воскресным дням в штате Массачусетс. После того, как цензура в Мериленде удалила сцены, в которых чёрные готовятся к защите перед нападением и последующую сцену, показывающую победу чёрных, отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения в Балтиморе и Мериленде выразили сожаление, что «изначальный смысл фильма безнадёжно утерян». Объясняя свой отказ вернуть вырезанные сцены, председатель цензурного совета отметил, что совет и местные полицейские департаменты посчитали действия чёрных во время сцен бунта «провокационными и побуждающими к преступлениям»[3].

На заседании в середине октября 1950 года совет директоров Ассоциации издателей негритянских газет принял резолюцию с протестом против «чрезмерного употребления оскорбительных выражений в адрес негров в картине… Авторы фильма заблуждаются в своей вере относительно того, что для показа ничтожности злодея нужно, чтобы он и другие персонажи в тридцати пяти различных случаях произносили с экрана недостойные оскорбления, относящиеся к цветной расе. Некоторые из этих позорных оскорбительных слов миллионы американцев обоих рас никогда даже не слышали и тем более не использовали в своей речи. Их произнесение с экрана по всей стране создаст словарь нежелательных выражений, которые не следует произносить в приличном обществе». Резолюция Ассоциации была направлена в Администрацию производственного кодекса, которая ответила: «Создавшая фильм кинокомпания заявила, что она сознательно стремилась быть настолько яростной и драматичной, насколько это возможно, но не имела намерения оскорбить негров, а наоборот намеревались помочь им»[3].

Режиссёр и исполнители главных ролей

Режиссёр Джозеф Манкевич, который «часто исследовал социальные вопросы сквозь призму лакированного голливудского развлечения, первоначально привлёк к себе внимание критики, когда выступил автором сценария классического фильма Кинга Видора, сельской драмы периода Великой депрессииХлеб наш насущный“ (1934). Вскоре он стал любимым режиссёром на студии „Фокс“, поставив такие успешные мелодрамы как „Драгонвик“ (1946), „Призрак и миссис Мьюр“ (1947) и „Письмо трём жёнам“ (1949, за который получил Оскар лучшему режиссёру и за лучший сценарий)». Фильм «Выхода нет» был выпущен в тот же год, что и самый популярный фильм Манкевича «Всё о Еве», который принёс ему Оскары за лучшую режиссуру и лучший сценарий (в этой категории «Выхода нет» также получил номинацию, в результате чего Манкевич конкурировал сам с собой)[4][5]. В жанре фильм нуар Манкевич поставил достаточно удачные картины «Где-то в ночи» (1946) и «Дом незнакомцев» (1949)[6]. К числу лучших работ Манкевича относятся также шпионская драма «5 пальцев» (1952) и психологический триллер «Игра на вылет» (1972), которые принесли ему номинации на Оскар как лучшему режиссёру[5]. В 1950-е годы он занимался такими дорогостоящими проектами, как «Юлий Цезарь» (1953), «Парни и куколки» (1955) и психологический триллер по пьесе Теннесси Уильямса «Внезапно, прошлым летом» (1960)[4]. Однако «творческая активность Манкевича заметно снизилась после того, как „Фокс“ поручила ему одну из самых дорогостоящих и неудачных картин „Клеопатра“ (1963), расходы на постановку которой со временем стали легендой»[4].

Фильм «Выхода нет» стал дебютом в кино для актёра Сидни Пуатье. «Многообещающий театральный актёр, Пуатье пришёл на кинопробы фильма на студию „Фокс“ как на обычное актёрское упражнение без всякого намерения получить роль, так как уже заключил на этот период договор на участие в бродвейском спектакле „Потерянный в звёздах“. Его агент вместе с Манкевичем добились освобождения Пуатье от роли театре, после чего тот с удивлением обнаружил, как его зарплата подскочила с 75 долларов в неделю до 750»[4]. Пуатье очень переживал по поводу того, что сказал на студии неправду, что ему 27 лет, хотя на самом деле ему было всего 22 года. Как он поясняет в своей автобиографии «Эта жизнь»: «… я знал, что они ищут кого-то на роль молодого врача. Я посчитал, что ему должно быть как минимум двадцать семь лет, и потому наврал, и очень боялся, что если раскроется правда, то меня уволят»[4].

После этого фильма в течение нескольких лет у Пуатье не было сильных ролей. Однако признание вернулось к нему в 1958 году, когда он сыграл в криминальном триллере Стенли Крамера «Не склонившие головы», за которым в 1959 году последовал знаменитый мюзикл «Порги и Бесс». В 1962 году Пуатье вновь сыграл роль чёрного врача, тюремного психиатра, который помогает белому нацисту, в драме «Точка давления» (1962)[7]. В 1963 году Пуатье завоевал Оскар как лучший актёр за роль в комедии «Полевые лилии», «быстро сделав карьеру как первая чёрная суперзвезда Голливуда»[4]. В 1965 году Пуатье второй раз сыграл вместе с Уидмарком в триллере времён Холодной войны «Случай с Бедфордом» (1965), а в 1967 году — в трёх успешных драмах, затрагивающих расовые вопросы — «Учителю с любовью», «Полуночная жара» и «Угадай, кто придёт к обеду?»[7].

В 1948 году Ричард Уидмарк был номинирован на Оскар за роль в фильме нуар «Поцелуй смерти»[8]. Впоследствии он сыграл отрицательных, часто психопатических, персонажей в таких значимых фильмах нуар, как «Придорожное заведение» (1948), «Улица без названия» (1948), «Паника на улицах» (1950), «Ночь и город» (1950) и «Происшествие на Саут-стрит» (1953)[9].

«Во время съёмок „Выхода нет“ между Пуатье и Уидмарком немедленно установились дружеские отношения и уважительное партнёрство, и Пуатье называл актёра „самым приятным и забавным сюрпризом при моём первоначальном знакомстве с голливудской сценой. В действительности Уидмарк был на тысячу миль далёк от персонажей, которых он играл“. Действительно, отношения были столь уважительными, что Уидмарк считал обязанным извиняться после каждой сцены, в которой он дурно вёл себя по отношению к Пуатье, как словесно, так и физически»[4].

«Картина стала экранным дебютом Осси Дэвиса (играет брата главного героя), и первым фильмом, в котором он сыграл вместе со своей женой Руби Ди (играет его сестру). Впоследствии пара сыграла вместе во многих фильмах, спектаклях и телепрограммах»[3].

Оценка фильма критикой

По информации Американского киноинститута, «фильм вызвал смешанные отклики»[3]. После выхода фильма газета «Motion Picture Herald» написала, что «экран уже подступался к проблеме расовых предрассудков с разных сторон с тех пор, как Голливуд обрёл социальное сознание, но он редко брался за этот трагический вопрос столь же драматично и мощно, как в этой картине», утверждая далее, что фильм «проводит свою линию, не дрогнув и не оглядываясь на чувства белой аудитории»[3]. Журнал «TimeOut» назвал его «одним из самых честных фильмов на тему расовых конфликтов», а также «первым и самым лучшим фильмом Пуатье»[10]. Натаниэл Томпсон в Turner Classic Movies поддержал это мнение, оценив его как «главный ранний фильм волны прогрессивных расовых драм 1950-60-х годов, который завоевал своё место в истории кино благодаря жгучему кинодебюту Сидни Пуатье»[4].

С другой стороны, сразу после выхода фильма «Daily Variety» назвал его «скучным в плане диалогов», «Fortnight» критиковал фильм за «недостаток подлинного чувства и проникновения в суть мотивов людей, которых он пытается защищать», а обозреватель «Saturday Review» Холлис Олперт отметил, что фильм «в некоторых местах вызывал неловкое чувство». По его словам, Голливуд «уходит от ответственности, когда пытается подавать свои проблемные фильмы чисто мелодраматическими средствами»[3].

Позднее многие рецензенты также довольно критично оценивали фильм. Так, Деннис Шварц написал: «Эта так называемая прогрессивная драма о расизме больше похожа на эксплуатационный фильм, который преуспевает за счёт шокового эффекта — истерического расового бунта — и надуманным образом продвигает некорректное социологическое исследование расизма». Далее он продолжает: «Этот социальный фильм о слепом расизме, который вызвал переполох в 1950 году как нечто, чего ранее в кино никто не видел, несмотря на всю свою фальшь и безграмотность, по крайней мере, представил расизм жёстко и честно, что было редкостью для того времени. Он также дал чёрным актёрам ушедшие от стереотипа главные роли»[11]. Крейг Батлер из Allmovie считает, что фильм «заметно устарел с момента своего выхода в 1950 году, проблема, которая часто поражает картины социальной направленности. Однако он всё равно несёт мощный удар, особенно, если зритель готов не обращать внимание на его проповеднический характер и если он любит очень чёрно-белые мелодрамы», добавляя, что «фильм также, к сожалению, чересчур очевиден в своих намерениях»[12]. С другой стороны, «TimeOut» считает, что «хотя без сомнения фильм вводит в заблуждение по некоторым вопросам, грамотный сценарий Манкевича делает его одним из немногих фильмов прошлого на расовую тему, которые можно смотреть и сегодня»[10].

Оценивая стиль картины, «Variety» пишет, что «история рассказана скорее словами, чем с помощью действия. Есть один короткий эпизод с бунтом, но он наступает только после 60 с лишним минут разговорного повествования»[13]. Касаясь жанровых особенностей фильма, Батлер пишет, что «хотя его часто относят к фильму нуар, он на самом деле не вписывается в эту категорию. В нём действительно есть некоторая впечатляющая высококонтрастная операторская работа, и конечно Линда Дарнелл абсолютно роковая, насколько только может быть женщина, но фильму не хватает нигилистического противостояния человека и судьбы, как и других фирменных черт жанра. Реплики героев также не те, которые обычно ассоциируются с нуаром, хотя и содержат особый блеск, свойственный Манкевичу»[12].

Как и многие другие обозреватели, Деннис Шварц отметил, что «картина дала старт карьере Сидни Пуатье»[11]. Томпсон пишет, что «полная достоинства, новаторская игра Пуатье разрушила стереотипное изображение чёрных людей как покорных, послушных карикатурных фигур»[4]. Батлер также отмечает, что «фильм более всего помнят как фильм, давший Сидни Пуатье его первую большую главную роль, и хотя его карьера ещё в течение нескольких последующих лет не шла на подъём, он справляется со своим делом в спокойным и трогательном, полном достоинства стиле, который он довёл до совершенства в последующие годы»[12].

Как обычно, критики высоко оценили работу Уидмарка в роли «нетерпимого ограниченного мелкого преступника, который считает Пуатье виновником смерти своего брата, и практически подстрекает к расовому бунту в поисках мести»[10]. Отметив, что «Сидни Пуатье великолепен», «Variety» пишет, что «работа Ричарда Уидмарка в качестве мстительного брата выделяется как раз настолько, насколько это нужно. Стивен МакНэлли выдаёт неотразимую работу»[13]. Батлер также считает, что «фильм делает особенным сильная, преданная идее игра Ричарда Уидмарка… На такую выходящую из-под контроля и бьющую через край психопатическую игру способны очень не многие. Уидмарк абсолютно отвратителен, и при этом бесспорно увлекателен. Невозможно оторвать от него глаз, хотя он играет возмутительного и презренного персонажа. Актёр выглядит вполне убедительным в том, что может поднять бунт, если этого захочет»[12]. Шварц и Батлер высоко оценили работу всего актёрского состава. Батлер, в частности, написал, что «Дарнелл очень хороша, также как и Осси Дэвис, Руби Ди, Милдред Джоэнн Смит и в целом все актёры второго плана»[12].

Напишите отзыв о статье "Выхода нет (фильм, 1950)"

Примечания

  1. [http://www.afi.com/members/catalog/SearchResult.aspx?s=&Type=SM&Tbl=&CatID=&ID=871&Value=&searchedFor=Racism&SortType=ASC&SortCol=RELEASE_YEAR Search Results Page]
  2. [http://www.imdb.com/title/tt0042792/awards?ref_=tt_awd No Way Out - Awards - IMDb]
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [http://www.afi.com/members/catalog/DetailView.aspx?s=&Movie=25556 Detail view of Movies Page]
  4. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Nathaniel Thompson. http://www.tcm.com/tcmdb/title/85174/No-Way-Out/articles.html
  5. 1 2 [http://www.imdb.com/name/nm0000581/awards?ref_=nm_awd Joseph L. Mankiewicz - Awards - IMDb]
  6. [http://www.imdb.com/filmosearch?sort=user_rating,desc&role=nm0000581&title_type=movie&page=1&mode=advanced Highest Rated Feature Film Titles With Joseph L. Mankiewicz - IMDb]
  7. 1 2 [http://www.imdb.com/filmosearch?sort=user_rating,desc&role=nm0001627&title_type=movie&page=1&mode=advanced Highest Rated Feature Film Titles With Sidney Poitier - IMDb]
  8. [http://www.imdb.com/name/nm0001847/awards?ref_=nm_awd Richard Widmark - Awards - IMDb]
  9. [http://www.imdb.com/filmosearch?sort=user_rating,desc&role=nm0001847&title_type=movie&page=1&mode=advanced Highest Rated Feature Film Titles With Richard Widmark - IMDb]
  10. 1 2 3 [http://www.timeout.com/london/film/no-way-out No Way Out | review, synopsis, book tickets, showtimes, movie release date | Time Out London]
  11. 1 2 [http://homepages.sover.net/~ozus/nowayout.html nowayout]
  12. 1 2 3 4 5 Craig Butler. Review. http://www.allmovie.com/movie/no-way-out-v104196/review
  13. 1 2 [http://variety.com/1949/film/reviews/no-way-out-1200416620/ No Way Out | Variety]

Ссылки

  • [http://www.imdb.com/title/tt0042792/ Выхода нет] на сайте IMDB 7,5 из 10 звёзд
  • [http://www.allmovie.com/movie/v104196 Выхода нет] на сайте Allmovie 3.0 из 5 звёзд
  • [http://www.rottentomatoes.com/m/1079708-no_way_out/ Выхода нет] на сайте Rotten Tomatoes
  • [http://www.tcm.com/tcmdb/title/85174/No-Way-Out/ Выхода нет] на сайте Turner Classic Movies
  • [http://www.afi.com/members/catalog/DetailView.aspx?s=&Movie=25556 Выхода нет] на сайте Американского киноинститута
  • [https://www.youtube.com/watch?v=eEsRfQd9lbw Выхода нет] трейлер фильма на сайте YouTube

Отрывок, характеризующий Выхода нет (фильм, 1950)

Наконец мы подошли к небольшой круглой поляне. И там… освещённые луной, по кругу стояли необыкновенно высокие, сверкающие фигуры. Они были очень похожи на людей, только абсолютно прозрачные и невесомые, как и моя необычная гостья. Все они были в длинных развевающихся одеждах, похожих на белые мерцающие плащи. Четверо фигур были мужскими, с абсолютно белыми (возможно седыми), очень длинными волосами, перехваченными ярко светящимися обручами на лбу. И две фигуры женские, которые были очень похожими на мою гостью, с такими же длинными волосами и огромным сверкающим кристаллом в середине лба. От них исходило то же самое успокаивающее тепло и я каким-то образом понимала, что со мной ничего плохого не может произойти.

Я не помню, как очутилась в центре этого круга. Помню только, как вдруг от всех этих фигур пошли ярко светящиеся зелёные лучи и соединились прямо на мне, в районе, где должно было быть моё сердце. Всё моё тело начало тихо «звучать»… (не знаю как можно было бы точнее определить моё тогдашнее состояние, потому что это было именно ощущение звука внутри). Звук становился всё сильнее и сильнее, моё тело стало невесомым и я повисла над землёй так же, как эти шестеро фигур. Зелёный свет стал нестерпимо ярким, полностью заполняя всё моё тело. Появилось ощущение невероятной лёгкости, будто я вот-вот собиралась взлететь. Вдруг в голове вспыхнула ослепительная радуга, как будто открылась дверь и я увидела какой-то совершенно незнакомый мир. Ощущение было очень странным – как будто я знала этот мир очень давно и в то же время, не знала его никогда.
Как мне позже объяснил мой муж, я увидела в тот момент Священную Даарию, далёкую и удивительную прародину наших предков. Но тогда я была всего лишь маленькой девочкой и видела только необыкновенной красоты хрустальный город, похожий на один из удивительных городов моих сказок… Потом эти видения вдруг исчезли и появились другие, уже совершенно непонятные. Перед моими глазами проплывал мощный искрящийся поток каких-то незнакомых знаков, похожих на странные и очень красивые буквы… (которые я узнала намного позже, читая старинные славянские Веды). Я увидела огромную хрустальную лестницу, такую высокую, что создавалось впечатление как будто она идёт в никуда. И один из шести показал, что я должна идти по ней наверх.
Это было необыкновенно – я совершенно не чувствовала своего тела, оно было полностью невесомым! На самом верху ждали ещё шесть высоких светящихся фигур, на голове одной из которых сверкала изумительной красоты корона. Она сияла и переливалась миллионами цветов (которых я никогда не видела на Земле!) и всё время меняла форму. Потом я, конечно, узнала, что это были просто энергетические структуры очень высокой сущности (которые чаще всего напоминают корону), но тогда это было по-настоящему абсолютно необыкновенно и до боли красиво…
Я опять каким-то образом оказалась в кругу, только теперь светящихся фигур вокруг меня уже было двенадцать. Опять послышалось удивительное звучание. И я увидела себя в странном хрустальном яйце, которое было как бы собрано из множества бриллиантовых кристалликов. Фигуры куда-то исчезли, осталась только я одна. Вдруг каждый из этих кристалликов начал ярко светиться и я почувствовала себя совершенно «дырявой». Как будто в моём теле вдруг открылись миллионы дырок, через которые из каждого кристаллика в меня полилась какая-то странная тёплая музыка. Было так удивительно хорошо, что захотелось плакать… Больше я не помнила ничего.
Очнулась я утром в своей комнате, прекрасно помня каждую деталь случившегося прошедшей ночью и абсолютно точно зная, что это был не сон и не моё воображение, а что это было настоящее и реальное – как это было со мною всегда. Но даже если бы мне очень хотелось в этом сомневаться, последующие события начисто стёрли бы самые скептические мои детские мысли, если бы таковые даже имелись.

Мои странные «прогулки» теперь повторялись каждую ночь. Я уже не ложилась спать, а с нетерпением ждала, когда же, наконец, в доме все уснут и всё вокруг погрузится в глубокую ночную тишину, чтобы можно было (не боясь оказаться «застуканной») в очередной раз полностью окунуться в тот необыкновенный и загадочный, «другой» мир, в котором я уже почти что привыкла бывать. Я ждала появления моих новых «друзей» и каждый раз заново даримого удивительного чуда. И хотя я никогда не знала, кто из них придёт, но всегда знала, что придут непременно... И кто-бы из них не пришёл, он вновь подарит мне очередное сказочное мгновение, которое я буду очень долго и бережно хранить в своей памяти, как в закрытом волшебном сундучке, ключи от которого имела только я одна…
Но однажды не появился никто. Была очень тёмная безлунная ночь. Я стояла прижавшись лбом к холодному оконному стеклу и неотрываясь смотрела на покрытый мерцающим снежным саваном сад, стараясь до боли в глазах высмотреть что-то движущее и знакомое, чувствуя себя глубоко одинокой и даже чуточку «по-предательски» брошенной… Было очень грустно и горько, и хотелось плакать. Знала, что теряю что-то невероятно для меня важное и дорогое. И как бы я ни старалась себе доказать, что всё хорошо и что они всего-навсего просто «опаздывают», в глубине души я очень боялась, что может быть они уже не придут никогда… Было обидно и больно и никак не хотелось в это поверить. Моё детское сердце не желало мириться с такой «жуткой» потерей и не желало признать, что это всё же должно будет когда-то произойти, только вот я ещё не знала – когда. И мне дико хотелось отодвинуть этот злосчастный миг как можно дальше!
Вдруг что-то за окном по-настоящему начало меняться и знакомо мерцать! Я поначалу подумала, что это наконец-то появляется кто-то из моих «друзей», но вместо знакомых светящихся сущностей я увидела странный «хрустальный» туннель, начинавшийся прямо у моего окна и уходивший куда-то в даль. Естественно, первым моим побуждением было долго не раздумывая броситься туда… Но тут вдруг показалось чуточку странным, что я не чувствую того обычного тепла и спокойствия, которые сопровождали каждое появление моих «звёздных» друзей.
Как только я об этом подумала, «хрустальный» туннель стал на глазах меняться и темнеть, превращаясь в странную очень тёмную «трубу» с длинными движущимися щупальцами внутри. И болезненное, неприятное давление сжало голову, очень быстро перерастая в дикую взрывающуюся боль, грозясь размозжить все мозги вообще. Тогда я впервые по-настоящему почувствала, какой жестокой и сильной может быть головная боль (которая в дальнейшем, только по уже совершенно другим причинам, будет отравлять мою жизнь целых девятнадцать лет). Мне стало по на-стоящему страшно. Не было никого, кто мог бы мне помочь. Весь дом уже спал. Но если даже и не спал бы, я всё равно не смогла бы никому объяснить, что же тут такое стряслось…
Тогда, находясь уже почти что в настоящей панике, я вспомнила о существе с изумительной красоты короной и мысленно позвала его на помощь. Казалось бы – глупо?.. Но головная боль мгновенно ушла, уступая место дикому восторгу, так как я вдруг опять увидела, уже знакомый, сверкающий город и моих дивных, необыкновенных друзей. Они почему-то все очень тепло, как бы с одобрением, улыбались, излучая удивительно яркий зелёный свет вокруг своих искрящихся тел. Как оказалось позже, я, совершенно того не подозревая, прошла в тот вечер первый в своей жизни тест, которых, правда, потом будет очень и очень много… Но это было тогда, и это было только начало...
Я была всего лишь ребёнком, и не могла тогда ещё подозревать, что в тех, «других», невероятно красивых и «чистых» мирах, могут также находиться и плохие, или, как мы их называем, «чёрные» сущности. Которые, как рыбу на крючок, ловят вот таких «зелёненьких», только-что вылупившихся птенцов (каким в то время была я) и с радостью пожирают их бушующую жизненную силу или просто подключают к какой-то своей «чёрной» системе уже навсегда. И, к сожалению, мало найдётся таких «птенцов», которые смогли бы когда-то освободиться, если не знали как, и не имели нужный для этого потенциал.
Поэтому, я даже не могла предположить насколько сильно мне тогда повезло, что в нужный момент я каким-то образом сумела увидеть совсем не то, что мне очень упорно кто-то пытался внушить… (я думаю, что сама того не понимая, сумела просканировать создавшуюся ситуацию уже тогда). И если бы не мой удивительный «коронованный» друг, которого я, дико напуганная, очень своевременно позвала, никто не знает в каком из далёких «чёрных» миров моя сущность обитала бы сейчас, если бы она вообще до сих пор всё ещё была бы жива... Вот почему и было столько радостного тепла и света в сердца моих «звёздных» друзей. И думаю, что это, к сожалению, также явилось одной из главных причин нашего прощания. Они считали, что я уже готова думать самостоятельно. Хотя так совершенно не считала я…

Ко мне подошли две женские сущности и как бы обняли с обоих сторон, хотя физически я этого абсолютно не чувствовала. Мы оказались внутри необычного строения, напоминавшего огромную пирамиду, все стены которой были сплошь и полностью исписаны странными незнакомыми письменами. Хотя, присмотревшись, я поняла, что я уже видела такие же письмена в самый первый день нашей встречи. Мы стояли в центре пирамиды, как вдруг я почувствовала странный «электроток» исходящий от обоих женских сущностей прямо в меня. Ощущение было таким сильным, что меня качало из стороны в сторону и казалось, что внутри начинает что-то расти…
Потом мужская сущность со сверкающей короной протянула руки в мою сторону и… мир изменился… Вокруг меня закружился ослепляюще яркий хрустальный смерч, который полностью «изолировал» меня от находящихся там друзей. Когда смерч распался, вокруг меня была странная чёрная голая Земля… Я находилась непонятно где и, опять же, была совершенно одна. Но почему-то не было страшно. Я чувствовала, что мне пытаются что-то показать и, что я обязательно должна постараться это увидеть. Вдруг появилось весьма жуткое ощущение абсолютной пустоты. Не было ничего – ни света, ни звуков, ни опоры под ногами. Я висела «нигде»…
Единственное, что я видела перед собой, был светящийся шар (как я теперь понимаю, это была Земля). А внутри него пылало зелёным огнём яркое «яйцо». Потом оно начало расти и меняться, становясь всё ярче и прозрачнее. От него во все стороны потянулись сотни зелёных «мостов», а на конце каждого из них была «другая» Земля… Я не знаю, как это можно по-другому объяснить, но это и в правду была наша Земля, только каждая из них выглядела совершенно по-разному, как будто находилась в другом времени или измерении…
Я не понимала, что это было, но совершенно точно знала, что должна это запомнить. И старалась, как только могла. Вдруг всё исчезло, и я снова оказалась внутри той же самой огромной пирамиды и увидела всех своих сияющих «друзей». Их было опять двенадцать и они так же, как в самый первый раз, стояли по кругу, а я – внутри. Только на этот раз, кроме исходящего от них тепла, я чувствовала ещё и странную глубокую грусть. И я поняла, что они пришли прощаться…
К своему великому удивлению, я восприняла это очень спокойно, как будто знала, что это не навсегда. Они подходили по одному и клали мне правую руку на грудь, отчего становилось необыкновенно тепло и спокойно. Прикосновение каждого оставляло на мне разный светящийся цвет, и под конец моё тело сияло двенадцатью изумительно яркими, меняющимися цветами. Я опять услышала странную музыку внутри себя, и всё исчезло… Больше я не помнила ничего.

С двояким чувством, одновременно потери и счастья, я тихо возвращалась домой. И вот тут-то меня ждал бо-ольшой сюрприз. Моя мама, в полуобморочном состоянии, ждала меня в моей комнате. Мир перевернулся, и я в тихом ужасе бухнулась со своих «сверкающих грёз» в безжалостную реальность… Я не могла лгать. Но я абсолютно не знала, что сказать. И ещё я чувствовала, что мама прекрасно знает, что это что-то опять же как-то связано с моими «странными талантами», разговора о которых ни она, ни я, к сожалению, не сможем избежать…

К моему огромному облегчению, в ту ночь она не сказала ничего. Возможно, даже и не знала, что сказать. Но на следующее утро окна в моей комнате надёжно заколотили. Мама не возвращалась к этому происшествию ещё недели две, как бы давая мне время осмыслить «содеянное». Но мне от этого, конечно же, ни чуточку легче не становилось. Папа в то время был в командировке и я от всего сердца надеялась, что может быть всё-таки как-то «пронесёт» и до его приезда всё забудется. Но, не тут-то было… В одно прекрасное утро, перед уходом на работу, мама сказала, что хочет со мной поговорить. Ну и естественно, для меня не было большого секрета – о чём…
Мама была, как всегда, ласковой и тёплой, но я всем своим нутром чувствовала что вся эта история её гнетёт и что она по-настоящему не знает с чего начать. Мы говорили очень долго. Я, как могла, пыталась ей объяснить, как много всё это для меня значит и, как страшно было бы для меня всё это потерять... Но, кажется, на этот раз я её по-настоящему напугала и мама заявила, что, если я не хочу чтобы она рассказала всё это отцу, когда он вернётся из командировки домой, я должна обещать, что такое больше не повторится никогда.
Она не понимала, что все эти мои странные диковатые «сюрпризы» отнюдь не происходят по моему желанию и что я почти никогда не знаю, когда одно или другое произойдёт….. Но, так как мнение отца для меня значило больше чем всё остальное, я дала маме обещание, что не буду делать ничего такого, насколько конечно это будет зависеть от меня. На этом и порешили.

Я честно, как все нормальные дети, ходила в школу, делала уроки, играла с моими «обычными» друзьями… и безмерно скучала о других, о моих необыкновенных, сверкающих «звёздных друзьях». Школа, к сожалению, тоже имела для меня свои сложности. Я начала ходить с шести лет, так как при проверке оказалось, что я могла бы пойти в 3-4 класс, что, естественно, никому не понравилось. Мои школьные друзья считали, что мне даётся всё слишком легко, а их мамы меня за это просто почему-то невзлюбили. И получилось, что в школе я почти всё время тоже проводила одна.
У меня была только одна настоящая школьная подруга, девочка, с которой мы просидели за одной партой все двенадцать школьных лет. А с остальными детьми отношения почему-то всё не налаживались. И не потому, что мне этого не хотелось или потому, что я не старалась – наоборот. Просто у меня всегда было очень странное ощущение, как будто мы все живём на разных полюсах... Домашние задания я почти никогда не делала или, вернее – делала, но это у меня занимало всего несколько минут. Родители, конечно же, всегда всё проверяли, но так как обычно ошибок не находилось, у меня оставалось очень много свободного времени. Я ходила в музыкальную школу (училась игре на фортепиано и пению), занималась рисованием, вышивала и очень много читала. Но всё равно, свободного времени у меня всегда оставалось предостаточно.
Была зима. Все соседские мальчишки катались на лыжах, потому что все они были старше меня (а как раз-то они и были в то время мои лучшими друзьями). А мне доставалось только лишь катание на санках, которое, по моему понятию, годилось только для малышей. И, конечно же, мне тоже дико хотелось покататься на лыжах!..
Наконец-то мне каким-то образом удалось «достать» мою мягкосердечную маму и она купила мне самые маленькие миниатюрные лыжи, какие только можно было достать. Я была на седьмом небе от счастья!!! Тут же помчалась оповестить соседских мальчишек и в тот же день была готова проверить свою обновку. Обычно они ходили кататься на большую гору около реки, где когда-то был княжеский замок. Горки там были весьма и весьма высокие и, чтобы с них спускаться, требовались хотя бы какие-то навыки, которых у меня в тот момент, к сожалению, ещё не было…
Но, естественно, я не собиралась никому уступать. Когда наконец-то, пыхтя и потея (несмотря на 25 градусный мороз!), я вскарабкалась за остальными наверх, мне, честно говоря, стало очень страшно. Ромас, один из мальчишек, спросил не желаю ли я сперва посмотреть, как они будут спускаться, но я, естественно же, сказала нет... и выбрала самую высокую горку. Вот тут-то, как говорится, «боженька меня и покарал»….. Я точно не помню, как мне хватило смелости оттолкнуться и пуститься в низ. Но, что я прекрасно помню – так это настоящую жуть от дико свистящего ветра в ушах и картинку слишком быстро приближающихся деревьев внизу… К моему счастью, я не врезалась в дерево, но со всего размаху грохнулась об огромный пень… Мои бедные новенькие лыжи разлетелись в щепки, а я отделалась маленьким ушибом, которого от возмущения даже не почувствовала. Так плачевно закончилась моя короткая, но весьма красочная, лыжная «эпопея»… Правда, намного позже, я очень полюбила лыжи и каталась часами с папой в зимнем лесу, но уже никогда не любила горки.

После такого обидного фиаско с моими «спортивными приключениями», далее заниматься каким-то зимним спортом у меня естественно никакого желания не было. Поэтому, чтобы хоть как-то заполнить мои, всё ещё остающиеся свободные часы, я старалась, как можно больше читать. И тут опять произошло кое-что непредвиден-ноновенькое… Я читала заданный урок, которой мне не очень нравился и, естественно, мне очень хотелось его быстрее закончить. Вдруг я заметила, что читаю как-то уж очень быстро. Оказалось, что я читаю не так как привычно – горизонтально, а вертикально – сверху вниз… Сначала я сама очень удивилась. Это было непривычно и чуточку странно. Но так как к странностям мне было не привыкать, я попробовала опять. И это правда оказалось намного быстрее. С этого дня я уже почти всегда читала «сверху вниз», только от этого почему-то намного больше уставали глаза. Но зато, это было быстрее и в дальнейшем способ «быстрого чтения», как я его называла, спасал меня много раз.
Другие чудеса тоже происходили постоянно, но я уже стала намного осторожнее и не спешила ими делиться даже с самыми близкими мне людьми. Поначалу было от этого чуточку грустно и горько, но потом я привыкла и, казалось, что жизнь должна быть именно такой, во в сяком случае – моя. Одиночество не создано для ребёнка, точно так же, как и не создан для него он…. Но, к сожалению, временами жизнь бывает с нами безжалостна и не обращает внимания, нравится нам то или иное, или нет. А также возможно, что всё это происходит по каким-то, до поры до времени скрытым от нас, причинам, смысл которых, позже открывшись, сильно кого-то из нас удивит, а кого-то так и оставит долго и грустно гадать: «а что же с нами было бы если бы»…

Моя «шестая» зима уже нехотя отступала, оставляя после себя рваные борозды на некогда таком девственно чистом лице земли. Снежные сугробы безжалостно «оседали», теряя свою гордую белизну и превращаясь в грязные комья льда, стыдливо таяли, рождая множество весёлых ручейков, которые, игриво перешёптываясь, весело бежали по уже начинающим кое-где зеленеть склонам и дорожкам. Дни стояли ясные, прозрачные и безветренные. В воздухе уверенно благоухали «зелёные» запахи весны и разливалось почти уже настоящее тепло, от чего всё больше просыпалась ещё сонная от зимней спячки земля. В очередной раз рождалась новая жизнь...
Я, как и все дети, обожала весну. Казалось что мы тоже, как сонные медвежата, вылезали после долгой спячки из своих «берлог» и радостно подставляли свои улыбающиеся мордашки для поцелуя первым ласковым солнечным лучам. И доброе солнышко с удовольствием «разукрашивало» россыпями веснушек наши детские щёки и носы, вызывая тёплые улыбки наших мам... Дни потихонечку становились длиннее и на нашей улице всё больше и больше старушек выходило со своими скамеечками посидеть у крылечка и порадоваться тёплым солнечным лучам.
Я очень любила нашу добрую тихую улицу. Она была не очень широкой и не слишком длинной, как я всегда её называла – домашней. Одним концом она упиралась в лес, другим же, в огромное ромашковое поле (на месте которого намного позже, к великому моему сожалению, была построена местная железнодорожная станция). На нашей, тогда ещё утопающей в зелени улице ютились всего около двадцати частных домов. Это было «благословенное» время, когда ещё не было телевизоров (первый у нас появился, когда мне было девять лет) и люди просто общались.
Мы все хорошо знали друг друга и жили, как будто это была одна большая дружная семья. Кого-то любили, кого-то не очень... Но каждый знал, что если у него случится беда, к нему всегда кто-то придёт на помощь, и никогда не случалось, чтобы кто-то остался в стороне. Даже самые «вредные» старались помочь, хотя позже они, конечно, так или иначе, не забывали об этом припомнить. Я отнюдь не пытаюсь показать романтическую идилличность места и времени, в котором я жила и, тем более, уменьшить значимость любого появлявшегося «прогресса». Но я никогда не смогу забыть, насколько теплее и чище люди были тогда, когда их души и умы не отягощались чужеродным «туманом благополучия» и «умственной грязью» этого же самого «прогресса».
Всего на всей нашей улице жило в моё время двенадцать мальчишек и четыре девчонки, все мы были разного возраста и имели разные интересы. Но, несмотря на это, было одно любимое всеми нами летнее время – вечернее, когда все собирались вместе и делали что-то, в чём могли участвовать все, как уже подросшие дети, так и малыши. И нашим бедным родителям всегда было весьма сложно, когда приходилось загонять свои «чада» домой, отрывая от какой-то (конечно же, всегда потрясающей!) незаконченной истории или игры…
И вот даже здесь, в самом, кажется, безобидном уголке моей жизни, я, опять получила очередной горькой урок о том, что будет лучше, если свои странные «способности» я буду держать всегда при себе. Получалось так, что в какую бы игру мы не играли, я всегда заранее знала её результат, будь то прятки или загадки, или просто какие-то истории. И поначалу я была искренне уверенна, что так оно и должно быть. Я радовалась, когда выигрывала (а это, в принципе, получалось почти всегда) и совершенно не понимала почему это вызывает «глухую ярость» моих друзей, хотя обычно они относились ко мне очень хорошо. И вот однажды видимо одного из них «прорвало» и после очередного моего успеха он зло сказал:
– Мы не хотим больше с тобой играть, если ты не перестанешь показывать свои противные «штучки»…
Для меня это был шок, потому что никаких таких «штучек», а уж тем более – противных, я не показывала и вообще не могла понять, о чём идёт речь. Я даже никогда не задумывалась, почему я знаю наперёд тот или иной ответ – для меня это было абсолютно нормально. А вот оказалось, что для всех остальных – не совсем. Я пришла домой вся разобиженная и закрылась в своей комнате, чтобы попереживать это в «своём углу»… Но, к сожалению, у моей бабушки было железное чутьё на мои неудачные «приключения». Она всегда знала, если что-то не так и отпираться было абсолютно бесполезно.
И, конечно же, она, как обычно, появилась у меня буквально через минуту и застала меня всю в слезах. Я никогда не была плаксой... Но я всегда тяжело переносила горечь несправедливых обвинений. Особенно, когда они исходили от самых близких друзей. Ведь по настоящему ранить могут только друзья, потому что их слова проникают прямиком в сердце.
– Ничего, вот увидишь, время пройдёт – всё забудется, – успокаивала бабушка, – обида не дым, глаза не выест.
Глаза-то может быть и нет, а вот сердце каждая новая капля выедала, да ещё как! Я была ещё всего лишь ребёнком, но уже знала многое из того, что «лучше не надо показывать» или «лучше не говорить»… И я училась не показывать. После того маленького инцидента во время игры я уже старалась больше не показывать, что я знаю больше чем другие и опять было всё хорошо. Да только, хорошо ли?

Лето пришло совершенно незаметно. И именно этим летом (по маминому обещанию) я должна была впервые увидеть море. Я ждала этого момента ещё с зимы, так как море было моей давнишней «великой» мечтой. Но по совершенно глупой случайности моя мечта чуть было не превратилась в прах. До поездки оставалось всего пару недель и мысленно я уже почти «сидела на берегу»... Но, как оказалось, до берега было ещё далеко. Был приятный тёплый летний день. Ничего особенного не происходило. Я лежала в саду под своей любимой старой яблоней, читала книжку и мечтала о своих любимых пряниках… Да, да, именно о пряниках. Из маленького соседского магазинчика.
Не знаю, ела ли я после когда-нибудь что-либо вкуснее? Даже после стольких лет я до сих пор прекрасно помню потрясающий вкус и запах этого, тающего во рту, изумительного лакомства! Они всегда были свежие и необыкновенно мягкие, с плотной сладкой корочкой глазури, лопающейся от малейшего прикосновения. Одурительно пахнущие мёдом и корицей, и ещё чем-то, что почти не возможно было уловить... Вот за этими-то пряниками я и собралась, долго не раздумывая, пойти. Было тепло, и я (по нашему общему обычаю) была одета только в коротенькие шортики. Магазин был рядом, буквально через пару домов (всего на нашей улице было их целых три!).
В Литве в то время были очень популярны маленькие магазинчики в частных домах, которые занимали обычно всего одну комнату. Они росли буквально, как грибы после дождя и содержались обычно гражданами еврейской национальности. Так же, как и этот магазин, в который я пошла, принадлежал соседу по имени Шрейбер. Человеком он был всегда очень приятным и обходительным, и имел очень хорошие продукты, а особенно – сладости.
К своему удивлению, когда я туда пришла, я не смогла даже войти внутрь – магазин был битком набит людьми. Видимо привезли что-то новое и никто не хотел оплошать, оставшись без новинки… Так я стояла в длиннющей очереди, упорно не собираясь уходить и терпеливо ожидала когда уже наконец получу свои любимые пряники. Двигались мы очень медленно, потому что комната была набита до отказа (а величиной она была около 5х5 м.) и из-за огромных «дядей и тётей» я ничего не видела. Как вдруг, сделав следующий шаг, я, с диким воплем, кубарем полетела по грубо сбитой деревянной лестнице вниз и шлёпнулась на такие же грубые деревянные ящики...
Оказывается, хозяин, то ли спеша продать новый товар, то ли просто забыв, оставил открытой крышку своего (семиметровой глубины!) подвала, в который я и умудрилась свалиться. Ударилась я видимо весьма сильно, так как совершенно не помнила, каким образом и кто меня оттуда вытащил. Вокруг были очень напуганные лица людей и хозяина, без конца спрашивающего всё ли у меня в порядке. В порядке я конечно же была вряд ли, но признаваться в этом почему-то не хотелось и я заявила, что пойду домой. Меня провожала целая толпа... Бедную бабушку чуть не хватил удар, когда она вдруг увидела всю эту ошеломляющую «процессию», ведущую меня домой…
Я пролежала в постели десять дней. И, как оказалось позже, считалось просто невероятным, что мне удалось отделаться всего л ишь одной царапиной после такого ошеломляющего «полёта» вниз головой на семиметровую глубину... Владелец Шрейбер зачем-то ходил к нам каждый день, приносил килограмм конфет и всё спрашивал, правда ли я хорошо себя чувствую... Честно говоря, выглядел он весьма напуганным.
Как бы там ни было, но думаю, что «подушку» мне точно кто-то подстелил… Кто-то, кто считал, что разбиваться мне тогда было пока ещё рановато. Таких «странных» случаев в моей, тогда ещё очень короткой, жизни было очень много. Одни случались и после этого очень быстро уходили в небытие, другие почему-то запоминались, хотя не обязательно были самыми интересными. Так я, по какой-то мне неизвестной причине, очень хорошо запомнила случай с зажиганием огня.

Вся соседская ребятня (включая меня) очень любила жечь костры. А уж особенно, когда нам разрешалось жарить в них картошку!.. Это было одно из самых любимых наших лакомств, а такой костёр мы вообще считали уже чуть ли не настоящим праздником! Да и разве могло сравниться что-то ещё с обжигающей, только что палками выуженной из горящего костра, сногшибающе пахнущей, усыпанной пеплом картошкой?! Надо было очень постараться, желая оставаться серьёзным, видя наши ждущие, напряжённо сосредоточенные рожицы! Мы сидели вокруг костра, как месяц не евшие, голодные Робинзоны Крузо. И в тот момент нам казалось, что ничего не может быть в этом мире вкусней, чем тот маленький, дымящийся шарик, медленно пекущийся в нашем костре!
Именно в один из таких праздничных «картошкопекущих» вечеров со мной и случилась ещё одно моё очередное «невероятное» приключение. Был тихий, тёплый летний вечер, уже понемножку начинало темнеть. Мы собрались на чьём-то «картошечном» поле, нашли подходящее место, натаскали достаточное количество веток и уже были готовы зажечь костёр, как кто-то заметил, что забыли самое главное – спички. Разочарованию не было предела... Никто не хотел за ними идти, потому что мы ушли довольно-таки далеко от дома. Попробовали зажечь по-старинке – тереть деревяшку о деревяшку – но очень скоро даже у всех самых упёртых кончилось терпение. И тут вдруг один говорит:
– Так мы ж забыли, что у нас тут с нами наша «ведьмочка»! Ну, давай что ли, зажигай…
«Ведьмочкой» меня называли часто и это с их стороны было скорее прозвище ласкательное, чем обидное. Поэтому обидеться я не обиделась, но, честно говоря, сильно растерялась. Огня я, к моему большому сожалению, не зажигала никогда и заниматься этим мне как-то не приходило в голову… Но это был чуть ли не первый раз, когда они что-то у меня попросили и я, конечно же, не собиралась упускать такого случая, а уж, тем более, «ударить лицом в грязь».