Гиммлер, Генрих

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Генрих Гиммлер
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;">Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).</td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Генрих Гиммлер в 1942 году</td></tr>

Рейхсфюрер СС
6 января 1929 года — 29 апреля 1945 года
Предшественник: Эрхард Хайден
Преемник: Карл Ханке
Рейхсминистр внутренних дел Германии
24 августа 1943 года — 29 апреля 1945 года
Предшественник: Вильгельм Фрик
Преемник: Пауль Гислер
Рейхсляйтер
2 июня 1933 года — 29 апреля 1945 года
и. о. начальника РСХА
4 июня 1942 года30 января 1943 года
Предшественник: Рейнхард Гейдрих
Преемник: Эрнст Кальтенбруннер
Статс-секретарь Имперского министерства внутренних дел и шеф германской полиции
17 июня 1936 года — 24 августа 1943 года
Предшественник: должность учреждена
Преемник: должность упразднена
Имперский комиссар по вопросам консолидации германского народа
7 октября 1939 года29 апреля 1945 года
Предшественник: должность учреждена
Преемник: должность упразднена
начальник Управления вооружений сухопутных войск
20 июля 1944 года — 29 апреля 1945 года
Предшественник: Фридрих Фромм
Преемник: должность упразднена
 
Вероисповедание: в молодости — католицизм, позже — неоязычество[1][2]
Рождение: 7 октября 1900(1900-10-07)
Мюнхен, Бавария, Германская империя
Смерть: 23 мая 1945(1945-05-23) (44 года)
Люнебург, Нижняя Саксония, Третий рейх
Место погребения: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Династия: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Имя при рождении: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Отец: Гебхард Гиммлер-старший
Мать: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Супруга: Маргарет фон Боден
Дети: Гудрун (от Маргарет фон Боден), Хельге, Нанетта-Доротея (от Хедвиги «Хэзхен» Поттхаст)
Партия: НСДАП (19251945)[Прим. 1] (Партийный билет № 14303)
Образование: сельскохозяйственное отделение Высшего технического училища при Мюнхенском университете
Учёная степень: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Профессия: агроном
 
Сайт: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
 
Военная служба
Годы службы: Флаг Германии (1871—1918, 1933—1935) 19171918
Флаг Третьего рейха 19331945
Принадлежность: Германская империя22x20px Германская империя
Третий рейх22x20px Третий рейх
Род войск: Флаг Германии (1871—1918, 1933—1935) Пехота
22px СС
Звание: Флаг Германии (1871—1918, 1933—1935) Подпрапорщик
22px Рейхсфюрер СС
Командовал: Армия резерва (20.07.1944—29.04.1945)
Группа армий «Верхний Рейн» (26.11.1944—24.01.1945)
Группа армий «Висла» (24.01.1945—20.03.1945)
Сражения: Вторая мировая война:
 
Автограф: 128x100px
Монограмма: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
 
Награды:
60px 60px
60px 60px 60px
Медаль «В память 13 марта 1938» 60px 60px
Медаль За сооружение Атлантического вала
  • Значок пилота и наблюдателя с бриллиантами
  • Спортивный значок СА в бронзе
  • Государственный спортивный значок в бронзе
  • Золотой значок Гитлерюгенда
  • Шеврон старого бойца
Ошибка Lua в Модуль:CategoryForProfession на строке 52: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
 Просмотр этого шаблона  22px Национал-социализм
Основные понятия

Диктатура Вождизм Правая идеология Шовинизм Расовая политика Милитаризм Антидемократизм

Идеология

Народное движение «25 пунктов» • «Моя борьба» • Недочеловек Нюрнбергские расовые законы Расовая теория Гюнтера Расовая политика «Миф двадцатого века»

История

Общество Туле Немецкая рабочая партия Пивной путч Третий рейх Ночь длинных ножей Хрустальная ночь Вторая мировая война Решение чешского вопроса / еврейского вопроса Катастрофа европейского еврейства Холокост Военные преступления против жителей СССР Нюрнбергский процесс

Персоналии

Адольф Гитлер Генрих Гиммлер Герман Геринг Рудольф Гесс

Организации

НСДАП СА СС Гитлерюгенд Гестапо Вервольф Союз немецких девушек Юнгфольк Союз девочек Зимняя помощь Германский трудовой фронт Сила через радость Вера и красота Образование в Третьем рейхе Национал-социалистические (мехкорпус авиакорпус народная благотворительность женская организация союз студентов союз врачей союз учителей союз юристов союз помощи жертвам войны)

Нацистские партии и движения

Венгрия Северный Кавказ Бельгия Нидерланды Чечня Норвегия Латвия Белоруссия

Родственные понятия

Фашизм Антикоммунизм Неонацизм Интегральный национализм Нацистский оккультизм


Ге́нрих Лу́йтпольд Ги́ммлер (нем. Heinrich Luitpold Himmler, 7 октября 1900 года, Мюнхен, Бавария, Германская империя — 23 мая 1945 года, Люнебург, Нижняя Саксония, Третий рейх) — один из главных политических и военных деятелей Третьего рейха. Рейхсфюрер СС (1929—1945), рейхсминистр внутренних дел Германии (1943—1945), рейхсляйтер (1933), начальник РСХА (1942—1943). Личный номер в СС — 168.







Биография

Детство и юность

Родился в консервативной римско-католической семье среднего класса. Отец — Гебхард Гиммлер, был учителем, мать — Анна Мария Гиммлер (урождённая Гейдер). Кроме него, в семье было ещё два брата — старший Гебхард и младший Эрнст. Согласно семейной легенде, братья Генриха Гиммлера были технократами, далёкими от политики, однако в 2005 году его внучатая племянница Катрин Гиммлер выпустила книгу о нём и его братьях с жёсткой критикой нацизма, где показала, что это далеко не так.

Своё имя получил в честь покровителя семьи, принца из династии Виттельсбахов Генриха, школьным учителем которого был отец Гиммлера. Принц согласился стать крёстным отцом и опекуном своего тёзки.

Имея такого знатного покровителя, Гиммлер с детства мечтал стать полководцем победоносной армии. Первоначально он хотел поступить на службу в военно-морской флот, но его не взяли из-за близорукости. Тогда он решил служить в сухопутных войсках. Чтобы Гиммлер смог пойти на службу, его отец обратился за помощью к своим высокопоставленным покровителям. Вскоре был получен положительный ответ Управления двора:
Банкирский дом «И. Н. Оберндёрфер», Сальваторштрассе, 18, уполномочен перечислить вам 1000 рейхсмарок из 5 % военного займа. Примите эту сумму в качестве дара вашему сыну Генриху от его крестного отца — скоропостижно ушедшего от нас его королевского высочества принца Генриха.

В конце 1917 года Гиммлер был зачислен в 11-й пехотный полк «Фон дер Танн». После полугодовой начальной подготовки в Регенсбурге Гиммлер проходил обучение в школе подпрапорщиков в Фрайзинге15 июня по 15 сентября), затем с 15 сентября по 1 октября — на пулемётных курсах в Байройте, а через два месяца был демобилизирован. Несмотря на то, что Гиммлер не смог принять участие в боевых действиях, впоследствии он рассказывал о своих «фронтовых подвигах»[3].

Послевоенные годы

Второй шанс поступить на службу в армию представился весной 1919 года, когда стал формироваться фрайкор для борьбы с Баварской Советской республикой. Гиммлер было записался в отряд Лаутенбахера, но и в этот раз до участия в боевых действиях дело не дошло. И тем не менее, Гиммлер 17 июня 1919 года направил в штаб 11-го пехотного полка письмо с просьбой выдать ему его документы «в связи с тем, что через несколько дней я поступаю на службу в рейхсвер». Однако идея с рейхсвером тоже не удалась. Одной из причин этого было то, что после Ноябрьской революции семья Гиммлеров потеряла всех высокопоставленных покровителей.

После неудачи с военной службой Гиммлер внял совету отца и выучился на агронома, тем более что сельское хозяйство также интересовало его: в детстве он собирал гербарий, к тому же был приверженцем фитотерапии. Уже став рейхсфюрером, Гиммлер станет широко использовать труд заключённых для выращивания лекарственных растений. Попытка начать обучение агротехнике в крупном хозяйстве под Ингольштадтом оказалась неудачной: Гиммлер заболел тифом, после чего лечащий врач настоятельно порекомендовал ему очное обучение в учебном заведении. 18 октября 1919 года Гиммлер поступил на сельскохозяйственное отделение высшего технического училища при Мюнхенском университете.

Политические взгляды Гиммлера в этот период можно охарактеризовать как региональный национализм. Он взял напрокат фрак и цилиндр, чтобы проводить в последний путь короля Людвига III, но на выборах проголосовал за общегерманскую правогосударственническую коалицию. Его антисемитизм был весьма умерен. И хотя Гиммлер и выказал удовлетворение убийством Вальтера Ратенау, но сразу же добавил, что покойный был «весьма толковым человеком». Вольфганга Халльгартена, своего бывшего одноклассника и идеологического противника, называл «вшивым еврейчиком» скорее в шутку, а Инге Барко, танцовщицу-еврейку, изгнанную из семьи за связь с немцем, считал «девушкой, достойной всяческого уважения». Он также вступил в различные общественные организации, такие как Немецкое общество разведения домашних животных, Немецкое сельскохозяйственное общество, Объединение друзей гуманитарной гимназии, стрелковое общество «Свободный путь» Старобаварский стрелковый союз, Общество ветеранов войны Мюнхенской высшей технической школы, мюнхенская секция Альпийского общества, Немецкий клуб туризма, спортивное общество «1860» г. Ландсхута, Объединение офицеров бывшего 11-го Королевского баварского пехотного полка.

16 мая 1920 года Гиммлер записался в айнвонервер и получил на складе 21-й стрелковой бригады винтовку, 50 патронов к ней, каску, 2 патронташа и мешок для сухарей старого образца. 1 декабря 1921 года Гиммлеру присвоено звание прапорщика запаса. Примерно в то же время он участвовал в подготовке бегства из тюрьмы убийцы Курта Эйснера графа Антона фон Арко ауф Валлей, которое было отменено в связи с заменой графу смертной казни на пожизненное заключение. Гиммлер записал в своём дневнике: «Что ж, как-нибудь в другой раз».

Начало политической деятельности

В январе 1922 года состоялась встреча с Эрнстом Рёмом, ставшая поворотной в биографии Гиммлера: «Там также присутствовали капитан Рём и майор Ангерер[4]. Было очень приятно. Рём настроен по отношению к большевизму пессимистически».[5]

5 августа 1922 года сразу после выпускных экзаменов и устройства на работу в фирму «Штикштофф-Ланд ГмбХ» в Шляйсхайме по совету Рёма вступил в Рейхсфлагге[5][6]. Получив форму, он по вечерам с упоением стал заниматься военной подготовкой.

В конце августа 1923 года Гиммлер переехал из Шляйсхайма в Мюнхен. К тому времени Рейсхфлагге после внутренних раздоров была переименована в Рейхскригсфлагге[5][7]. Тогда же Гиммлер вступил в НСДАП.

8 ноября 1923 года Гиммлер, как обычно, прибыл на собрание Рейхскригсфлагге в пивную «Лёвенбройкеллер». Очень скоро пришло сообщение, что Гитлер в «Бюргербройкеллере» начал Пивной путч. Собравшихся охватило всеобщее ликование. Все присягнули на имперском военном флаге[5], который был торжественно вручён Гиммлеру. Затем все, построившись в колонну, двинулись к «Бюргербройкеллеру», но по пути им пришлось изменить направление движения, чтобы выполнить приказ и захватить здание баварского военного министерства. Однако на следующий день дом был окружён превосходящими силами рейхсвера и баварской полиции, и нацистам пришлось капитулировать.

Через 21 год не поехавший в Мюнхен Гитлер поручит выступить вместо себя Гиммлеру на, как оказалось, последнем праздновании годовщины пивного путча 1923 года. Именно Генрих Гиммлер стал последним из руководителей Третьего рейха, завершившим 12 ноября 1944 года своим выступлением в цирке Кроне официальные празднования годовщин Пивного путча 1923 года.

После провала Пивного путча Гиммлер вступил в «Национальное освободительное движение» — одну из двух (наряду с «Великогерманским народным объединением») партий, созданную вместо разогнанной НСДАП. Его фактический руководитель Грегор Штрассер заметил организаторские способности Гиммлера и привлёк его к агитационной работе. Во время предвыборной кампании 1924 года Гиммлер на мотоцикле объездил практически всю Нижнюю Баварию, выступая с речами.

Гиммлер также пытался реализовать на практике идею «крестьянского государства» и даже нашёл людей, готовых его поддержать. Они купили для него хозяйство в Нижней Баварии, однако необходимого числа последователей собрать так и не удалось. В то же время Гиммлер смог ознакомиться с реальным положением дел в немецкой деревне, однако из увиденного он сделал своеобразные выводы. Основными причинами бедственного положения немецкого крестьянства, по его мнению, были не низкая рентабельность, связанная с кустарными методами производства, а происки «мирового еврейства». Примерно в тот же период у Гиммлера сформировались представления о славянах, как о врагах.

В 1924 году Гиммлер примкнул к ордену артаманов и, вскоре ему удалось добиться высокого положения в ордене: он стал гауфюрером Баварии, установил контакты с руководителями других региональных отделений, среди которых был Рудольф Хёсс, будущий комендант Освенцима.

Там же он встретил Рихарда Дарре, который привёл разрозненные представления Гиммлера о теории «крови и земли» в стройную систему.

В августе 1925 года вступил в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию, воссозданную Адольфом Гитлером, и был назначен секретарём руководившего в то время пропагандой в Нижней Баварии Грегора Штрассера, который возложил на Гиммлера задачу поддержания контактов с отделениями партии на местах. Через некоторое время он был назначен управляющим делами гау Нижняя Бавария и заместителем рейхсляйтера партии по пропаганде.

Вступив в СС, Гиммлер начал проповедовать теорию «крови и земли» среди подчинённых, чем привлёк внимание партийного руководства. В 1927 году Гиммлер стал заместителем рейхсфюрера СС.

3 июля 1928 года женился на прусской аристократке Маргарет фон Боден. Против этого брака возражали родители Гиммлера: Маргарет была на 8 лет старше его и исповедовала протестантизм, в то время как Гиммлеры были католиками. Этот брак оказался неудачным из-за несовместимости характеров.

Во главе СС

6 января 1929 года по распоряжению Гитлера, Гиммлер был назначен рейхсфюрером СС. Возглавив СС, Гиммлер стал проводить в жизнь идеи, изложенные в письме к руководству НСДАП ландсфюрера Южного Ганновера Хаазе, который предлагал: «Национал-социалистический орден будущего должен ввести в кашеобразную национал-социалистическую партию организацию, способную стать инструментом в руках верховного вождя, для успешного проведения народнической политики». Это письмо впоследствии было найдено в личном архиве Гиммлера.

Гиммлер начал работу в должности рейхсфюрера СС с ужесточения кадровой политики. Новые требования, разработанные Рихардом Дарре, приходилось вводить постепенно, дабы не лишиться половины личного состава. При этом на участников Первой мировой войны введённые ограничения не распространялись. Гиммлер часами изучал с помощью лупы фотографии кандидатов в СС, пока не убеждался в их «расовой чистоте». Среди новобранцев большинство составляли бойцы фрайкоров. Благодаря принятым мерам, в течение двух лет численность СС выросла почти в 10 раз. Кроме того, престиж СС возрастал благодаря скандалам, связанным с весьма сомнительным моральным обликом руководителя СА Рёма. Попытка Гиммлера развернуть вербовочную работу среди штурмовиков вызвала конфликт с руководством СА. Гитлер добился примирения двух враждующих сторон, в конце 1930 года вывел СС из подчинения СА, а в дальнейшем обязал руководство местных органов штурмовых отрядов направлять пополнение в ряды СС. Чтобы подчеркнуть независимость от СА, Гиммлер ввёл новую чёрную форму, вместо прежней коричневой.

С 1931 года Гиммлер занимался созданием собственной секретной службы — СД, во главе которой он поставил Гейдриха.

Путь к вершинам власти

«Национальная революция» 30 января 1933 года не принесла Гиммлеру какой-либо весомой государственной должности. Путч 9 марта, когда было свергнуто правокатолическое правительство в главе с Генрихом Хельдом, возглавил генерал фон Эпп, который и стал новым имперским наместником Баварии, а Гиммлер был назначен полицай-президентом Мюнхена. Попытка наладить контакт со своим главным соперником в СС Далюге закончилась провалом: он отказался принять Гейдриха, которому вскоре пришлось покинуть Берлин из-за угрозы ареста прусским гестапо.

Тогда Гиммлер воспользовался тем фактом, что Гитлер боялся покушений, а особенный страх у него вызвали снайперы. Первой жертвой стал граф Антон фон Арко ауф Валлей, которого Гиммлер когда-то пытался освободить из тюрьмы, а теперь арестовал по обвинению в «подготовке покушения на Гитлера». Затем в газетах каждую неделю стали публиковаться сообщения о предотвращённых «терактах». До Гитлера стали доходить сведения о «плодотворной» работе Гиммлера по обеспечению его безопасности. И тогда Гитлер, не доверявший охране из солдат рейхсвера, поручил Гиммлеру сформировать из эсэсовцев команду для обеспечения безопасности.[8] Специальное подразделение СС было создано 15 марта 1933 под названием «Führerschutzkommando» («команда защиты фюрера») под командованием Ганса Раттенхубера, в 1935 оно было переименовано в Reichssicherheitsdienst («Имперская служба безопасности»).

1 апреля Гиммлер был назначен на пост начальника политической полиции и управления Министерства внутренних дел Баварии. По приказу Гитлера он создал первый концлагерь Дахау.

Уже летом 1933 года методы работы Гиммлера вызвали пристальный интерес со стороны органов прокуратуры: было начато расследование подозрительных смертей узников Дахау. Судебно-медицинские экспертизы, проведённые осенью, показали, что по крайней мере в двух случаях смерть была насильственной. Прокуратура Мюнхена потребовала от министерства внутренних дел начать проверку в концлагере и выдвинула обвинения против его руководства. Гиммлеру удалось замять это дело. Всё ограничилось уголовным преследованием коменданта оберфюрера СС Хильмара Ваккерле, расследование по указанию Франка было приостановлено до особого распоряжения, а Гиммлер запретил пускать прокурорских работников в концлагеря. Вторая попытка была предпринята 12 июля 1934 года, но она была ещё менее успешной, так как к тому времени СС представляла собой серьёзную силу и постаралась замести все следы. Расследование было прекращено 27 сентября 1934 г. В дальнейшем Гиммлер обезопасил себя, присвоив ведущему прокурору Вальтеру Штеппу звание гауптштурмфюрера СС и пригласив его на работу в баварское гестапо.

Затем Гиммлер стал распространять своё влияние за пределы Баварии. С помощью Вильгельма Фрика он брал под свой контроль политические полиции земель: в ноябре 1933 г. — Гамбурга, Любека и Мекленбург-Шверина; в январе 1934 года — Брауншвейга, Ольденбурга и Саксонии. Оставались неподконтрольными только Пруссия и Шаумбург-Липпе. Здесь интересы Гиммлера столкнулись с интересами премьер-министра Пруссии Германа Геринга, также стремившегося подчинить себе всю полицию рейха.

Ночь длинных ножей

Гейдриху пришлось приложить много усилий, чтобы Гиммлер одобрил его намерения устранить руководство СА. Гиммлер был единственным высокопоставленным нацистом, с которым Рём не находился во враждебных отношениях. Они часто бывали вместе, произносили высокопарные речи и даже обедали. Более того, СС и СА проводили совместные акции (например, убийство 3 апреля 1933 на территории Австрии отколовшегося от Рёма журналиста Георга Белла). Рём и Гиммлер были крёстными отцами первого сына Гейдриха. На последнем дне рождения Рёма 28 ноября 1933 года Гиммлер заявил, что с большой гордостью будет и впредь считать себя в числе самых преданных его соратников. Даже после скандального выступления Рёма против Гитлера 1 марта 1934 года Гиммлер пытался удержать его от необдуманных действий. Но к весне 1934 г. для Гиммлера первоочередной задачей стал союз с Герингом, без которого переход прусского гестапо под контроль СС был невозможен. Геринг, в свою очередь, увидел в Гиммлере союзника в конфликте между рейхсвером и СА. 20 апреля 1934 года Геринг назначил Гиммлера шефом прусского гестапо.

Совместно с Гейдрихом и генерал-майором фон Райхенау Гиммлер разработал план операции и приступил к его осуществлению. 22 июня он сообщил командующему территориальным округом СС «Центр» барону фон Эберштейну о подготовке штурмовиками государственного переворота, приказал связаться с командующим военным округом и привести в боевую готовность все подразделения СС, а 27 июня вызвал руководителей территориальных округов СД и приказал внимательно следить за начальствующим составом СА и докладывать обо всём подозрительном в главное управление СД.

28 июня Гиммлер позвонил Гитлеру, находящемуся в то время в Эссене на свадьбе гауляйтера Тербовена, и сообщил тревожные сведения о штурмовиках, а также передал через Пауля Кёрнера письменное донесение. 29 июня направил ещё два ложных донесения Гитлеру: первое — о планах Рёма начать вооружённое выступление в Берлине 30 июня в 16.00; второе — о бесчинствах штурмовиков в Мюнхене. Затем, находясь в Берлине, Гиммлер осуществлял непосредственное руководство расправой над неугодными новому режиму лицами.

На страже рейха

После «Ночи длинных ножей» влияние СС, СД и гестапо значительно выросло. Гиммлер начал создание с согласия Гитлера на основе лейбштандарта и подразделений политической готовности крупных вооружённых частей. 14 декабря 1934 он издал распоряжение о реорганизации подразделений политической готовности в батальоны. Поэтому ряд юристов стали продвигать идею ограничить на законодательном уровне произвол политической полиции. Так, министр юстиции Франц Гюртнер и рейхскомиссар Ганс Франк разработали проект нового уголовного кодекса, который, однако, был отвергнут Гитлером. Тем не менее, Гюртнер не успокаивался и стал собирать сведения о сокрытиях случаев смерти заключённых концлагерей. Одновременно он предложил оказывать им юридическую помощь. Это предложение было встречено Гиммлером в штыки:
Лагерное руководство, представленное порядочными людьми, не считает необходимым введение каких-либо дополнительных мер. Ваше предложение разрешить заключённым пользоваться юридической помощью, то есть адвокатами, я доложил фюреру и канцлеру 01.11.1935. Фюрер запретил привлекать адвокатов и поручил мне сообщить вам о его решении.
Стремясь подчинить себе гестапо, Фрик издал распоряжение, согласно которому «независимость гестапо от управленческих структур на местах имеет временный характер и была введена в связи со сложной политической обстановкой в стране из-за вызывавших опасения действий Рёма». Он также потребовал «тесного сотрудничества» и подотчётности местных органов гестапо перед управлениями. Эггерт Реедер в августе 1934 года сообщил Фрику, что готов принять руководство политической полицией в округе. Рудольф Дильс написал Герингу 4 ноября 1934:
Отделение политической полиции от государственного управления приведёт к осложнениям длительного порядка, которые вам, господин премьер-министр, должны быть известны. Нарушение управленческой целостности вызвано господством партии в государстве… Поэтому необходимо покончить с понятием «политическая целесообразность», поскольку оно является основой для все более растущего недоверия и недопонимания, которые только затрудняют работу государственного аппарата.
После жалобы гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха Фрик 23 сентября 1935 написал Гиммлеру:
Считаю сложившиеся ныне отношения между оберпрезидентом Восточной Пруссии и начальником тамошнего управления государственной тайной полиции недопустимыми, поскольку это влияет отрицательно на авторитет государства.
Гиммлер ответил как обычно:
Фюрер принял решение ничего не менять в управлении государственной полиции Кёнигсберга.

Подобные коллизии побудили Гиммлера и Гейдриха обратиться в министерство внутренних дел с инициативой разработать новое положение о гестапо, которое после многомесячных дискуссий было принято 10 февраля 1936. Оно закрепило существующее состояние. И хотя в параграфе 5 было указано: «Управления государственной полиции подчиняются соответствующим начальникам окружных управлений и должны выполнять их указания, сообщая им о всех проводящихся политико-полицейских мероприятиях», — начальникам управлений удавалось оказывать сопротивление только в неурегулированных вопросах, а в целом гестапо получило все полномочия.

Следующим на повестке дня был вопрос о том, как Гиммлер будет руководить объединённой полицией рейха. Фрик разработал проект, где Гиммлеру отводилась чисто номинальная роль, а реальное руководство осуществлял бы Курт Далюге. В ответ Гейдрих 9 июня 1936 потребовал от Фрика предоставления Гиммлеру министерских полномочий. Возмущённый этим Фрик отправился на приём к Гитлеру, который успокоил Фрика, сказав, что Гиммлер будет не министром, а статс-секретарём, в то же время дав понять, что вопрос о назначении Гиммлера уже решён.

17 июня 1936 года Гитлер подписал декрет, которым Гиммлер назначался верховным руководителем всех служб германской полиции, как военизированных, так и гражданских, которые переходили под его контроль. После назначения Гиммлер своим постановлением от 26 июня 1936 года провёл реорганизацию, создав два управления: полиции безопасности (нем. Sicherheitspolizei; Sipo) под руководством Гейдриха (государственная тайная и уголовная полиции) и полиции порядка (нем. Ordnungspolizei; Orpo) под руководством Далюге (обычная полиция, жандармерия и общинная полиция).

2 июля 1936 г., в день тысячелетия со дня смерти Генриха I Птицелова, Гиммлер поклялся на его могиле, что закончит дело саксов. Через год он распорядился перенести останки короля в Кведлинбургский собор. Каждый год в день смерти Генриха I в полночь Гиммлер, считавший себя его реинкарнацией, посещал его могилу.

В начале 1938 г. Гиммлер оказался в центре скандала, связанного с безосновательными обвинениями генерала фон Фрича в гомосексуальности. К тому же защитникам фон Фрича на суде удалось доказать, что Гиммлер и Гейдрих знали о том, что показания шантажиста Шмидта, на которых основывалось обвинение, были заведомо ложные.

Файл:HimmlerAndHeydrich 1938.jpeg
Генрих Гиммлер с Гейдрихом в 1938 году.

Гиммлер приказал расстрелять Шмидта, сотрудников, участвовавших в расследовании, уволил или перевёл на низшие должности, а сам позже утверждал, что тоже стал жертвой недобросовестных и некомпетентных чиновников.

После такой неудачи перед Гиммлером встал вопрос о реформировании полиции рейха. Разработка проекта реформы проходила в условиях ожесточённой дискуссии и сопротивления партаппарата. Её результатом стало создание 27 сентября 1939 г. Главного управления имперской безопасности.

«Хрустальная ночь» стала полной неожиданностью для Гиммлера. Единственное, что он смог сделать — отдать распоряжения об охране имущества евреев, защите заведений, принадлежащих неевреям, и предотвращении нападений на иностранцев. Он также стал собирать материалы о преступлениях погромщиков и заручился поддержкой Геринга в борьбе против Геббельса. Однако, Гитлер выступил в защиту последнего, и затея провалилась.[9]

Конфликты, интриги и восточная политика

Перед нападением на Польшу были созданы пять оперативных групп, основной задачей которых была ликвидация евреев, польской правящей элиты и интеллигенции. Однако эту задачу приходилось держать в тайне от руководства вермахта. Официально айнзатцгруппы должны были поддерживать порядок в тылу наступающих войск.

Реальное предназначение айнзатцгрупп тайной оставалось недолго, и уже к 11 сентября адмирал Канарис собрал материалы для доклада Кейтелю. Тот ответил, что если вермахт не хочет заниматься грязной работой, то пусть смирится с тем, что кто-то делает её за него.

Но вскоре и Кейтелю вместе с Рундштедтом пришлось стать в оппозицию к Гиммлеру, так как последний пытался добиться для частей СС и полиции в Польше статуса оккупационных войск. Вновь назначенный командующим вермахта в Польше генерал-полковник Бласковиц, несмотря на недовольство Гитлера, также стал собирать сведения о бесчинствах СС. Собранная им информация заставила даже таких сторонников Гитлера, как генерал фон Райхенау, встать на сторону обвинителей СС. Офицеры вермахта перестали подавать руку эсэсовцам.

Между тем, это была не единственная проблема Гиммлера. Гитлера не устраивали результаты предварительного следствия, согласно которым взрыв в пивной «Бюргербройкеллер», прогремевший 8 ноября 1939 через несколько минут после его ухода, был организован Георгом Эльзером в одиночку. Он потребовал от Гиммлера во что бы то ни стало найти доказательства связей Эльзера с британскими спецслужбами, а также евреями, масонами и Отто Штрассером. Для этого в Мюнхен вылетела специальная комиссия, председателем которой был Небе, членами: Гейдрих, Мюллер и Лоббс, но и она пришла к тем же выводам, что и были ранее. Тогда Гиммлер решил лично допросить Эльзера. Вот как оберрегирунграт Бёме описывал потом сцену допроса:
Изрыгая ругательства, Гиммлер стал бить связанного Эльзера сапогами, затем приказал обработать его в соседней комнате (тот взвыл, видимо, от ударов плёткой или чего-то подобного). Когда его снова доставили к Гиммлеру, рейхсфюрер опять стал наносить ему удары сапогами и ругаться.

Однако Эльзер стоял на своём, утверждая, что действовал сам. Приглашённый в Мюнхен начальник уголовной полиции Вены, криминальрат Хубер также не нашёл ничего, что бы свидетельствовало о том, что Эльзер действовал в сговоре с кем-то. В конце концов Гиммлер и Гейдрих согласились с версией о террористе-одиночке, что дало повод Гитлеру обвинить рейхсфюрера в некомпетентности.

Проблема Бласковица решилась весной 1940, когда в связи с подготовкой к вторжению во Францию он был переведён на западные рубежи.

В мае 1940 Гиммлер разработал докладную записку «Обращение с другими народами на Востоке», подал её Гитлеру, который распорядился размножить записку всего в нескольких экземплярах. С её содержанием были ознакомлены под расписку несколько гауляйтеров, два министра, генерал-губернатор Польши, верховные руководители СС и полиции на Востоке, причём после ознакомления они были обязаны вернуть предоставленный им экземпляр.

Перед нападением на Норвегию командующий вермахтом генерал-полковник фон Браухич потребовал от Гитлера предоставить полноту оккупационной власти вермахту и не перебрасывать части СС. Гитлер сначала согласился с этим требованием, но вместе с рейхскомиссаром Йозефом Тербовеном в Норвегию прибыл представитель СС и полиции, потребовавший ввода в страну спецподразделений.

И в дальнейшем вермахт с очень большой неохотой передавал полномочия СС и полиции.

После переброски частей вермахта на запад у Гиммлера появилась полная свобода действий. У него возникла идея размещать в Польше фольксдойче, прибывающих в Третий рейх по программе переселения. Но здесь он натолкнулся на сопротивление гауляйтеров Данцига — Западной Пруссии Альберта Форстера и Восточной Пруссии Эриха Коха.
Файл:Bundesarchiv R 49 Bild-0022, Berlin, Ausstellung "Planung und Aufbau im Osten".jpg
План «Ост». Обсуждение проектов новых немецких поселений. Фотография с выставки «Планирование и построение нового порядка на Востоке» (март 1941 г.).
Форстер, угрожая арестом, заставил сотрудников переселенческой службы прекратить резервирование жилья для репатриантов. Ему также удалось перенаправить корабль с переселенцами в Штеттин. Лишь после нескольких телефонных звонков Гиммлера он согласился разместить их, да и то временно.

Кох, в свою очередь пообещал выслать из Восточной Пруссии профессора Конрада Мейера-Хетлинга, занимавшегося землемерными работами в местах будущего компактного поселения репатриантов.

Геринг в противовес созданному Гиммлером Центральному земельному управлению образовал Службу по управлению секвестрованным имуществом на Востоке. И хотя Гиммлеру и удалось договориться о таком разделении полномочий, при котором земельные вопросы входили в его сферу компетенции, полного контроля он добиться не смог. Бывший друг Гиммлера, министр сельского хозяйства Рихард Дарре не желая конфликтовать с Герингом, подчинил ему созданную в рамках министерства организацию по освоению конфискованных польских сельских хозяйств.

Другим аспектом переселенческом политики стала массовая депортация поляков и евреев из созданных в захваченных польских землях рейхсгау на территорию генерал-губернаторства. Немцы же переселялись во встречном направлении. Также проводилось онемечивание поляков. Для этого дети из польских семей отбирались у родителей и после расового освидетельствования направлялись в детские дома или отделения «Лебенсборна» на территории рейха с последующей передачей в семьи бездетных эсэсовцев.

Проводя такую политику, Гиммлер нажил врагов среди гауляйтеров, обоснованно опасавшихся, что на подконтрольных им территориях вскоре не останется квалифицированных рабочих.

Но самым принципиальным и непримиримым врагом Гиммлера стал генерал-губернатор Ганс Франк, которому действия СС и полиции в Польше не давали возможности выполнять порученное Гитлером задание по удержанию поляков в повиновении. Несмотря на первоначальный успех, Гиммлеру не удалось сместить Франка с должности. Более того, Одило Глобочник и Фридрих Вильгельм Крюгер, руками которых Гиммлер хотел убрать Франка, были сняты с должностей в Польше.

В январе 1941 Гиммлеру ещё раз пришлось почувствовать на себе гнев Гитлера, который пообещал «выкорчевать чёрную чуму, если она не будет беспрекословно повиноваться». Причиной для этого стало самоуправство СД, которая организовала в Румынии путч «Железной гвардии».

Виктор Лутце, в свою очередь, не мог простить себе предательства Рёма и пытался всеми возможными способами отомстить СС. Так как сил СА для этого было недостаточно, он искал союзников в вермахте и НСДАП. Так, во время дела Бломберга — Фрича он пытался договориться с генералами о совместном выступлении против СС. Позже он нашёл общий язык с Франком.

Чтобы не усиливать и без того большое влияние Гиммлера, на должности руководителей гражданских администраций на оккупированных территориях назначались гауляйтеры, чиновники, представители СА, НСДАП и даже трудового фронта, но только не эсэсовцы. Комиссаром Москвы планировалось назначить обергруппенфюра СА Зигфрида Каше, чудом уцелевшего в «Ночь длинных ножей» и саботировавшего действия СС, где только можно.

Отношение Гиммлера к славянским народам как нельзя лучше характеризует его речь в Познани, произнесённая 4 октября 1943 года перед высшими иерархами СС.

Что происходит с русскими, что происходит с чехами — мне в высшей степени безразлично, всю хорошую в нашем понимании кровь, что есть у других народов, мы будем себе забирать, если понадобится, будем красть их детей и воспитывать у нас, но будут ли жить другие народы в довольстве или они будут дохнуть с голода, интересует меня лишь в том смысле, в каком для нашей культуры потребуются рабы. Остальное мне безразлично. Если при постройке противотанкового рва 10 тысяч русских женщин помрут от истощения, я проявлю интерес лишь к одному — построен ли будет для Германии противотанковый ров.

Людмила Чёрная. Коричневые диктаторы. 1992

Окончательное решение еврейского вопроса

Накануне вторжения в СССР были сформированы четыре айнзатцгруппы для планомерного уничтожения евреев, цыган и коммунистов. К концу 1941 ими было уничтожено порядка 300 тыс. чел. Однако участие в массовых расстрелах стало негативно сказываться на психологическом состоянии личного состава айнзатцгрупп. Многие из них при первой же возможности уезжали в рейх, имели место случаи психических расстройств и самоубийств. В мире, да и в Германии росло чувство протеста и отвращения к действиям айнзатцгрупп. В таких условиях Гиммлеру приходилось лавировать, чтобы приуменьшить масштабы злодеяний.

В ответ на предложение Эриха фон Бах-Зелевского прекратить массовые расстрелы мирных жителей Гиммлер закричал:
Это приказ фюрера! Евреи — носители большевизма… Попробуйте только отдёрнуть свои пальчики от еврейского вопроса, тогда увидите, что будет с вами.
Файл:Bundesarchiv Bild 101III-Ege-240-10A, Österreich, Heinrich Himmler am Rednerpult.jpg
Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в Австрии 1942 год.

Гиммлер воодушевлял подчинённых и своим личным примером. Под Минском он присутствовал на расстреле 200 евреев. Служебное расписание рейхсфюрера сухо фиксирует в графике на пятницу 15 августа 1941 года:

До обеда. Присутствие на казни партизан и евреев недалеко от Минска. Посещение транзитного лагеря военнопленных[10].

По свидетельству очевидцев, один из карателей выстрелил в голову жертве, и кусочки мозга отлетели в Гиммлера. Известная фотография зафиксировала рейхсфюрера вытирающим лоб платком как раз в этот момент. В итоге ему стало нехорошо и его вырвало. Только помощь Карла Вольфа, с большим трудом удержавшего Гиммлера, позволила ему устоять на ногах.

Вскоре им было придумано оправдание карательным акциям: миф о том, что все евреи — партизаны. Это позволило проводить массовые расстрелы под предлогом борьбы с бандитами.

Находились люди, которые создавали препятствия для уничтожения евреев. Это было связано с тем, что среди них было немало высококвалифицированных рабочих, и их гибель подрывала экономику оккупированных территорий. Однако Гиммлеру удалось быстро справиться с этой проблемой.

Но в то же время Гиммлер был против произвольных издевательств служащих концлагерей над заключёнными, так как расценивал их наравне с коррупцией как наиболее серьёзные преступления. Так на вопрос председателя верховного суда СС о том, как следует квалифицировать расстрел евреев без приказа, Гиммлер ответил:

1. По политическим мотивам и в случае, если это было связано с наведением должного порядка, совершивший такое действие наказанию не подлежит.

2. Если же это происходит из корыстных целей, а также по садистским или сексуальным мотивам, то необходимо проведение судебного расследования.

Гиммлер неоднократно поручал Конраду Моргену возбуждать уголовные дела против персонала концлагерей. В примерно четверти случаев их удавалось довести до суда. Так, были приговорены к смертной казни Карл Кох и Герман Флорштедт. Но в апреле 1944 Гиммлер приказал прекратить расследования. Это было связано с тем, что нависла угроза над Рудольфом Хёссом, которого очень ценил Гиммлер.

Новые возможности и старые враги

24 августа 1943 Гиммлер был назначен министром внутренних дел. Свою деятельность он начал с реорганизации министерства. Чиновники, не позволявшие Гиммлеру чинить произвол, были заменены эсэсовцами. Наиболее важные функции были переданы СД. Гиммлер также подчинил себе полицию общественного порядка, воспользовавшись тем, что Курт Далюге по состоянию здоровья был освобождён от всех занимаемых постов. Также усилилось могущество СС и в экономической сфере.

Однако расширение сферы влияния неизбежно приводило к конфликту между СС и НСДАП.

Мартин Борман, занявший после бегства Гесса второе место в партийной иерархии и взявший на себя решения вопросов, связанных с ведением войны, начал кампанию против СС, действуя, на первый взгляд, незаметно, но весьма эффективно.

Файл:Bundesarchiv Bild 101III-Alber-064-27A, Heinrich Himmler.jpg
Генрих Гиммлер в 1943 году.
Наиболее острый конфликт вызвала деятельность Отто Олендорфа, начальника III управления РСХА, собиравшего всю информацию о положении дел в стране, в том числе и о негативных явлениях внутри НСДАП. Поэтому руководители парторганизаций, СА и трудового фронта на местах начали кампанию по борьбе с доверенными лицами СД в своих рядах, а Борман стал резко возражать против вмешательства в дела партии:
Недавно я уже обращал ваше внимание, что у многих гауляйтеров сложилось впечатление, будто бы СД видит свою главную задачу в наблюдении за политическим руководством и слежкой за работой партии. Мне представляется необходимым, чтобы вы в ближайшее же время направили всем гауляйтерам циркулярное письмо с объяснением истинного положения дел.

Гиммлер заверил Бормана в невмешательстве в партийные дела и обрушил свой гнев на Олендорфа. Постепенно суживая полномочия, он запретил летом 1944 сбор информации.

Ещё одной проблемой стало падение авторитета Гиммлера среди высшего руководства СС. Создавая новые структуры в рамках «чёрного ордена», он рисковал потерять контроль над ними, тем более, что расширение организации приводило к необходимости брать людей со стороны. Руководители СС всех уровней постоянно конфликтовали между собой.

Гиммлер ещё в 1937 году ввёл должность верховного руководителя СС и полиции (нем. Höherer SS- und Polizeiführer). Однако эта затея оказалась безуспешной: если на оккупированных территориях верховным руководителям удалось предоставить какие-то властные полномочия, то в Рейхе с ними никто не считался. Более того, несмотря на грозные приказы Гиммлера, имели место случаи прямого неповиновения.

Для контролирования деятельности подчинённых ещё 1940 Гиммлер пригласил Рихарда Корхера на должность инспектора по статистике. Корхер обнаружил в отчётности начальников главных управлений много приписок, что вызвало их недовольство. Посыпались угрозы, а некоторые (как, например, обергруппенфюрер СС Рихард Хильдебрандт, начальник Главного управления СС по делам расы и поселений) стали применять физическую силу. Поняв, что Гиммлер не сможет его защитить, Корхер уехал в Регенсбург, где создал научно-статистический институт.

В феврале 1944 Гитлер поручил Гиммлеру осуществить расформирование абвера, в результате чего вопросы военной разведки и контрразведки перешли к СС.

В поисках выхода

Начиная с осени 1942 Шелленберг по поручению Гиммлера стал искать пути для заключения сепаратного мира с западными союзниками. Основным условием на этих переговорах стала физическая ликвидация Гитлера, в крайнем случае — отстранение от власти и передача союзникам. Сторонником радикального решения стал Шелленберг, но Гиммлер не решался поднять руку на своего кумира. Тогда Вольф предложил компромиссный вариант: дать возможность Германскому Сопротивлению устранить Гитлера, после чего ликвидировать само Сопротивление.

26 августа 1943 в своём кабинете Гиммлер встретился с Попицом, который предложил Гиммлеру после устранения Гитлера от власти заключить мир с союзниками. Они договорились о новой встрече, а члены Сопротивления вступили в контакт с Даллесом.

Но в начале сентября контакты пришлось свернуть: гестапо удалось расшифровать сообщение о контактах Сопротивления с американской резидентурой в Швейцарии, которое, минуя Гиммлера, было передано непосредственно в рейхсканцелярию.

События 20 июля стали для Гиммлера неожиданностью, так как он ничего не знал о группе заговорщиков, в которую входил Штауффенберг, никогда не вызывавший у Гиммлера подозрений. Придя в себя, он обрушил на головы заговорщиков всю мощь карательной машины СС.

Но затем Гиммлер сменил гнев на милость. В октябре 1944 он решил использовать Гёрделера для установления контактов с Якобом Валленбергом и Хаимом Вейцманом с целью ведения мирных переговоров. Гёрделер выдвинул неприемлемые для Гиммлера условия, и контакты так и не были установлены[11].

В августе 1944 Гиммлер был назначен командующим Резервной армией и стал проводить тотальную мобилизацию. Вскоре появились «народные» дивизии и корпуса. СД отслеживало настроения в вермахте. Обыденным явлением стали импровизированные виселицы, на которых вздёргивали военнослужащих с табличками «Я — дезертир». Подчинённые Гиммлеру войска подавили Варшавское и Словацкое восстания, а также свергли в Венгрии Хорти. Гиммлеру была доверена большая честь — произнести традиционную речь в очередную годовщину Пивного путча, 8 ноября 1944 вместо Гитлера, который не мог прибыть в Мюнхен по состоянию здоровья.

В СМИ западных союзников и нейтральных стран стало общепринятым мнение, что Гиммлер по своему могуществу сравнялся с Гитлером. Однако у Гиммлера был весьма опасный соперник — Борман, в планы которого не входило усиление влияния Гиммлера. Узнав, что Эрих Кох создал в Восточной Пруссии «фольксштурм», Борман предложил распространить его идею по всей Германии. Гитлер с этим согласился, назначив Бормана руководить германским «фольксштурмом». Так были ослаблены позиции Гиммлера как командующего Резервной армией.

Следующей задачей Бормана стало сделать так, чтобы Гиммлер как можно реже появлялся в ставке Гитлера. Зная о давней мечте Гиммлера стать полководцем, Борман предложил ему, как командующему Резервной армией, организовать контрнаступление в районе Эльзаса. И пока Гиммлер в своей ставке в Шварцвальде готовился к решающему бою, ряд высших офицеров СС перешли на сторону Бормана. Среди них были представитель СС в ставке фюрера Фегелейн и начальник РСХА Кальтенбруннер. Также на сторону Бормана перешёл Геббельс. Напрасно оставшиеся верными Гиммлеру фюреры СС сообщали ему об измене. Тем более, что наступление проходило успешно: удалось прорвать «Линию Мажино» и вплотную подойти к Страсбургу, который не был оставлен войсками союзников лишь по настоянию его бургомистра. Но вскоре военное счастье отвернулось от Гиммлера, союзники перешли в наступление, и немецкие войска отошли за Рейн.

Файл:Bundesarchiv Bild 146-1987-128-10, Rede Heinrich Himmler vor Volkssturm.jpg
Речь Гиммлера перед собранием фольксштурма. Слева — генерал-полковник Гудериан. Октябрь 1944.

Чтобы окончательно дискредитировать Гиммлера, Борман подготовил ещё одну ловушку: Гиммлеру предстояло отразить наступление Красной армии в Померании. На этот раз неудачи преследовали его с самого начала. Поэтому Гиммлер скоропостижно заболел и лёг на лечение в госпиталь Карла Гебхардта. Гудериан, с самого начала возражавший против такого назначения Гиммлера и пытавшийся направить ему в качестве помощника генерала Венка, после этого смог добиться от Гитлера назначения в штаб генералов вермахта, но не смог уговорить снять Гиммлера с должности. Тогда он по просьбе начальника штаба бригадефюрера СС Ламмердинга посетил Гиммлера в госпитале и пообещал оградить его от гнева Гитлера. Вскоре Гиммлер был смещён с должности, на которую был назначен генерал-полковник Хейнрици.

Осенью 1944 Гиммлер отдал приказ о прекращении программы «окончательного решения еврейского вопроса», надеясь, что это поможет в переговорах с западными союзниками о сепаратном мире.

19 февраля 1945 состоялась первая встреча Гиммлера с графом Фольке Бернадотом по вопросу переправки заключённых концлагерей из Скандинавии в Швецию. После этой встречи Шелленберг начал убеждать Гиммлера стать во главе Германии.

Во время следующей встречи 2 апреля он с подачи Шелленберга предложил графу стать посредником в переговорах.

Но Гиммлер всё ещё оставался верен Гитлеру. Когда он узнал, что Карл Вольф ведёт переговоры с Даллесом, Гиммлер вызвал его к себе и устроил допрос. Вольф, в свою очередь, предложил Гиммлеру и Кальтенбруннеру поехать с ним к Гитлеру. Гиммлер испугался и отказался встречаться с Гитлером. Вольф отправился в ставку фюрера, который, выслушав объяснения Вольфа, отпустил его.

Все больше и больше эсэсовцев стали отходить от Гиммлера.

Третья и последняя встреча 19 апреля с графом Бернадоттом закончилась ничем.

28 апреля Гитлеру, так и не дождавшемуся помощи со стороны Штайнера, принесли сводку радиоперехвата, согласно которой агентство «Рейтер» и Стокгольмское радио сообщали о переговорах Гиммлера с западными союзниками относительно его предложения о капитуляции Германии и полученном от них ответе, что они согласны вести переговоры, если к этому привлекут третьего партнёра — СССР[12]. В тот же день Гитлер продиктовал в своём завещании:

Перед своей смертью исключаю бывшего рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера из партии и снимаю со всех государственных постов… Геринг и Гиммлер вели тайные переговоры с врагом без моего согласия и против моей воли, а также пытались взять в свои руки власть в государстве, чем нанесли стране и всему народу невосполнимый ущерб, не говоря уже о предательстве по отношению к моей личности…

Последние дни жизни

Файл:Himmler Dead.jpg
Труп Гиммлера

Оставшись без фюрера, но не без иллюзий, Гиммлер начал строить новые планы. Он уже видел себя фюрером послевоенной Германии. Но с продвижением войск союзников его претензии становились все меньше и меньше: он хотел быть канцлером при рейхспрезиденте Дёнице, затем — начальником полиции и, наконец, — премьер-министром Шлезвиг-Гольштейна. Однако Дёниц категорически отказался предоставить Гиммлеру хоть какой-нибудь пост в своём правительстве. После этого Гиммлер принял решение скрыться. Надев повязку на глаз и мундир унтер-офицера полевой жандармерии, он 20 мая направился к датской границе с чужим паспортом на имя Генриха Хицингера[13], незадолго до этого расстрелянного и немного похожего на Гиммлера. С собой он взял шефа III управления РСХА (СД) Отто Олендорфа, начальника своего секретариата Рудольфа Брандта, своего лечащего врача (он же — главный военный клинический врач при имперском враче СС и исполнительный президент Германского Красного Креста) Карла Гебхардта, а также адъютанта Гротмана. Им удалось переправиться через Эльбу.

21 мая 1945 у местечка Мейнштедт[14] они были арестованы двумя бывшими советскими военнопленными Василием Губаревым и Иваном Сидоровым из состава патруля английской военной полиции и отправлены в сборный контрольный лагерь номер 031 под Люнебургом.

Комендант лагеря капитан Том Сильвестр сразу обратил внимание на троих из новоприбывших арестантов: «двое были высокорослыми, а третий — маленький, невзрачный и убого одетый мужчина». Отправив первых двух в отдельные камеры, он решил побеседовать с третьим. Неожиданно он снял повязку с глаза, надел очки и сказал: «Я — Генрих Гиммлер». Сильвестр тут же позвонил в секретную службу, откуда пришли два офицера, одним из которых был Хаим Герцог. Вечером прибыл Роберт Мёрфи — начальник секретной службы при штабе Монтгомери. Подозревая, что Гиммлер мог иметь при себе яд для самоубийства, Мерфи приказал обыскать его. При обыске была обнаружена ампула с ядом. Затем врач заметил во рту Гиммлера посторонний предмет и решил подвести его поближе к свету. Тогда Гиммлер сжал челюсти, раскусил ампулу с цианистым калием и через несколько секунд умер (смерть была констатирована в 11:04 23 мая 1945)[15]. После исследования тела, англичане захоронили останки Гиммлера в парке Люнебурга. Однако через некоторое время возникла необходимость повторного исследования тела, поскольку появились сомнения в идентичности личности Гиммлера. С этой целью тело было эксгумировано и повторно исследовано, после чего было кремировано, а пепел развеян в лесу близ Люнебурга.

Киновоплощения

Интересные факты

  • Согласно служебному расписанию Гиммлера, завтрак был обычно в 9:00-9:30, обед в 14:00, а ужин в 20:00. Почти всегда во время приема пищи он встречался с сотрудниками или представителями других ведомств для переговоров[16].
  • Генрих Гиммлер всегда носил с собою переведённое на немецкий язык издание Бхагавад-гиты — он считал её руководством по жестокости и террору и посредством её философии обосновывал Холокост.[17][18]

Публикации

Прижизненные

  • Bauer, wach auf! // Der Nationale Sozialist für Sachsen. 1.8. 1926.
  • Der Reichstag 1930: Das sterbende System und der Nationalsozialismus // Nationalsozialistische Bibliothek — Heft 25. München: Eher, 1931.
  • Heinrich I. Rede des Reichsführers-SS im Dom zu Quedlinburg am 2. Juli 1936. Berlin: Nordland-Verl. 1936.
  • Die Schutzstaffel als antibolschewistische Kampforganisation. München: Eher, 1936 (переиздавалось в 1936, 1937, 1939 гг.).
  • Die Schutzstaffel. Grundlagen, Aufbau und Wirtschaftsordnung des national-sozialistischen Staates. Berlin: Industrieverl. Spaeth & Linde, [1938].
  • Sicherheitsfragen: Vortrag, gehalten auf der Befehlshabertagg in Bad Schachen am 14. Okt. 1943. [Berlin]: NS-Führungsstab d. Oberkommandos d. Wehrmacht, 1943.
  • Die Behandlung der Kinder und Jugendlichen bei der Polizei: [RdErl. d. RFSS u Ch d Dt. Pol. v. 3.1.1944] Berlin: Kriminal-Wissenschaft u. -Praxis Verl., 1944.

Посмертные

  • Reichsführer!.. Briefe an und von Himmler. Hrsg. von H. Heiber. Stuttgart: Deutsche Verlagsanstalt, 1968.
  • Heinrich Himmler. Geheimreden 1933 bis 1945 und andere Ansprachen. Frankfurt am Main: Propylaen, 1974.

Напишите отзыв о статье "Гиммлер, Генрих"

Примечания

  1. 29 апреля 1945 года исключен из партии по приказу А. Гитлера
  1. Bullock, 1993, p. 412.
  2. Longerich, 2012, p. 265.
  3. [http://militera.lib.ru/research/hohne_h01/02.html ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА -[ Исследования ]- Хёне Х. Чёрный орден СС]
  4. Бывший ротный командир Гиммлера
  5. 1 2 3 4 [http://militera.lib.ru/research/hohne_h01/02.html Хайнц Хене. Чёрный орден СС. История охранных отрядов. Глава 2. Генрих Гиммлер]
  6. [http://www.historisches-lexikon-bayerns.de/artikel/artikel_44794 Historisches Lexikon Bayerns — Reichsflagge, 1919—1927]  (нем.)
  7. [http://www.historisches-lexikon-bayerns.de/artikel/artikel_44580 Historisches Lexikon Bayerns — Reichskriegsflagge, 1923—1925]  (нем.)
  8. Линдер И. Б., Чуркин С. А., Абин Н. Н. «Диверсанты», РИПОЛ Классик, Москва, 2009
  9. Хайнц Хёне. Чёрный орден СС. История охранных отрядов. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. — С. 303.
  10. РГВА. Ф. 1372k, Оп. 5, Д. 23, Л. 434.
  11. Хёне Х. [http://militera.lib.ru/research/hohne_h01/15.html Чёрный орден СС] // ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА
  12. «Агония и смерть Адольфа Гитлера». М., "Издательский дом «Звонница», с. 251.
  13. Longerich, Peter (2011). Heinrich Himmler: A Life. Oxford University Press. ISBN 978-0-19-959232-6.
  14. Последние дни Гиммлера. Новые документы из Центрального архива ФСБ РФ. «Новая и новейшая история» № 1, 2001. стр. 133. Овчинников Д. Губарев против Гиммлера. Родина. 2016. № 6. С. 52-55
  15. Fraenkel, Heinrich; Manvell, Roger. Himmler, Kleinbürger und Massenmörder. Ullstein. (1965)
  16. РГВА. Ф. 1372k, Оп. 5, Д. 23, Л. 46.
  17. [http://www.dailymail.co.uk/news/article-2104365/How-SS-recommended-yoga-death-camp-guards-good-way-stress.html#ixzz1n5jsiJsL «Ve hav vays of making you relax: How SS recommended yoga to death camp guards as a good way to de-stress»] The Daily Mail, 22 February 2012
  18. Palash Ghosh. [http://www.ibtimes.com/heinrich-himmler-nazi-hindu-214444 Heinrich Himmler: The Nazi Hindu]. International Business Times (англ.) (10 апреля 2012).

Литература

  • Хайнц Хёне. [http://militera.lib.ru/research/hohne_h01/index.html Чёрный орден СС. История охранных отрядов]. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. — 542 с. — 6000 экз. — ISBN 5-224-03843-X.
  • [http://www.dinfor.ru/?p=istoriya21&news=1026 Гиммлер. Впечатления Свена Гедина]
  • Гордиенко А. Н. Командиры Второй мировой войны. Т. 2., Мн., 1998. ISBN 985-437-627-3

Ошибка Lua в Модуль:External_links на строке 245: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Отрывок, характеризующий Гиммлер, Генрих

В этих словах жила и тихая светлая грусть, и острая боль потери, красота жизни, которую я должна была прожить, и огромная волна Любви, приходящая откуда-то издалека и, сливаясь с Земной, затапливая мою душу и тело... Жизнь проносилась вихрем, зацепляя каждый «краешек» моего естества, не оставляя клетки, которой не коснулось бы тепло любви. Я побоялась, что не смогу уйти... И, вероятно из-за той же боязни, сразу же очнулась от чудесного «прощания», видя рядом с собой потрясающих по внутренней силе и красоте людей. Вокруг меня стояли высокие старцы и молодые мужчины, одетые в ослепительно белые одежды, похожие на длинные туники. У некоторых из них они были подпоясаны красным, а у двоих это был узорчатый широкий «пояс», вышитый золотом и серебром.
Ой, смотри! – неожиданно прервала чудесный миг моя нетерпеливая подружка Стелла. – Они ведь очень похожие на твоих «звёздных друзей», как ты мне их показывала!.. Смотри, неужели это они, как ты думаешь?! Ну, скажи же!!!
Честно говоря, ещё тогда, когда мы увидели Священный Город, он показался мне очень знакомым. И меня также посетили схожие мысли, как только я увидела Волхвов. Но я их тут же отогнала, не желая питать напрасных «радужных надежд»... Это было слишком важно и слишком серьёзно, и я лишь махнула Стелле рукой, как бы говоря, что поговорим попозже, когда останемся вдвоём. Я понимала, что Стелла расстроится, так как ей, как всегда, хотелось немедленно получить ответ на свой вопрос. Но в данный момент, по-моему, это было далеко не столь важно, как рассказываемая Изидорой чудесная история, и я мысленно попросила Стеллу подождать. Я виновато улыбнулась Изидоре, и она, ответив своей чудесной улыбкой, продолжала...
Мой взгляд приковал мощный высокий старец, имевший что-то неуловимо схожее с моим любимым, страдавшим в подвалах Караффы, отцом. Я почему-то сразу поняла – это и был Владыко... Великий Белый Волхв. Его удивительные, пронизывающие, властные серые глаза смотрели на меня с глубокой печалью и теплом, будто он говорил мне последнее «Прощай!»...
– Подойди, Чадо Света, мы прастим тебя...
От него пошёл вдруг дивный, радостный белый Свет, который, окутывая всё вокруг мягким сиянием, заключил меня в ласковые объятия, проникая в самые потаённые уголки моей истерзанной болью Души... Свет пронизывал каждую клеточку, оставляя в ней лишь добро и покой, «вымывая» собою боль и печаль, и всю накопившуюся годами горечь. Я парила в волшебном сиянии, забыв всё «земное жестокое», все «злое и ложное», ощущая лишь дивное касание Вечного Бытия... Чувство потрясало!!! И я мысленно умоляла – только бы оно не кончалось... Но, по капризному желанию судьбы, всё прекрасное всегда заканчивается быстрее, чем нам этого хотелось бы...
– Мы одарили тебя ВЕРОЙ, она поможет тебе, Дитя... Внемли ей... И пращай, Изидора...
Я не успела даже ответить, а Волхвы «вспыхнули» дивным Светом и... оставив запах цветущих лугов, исчезли. Мы с Севером остались одни... Я печально огляделась вокруг – пещера осталась такой же загадочной и искристой, только не было в ней уже того чистого, тёплого света, проникавшего в самую душу...
– Это и был Отец Иисуса, не так ли? – осторожно спросила я.
– Так же, как дед и прадед его сына и внуков, смерть которых тоже лежит виной на его душе...
– ?!..
– Да, Изидора, Он тот, кто несёт горькую ношу боли... И ты никогда не сможешь себе представить, насколько она велика... – грустно ответил Север.
– Быть может, она не была бы сегодня столь горькой, если бы Он пожалел в своё время гибнувших от чужого невежества и жестокости хороших людей?.. Если бы Он отозвался на зов своего чудесного и светлого Сына, вместо того, чтобы отдать его на истязание злых палачей? Если бы он и сейчас не продолжал бы лишь «наблюдать» со своей высоты, как «святые» пособники Караффы сжигают на площадях Ведунов и Ведьм?.. Чем же он лучше Караффы, если он не препятствует такому Злу, Север?! Ведь если он в силах помочь, но не хочет, весь этот земной ужас будет вечно лежать именно на нём! И не важна ни причина, ни объяснение, когда на карту поставлена прекрасная человеческая жизнь!.. Я никогда не смогу понять этого, Север. И я не «уйду», пока здесь будут уничтожаться хорошие люди, пока будет разрушаться мой земной Дом. Даже если я никогда не увижу свой настоящий... Это моя судьба. И потому – прощай...
– Прощай, Изидора. Мир Душе твоей... Прости.
Я опять была в «своей» комнате, в своём опасном и безжалостном бытии... А всё только что происшедшее казалось просто чудесным сном, который уже никогда больше в этой жизни не будет мне сниться... Или красивой сказкой, в которой наверняка ждал кого-то «счастливый конец». Но не меня... Мне было жаль свою неудавшуюся жизнь, но я была очень горда за мою храбрую девочку, которой удастся постичь всё это великое Чудо... если Караффа не уничтожит её ещё до того, как она сможет сама защищаться.
Дверь с шумом открылась – на пороге стоял взбешённый Караффа.
– Ну и где же Вы «гуляли», мадонна Изидора? – наигранно милым голосом спросил мой мучитель.
– Хотела навестить свою дочь, ваше святейшество. Но не смогла...
Мне было совершенно безразлично, что он думал, и сделала ли его моя «вылазка» злым. Душа моя витала далеко, в удивительном Белом Городе, который показывал мне Истень, а всё окружающее казалось далёким и убогим. Но Караффа надолго уходить в мечты, к сожалению, не давал... Тут же почувствовав моё изменившееся настроение, «святейшество» запаниковал.
– Впустили ли Вас в Мэтэору, мадонна Изидора? – как можно спокойнее спросил Караффа.
Я знала, что в душе он просто «горел», желая быстрее получить ответ, и решила его помучить, пока он мне не сообщит, где сейчас находится мой отец.
– Разве это имеет значение, Ваше святейшество? Ведь у Вас находится мой отец, у которого Вы можете спросить всё, на что естественно, не отвечу я. Или Вы ещё не успели его достаточно допросить?
– Я не советую Вам разговаривать со мной подобным тоном, Изидора. От того, как Вы намерены себя вести, будет во многом зависеть его судьба. Поэтому, постарайтесь быть повежливее.
– А как бы Вы себя вели, если бы вместо моего, здесь оказался Ваш отец, святейшество?..– стараясь поменять, ставшую опасной тему, спросила я.
– Если бы мой отец был ЕРЕТИКОМ, я сжёг бы его на костре! – совершенно спокойно ответил Караффа.
Что за душа была у этого «святого» человека?!.. И была ли она у него вообще?.. Что же тогда было говорить про чужих, если о своём родном отце он мог ответить такое?..
– Да, я была в Мэтэоре, Ваше святейшество, и очень жалею, что никогда уже более туда не попаду... – искренне ответила я.
– Неужто Вас тоже оттуда выгнали, Изидора? – удивлённо засмеялся Караффа.
– Нет, Святейшество, меня пригласили остаться. Я ушла сама...
– Такого не может быть! Не существует такого человека, который не захотел бы остаться там, Изидора!
– Ну почему же? А мой отец, святейшество?
– Я не верю, что ему было дозволено. Я думаю, он должен был уйти. Просто его время, вероятно, закончилось. Или недостаточно сильным оказался Дар.
Мне казалось, что он пытается, во что бы то ни стало, убедить себя в том, во что ему очень хотелось верить.
– Не все люди любят только себя, знаете ли... – грустно сказала я. – Есть что-то более важное, чем власть или сила. Есть ещё на свете Любовь...
Караффа отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, будто я только что произнесла какую-то полную чушь...
– Любовь не управляет, миром, Изидора, ну, а я желаю им управлять!
– Человек может всё... пока не начинает пробовать, ваше святейшество – не удержавшись, «укусила» я.
И вспомнив что-то, о чём обязательно хотела узнать, спросила:
– Скажите, Ваше святейшество, известна ли Вам правда о Иисусе и Магдалине?
– Вы имеете в виду то, что они жили в Мэтэоре? – я кивнула. – Ну, конечно же! Это было первое, о чём я у них спросил!
– Как же такое возможно?!.. – ошеломлённо спросила я. – А о том, что они не иудеи, Вы тоже знали? – Караффа опять кивнул. – Но Вы ведь не говорите нигде об этом?.. Никто ведь об этом не знает! А как же ИСТИНА, Ваше святейшество?!..
– Не смешите меня, Изидора!.. – искренне рассмеялся Караффа. – Вы настоящий ребёнок! Кому нужна Ваша «истина»?.. Толпе, которая её никогда не искала?!.. Нет, моя дорогая, Истина нужна лишь горстке мыслящих, а толпа должна просто «верить», ну, а во что – это уже не имеет большого значения. Главное, чтобы люди подчинялись. А что им при этом преподносится – это уже является второстепенным. ИСТИНА опасна, Изидора. Там, где открывается Истина – появляются сомнения, ну, а там где возникают сомнения – начинается война... Я веду СВОЮ войну, Изидора, и пока она доставляет мне истинное удовольствие! Мир всегда держался на лжи, видите ли... Главное, чтобы эта ложь была достаточно интересной, чтобы смогла за собой вести «недалёкие» умы... И поверьте мне, Изидора, если при этом Вы начнёте доказывать толпе настоящую Истину, опровергающую их «веру» неизвестно во что, Вас же и разорвёт на части, эта же самая толпа...
– Неужели же столь умного человека, как Ваше святейшество, может устраивать такое самопредательство?.. Вы ведь сжигаете невинных, прикрываясь именем этого же оболганного, и такого же невинного Бога? Как же Вы можете так бессовестно лгать, Ваше святейшество?!..
– О, не волнуйтесь, милая Изидора!.. – улыбнулся Караффа. – Моя совесть совершенно спокойна! Не я возвёл этого Бога, не я и буду его свергать. Но зато я буду тем, кто очистит Землю от ереси и блудодейства! И поверьте мне, Изидора, в день, когда я «уйду» – на этой греховной Земле некого будет больше сжигать!
Мне стало плохо... Сердце выскакивало наружу, не в состоянии слушать подобный бред! Поэтому, поскорее собравшись, я попыталась уйти от понравившейся ему темы.
– Ну, а как же то, что Вы являетесь главою святейшей христианской церкви? Разве не кажется Вам, что ваша обязанность была бы открыть людям правду об Иисусе Христе?..
– Именно потому, что я являюсь его «наместником на Земле», я и буду дальше молчать, Изидора! Именно потому...
Я смотрела на него, широко распахнув глаза, и не могла поверить, что по-настоящему всё это слышу... Опять же – Караффа был чрезвычайно опасен в своём безумии, и вряд ли где-то существовало лекарство, которое было в силах ему помочь.
– Хватит пустых разговоров! – вдруг, довольно потирая руки, воскликнул «святой отец». – Пройдёмте со мной, моя дорогая, я думаю, на этот раз мне всё же удастся Вас ошеломить!..
Если бы он только знал, как хорошо это ему постоянно удавалось!.. Моё сердце заныло, предчувствуя недоброе. Но выбора не было – приходилось идти...

Довольно улыбаясь, Караффа буквально «тащил» меня за руку по длинному коридору, пока мы наконец-то не остановились у тяжёлой, украшенной узорчатой позолотой, двери. Он повернул ручку и... О, боги!!!.. Я оказалась в своей любимой венецианской комнате, в нашем родном фамильном палаццо...
Потрясённо озираясь вокруг, не в состоянии придти в себя от так неожиданно обрушившегося «сюрприза», я успокаивала своё выскакивающее сердце, будучи не в состоянии вздохнуть!.. Всё вокруг кружилось тысячами воспоминаний, безжалостно окуная меня в давно прожитые, и уже частично забытые, чудесные годы, тогда ещё не загубленные злостью жестокого человека... воссоздавшего для чего-то здесь(!) сегодня мой родной, но давно утерянный, счастливый мир... В этой, чудом «воскресшей», комнате присутствовала каждая дорогая мне моя личная вещь, каждая любимая мною мелочь!.. Не в состоянии отвести глаз от всей этой милой и такой привычной для меня обстановки, я боялась пошевелиться, чтобы нечаянно не спугнуть дивное видение...
– Нравится ли вам мой сюрприз, мадонна? – довольный произведённым эффектом, спросил Караффа.
Самое невероятное было то, что этот странный человек совершенно искренне не понимал, какую глубокую душевную боль он причинил мне своим «сюрпризом»!.. Видя ЗДЕСЬ (!!!) то, что когда-то было настоящим «очагом» моего семейного счастья и покоя, мне хотелось лишь одного – кинуться на этого жуткого «святого» Папу и душить его в смертельном объятии, пока из него не улетит навсегда его ужасающая чёрная душа... Но вместо того, чтобы осуществить так сильно мною желаемое, я лишь попыталась собраться, чтобы Караффа не услышал, как дрожит мой голос, и как можно спокойнее произнесла:
– Простите, ваше святейшество, могу ли я на какое-то время остаться здесь одна?
– Ну, конечно же, Изидора! Это теперь ваши покои! Надеюсь, они вам нравятся.
Неужели же он и в правду не понимал, что творил?!.. Или наоборот – прекрасно знал?.. И это всего лишь «веселилось» его неугомонное зверство, которое всё ещё не находило покоя, выдумывая для меня какие-то новые пытки?!.. Вдруг меня полоснула жгучая мысль – а что же, в таком случае, стало со всем остальным?.. Что стало с нашим чудесным домом, который мы все так сильно любили? Что стало со слугами и челядью, со всеми людьми, которые там жили?!.
– Могу ли я спросить ваше святейшество, что стало с нашим родовым дворцом в Венеции?– севшим от волнения голосом прошептала я. – Что стало с теми, кто там жил?.. Вы ведь не выбросили людей на улицу, я надеюсь? У них ведь нет другого дома, святейшество!..
Караффа недовольно поморщился.
– Помилуйте, Изидора! О них ли вам стоит сейчас заботиться?.. Ваш дом, как вы, конечно же, понимаете, теперь стал собственностью нашей святейшей церкви. И всё, что с ним было связано – более уже не является Вашей заботой!
– Мой дом, как и всё то, что находится внутри него, Ваше святейшество, после смерти моего горячо любимого мужа, Джироламо, принадлежит моей дочери Анне, пока она жива! – возмущённо воскликнула я. – Или «святая» церковь уже не считает её жильцом на этом свете?!
Внутри у меня всё кипело, хотя я прекрасно понимала, что, злясь, я только усложняла своё и так уже безнадёжное, положение. Но бесцеремонность и наглость Караффы, я уверена, не могла бы оставить спокойным ни одного нормального человека! Даже тогда, когда речь шла всего лишь о поруганных, дорогих его сердцу воспоминаниях...
– Пока Анна будет жива, она будет находиться здесь, мадонна, и служить нашей любимой святейшей церкви! Ну, а если она, к своему несчастью, передумает – ей, так или иначе, уже не понадобится ваш чудесный дом! – в бешенстве прошипел Караффа. – Не переусердствуйте в своём рвении найти справедливость, Изидора! Оно может лишь навредить вам. Моё долготерпение тоже имеет границы... И я искренне не советую вам их переступать!..
Резко повернувшись, он исчез за дверью, даже не попрощавшись и не известив, как долго я могу оставаться одна в своём, так нежданно воскресшем, прошлом...
Время остановилось... безжалостно швырнув меня, с помощью больной фантазии Караффы, в мои счастливые, безоблачные дни, совсем не волнуясь о том, что от такой неожиданной «реальности» у меня просто могло остановиться сердце...
Я грустно опустилась на стул у знакомого зеркала, в котором так часто когда-то отражались любимые лица моих родных... И у которого теперь, окружённая дорогими призраками, я сидела совсем одна... Воспоминания душили силой своей красоты и глубоко казнили горькой печалью нашего ушедшего счастья...
Когда-то (теперь казалось – очень давно!) у этого же огромного зеркала я каждое утро причёсывала чудесные, шёлковистые волосы моей маленькой Анны, шутливо давая ей первые детские уроки «ведьминой» школы... В этом же зеркале отражались горящие любовью глаза Джироламо, ласково обнимавшего меня за плечи... Это зеркало отражало в себе тысячи бережно хранимых, дивных мгновений, всколыхнувших теперь до самой глубины мою израненную, измученную душу.
Здесь же рядом, на маленьком ночном столике, стояла чудесная малахитовая шкатулка, в которой покоились мои великолепные украшения, так щедро когда-то подаренные мне моим добрым мужем, и вызывавшие дикую зависть богатых и капризных венецианок в те далёкие, прошедшие дни... Только вот сегодня эта шкатулка пустовала... Чьи-то грязные, жадные руки успели «убрать» подальше все, хранившееся там «блестящие безделушки», оценив в них только лишь денежную стоимость каждой отдельной вещи... Для меня же это была моя память, это были дни моего чистого счастья: вечер моей свадьбы... рождение Анны... какие-то мои, уже давно забытые победы или события нашей совместной жизни, каждое из которых отмечалось новым произведением искусства, право на которое имела лишь я одна... Это были не просто «камни», которые стоили дорого, это была забота моего Джироламо, его желание вызвать мою улыбку, и его восхищение моей красотой, которой он так искренне и глубоко гордился, и так честно и горячо любил... И вот теперь этих чистых воспоминаний касались чьи-то похотливые, жадные пальцы, на которых, съёжившись, горько плакала наша поруганная любовь...
В этой странной «воскресшей» комнате повсюду лежали мои любимые книги, а у окна грустно ждал в одиночестве старый добрый рояль... На шёлковом покрывале широкой кровати весело улыбалась первая кукла Анны, которой было теперь почти столько же лет, как и её несчастной, гонимой хозяйке... Только вот кукла, в отличие от Анны, не знала печали, и её не в силах был ранить злой человек...
Я рычала от невыносимой боли, как умирающий зверь, готовый к своему последнему смертельному прыжку... Воспоминания выжигали душу, оставаясь такими дивно реальными и живыми, что казалось, вот прямо сейчас откроется дверь и улыбающийся Джироламо начнёт прямо «с порога» с увлечением рассказывать последние новости ушедшего дня... Или вихрем ворвётся весёлая Анна, высыпая мне на колени охапку роз, пропитанных запахом дивного, тёплого итальянского лета...
Это был НАШ счастливый мир, который не мог, не должен был находиться в стенах замка Караффы!.. Ему не могло быть места в этом логове лжи, насилия и смерти...
Но, сколько бы я в душе не возмущалась, надо было как-то брать себя в руки, чтобы успокоить выскакивающее сердце, не поддаваясь тоске о прошлом. Ибо воспоминания, пусть даже самые прекрасные, могли легко оборвать мою, и так уже достаточно хрупкую жизнь, не позволяя покончить с Караффой... Потому, стараясь как-то «оградить» себя от дорогой, но в то же время глубоко ранящей душу памяти, я отвернулась, и вышла в коридор... Поблизости никого не оказалось. Видимо Караффа был настолько уверен в своей победе, что даже не охранял входную в мои «покои» дверь. Или же наоборот – он слишком хорошо понимал, что охранять меня не имело смысла, так как я могла «уйти» от него в любой, желаемый мною момент, несмотря ни на какие предпринимаемые им усилия и запреты... Так или иначе – никакого чужого присутствия, никакой охраны за дверью «моих» покоев не наблюдалось.
Тоска душила меня, и хотелось бежать без оглядки, только бы подальше от того чудесного призрачного мира, где каждое всплывшее воспоминание забирало капельку души, оставляя её пустой, холодной и одинокой...
Понемногу приходя в себя от так неожиданно свалившегося «сюрприза», я наконец-то осознала, что впервые иду одна по чудесно расписанному коридору, почти не замечая невероятной роскоши и богатства караффского дворца. До этого, имея возможность спускаться только лишь в подвал, или сопровождать Караффу в какие-то, его одного интересующие встречи, теперь я удивлённо разглядывала, изумительные стены и потолки, сплошь покрытые росписями и позолотой, которым, казалось, не было конца. Это не был Ватикан, ни официальная Папская резиденция. Это был просто личный дворец Караффы, но он ничуть не уступал по красоте и роскоши самому Ватикану. Когда-то, помнится, когда Караффа ещё не был «святейшим» Папой и являл собою лишь ярого борца с «распространявшейся ересью», его дом был более похож на огромную крепость аскета, по настоящему отдававшего жизнь за своё «правое дело», каким бы абсурдным или ужасным для остальных оно не являлось. Теперь же это был богатейший, «вкушающий» (с удовольствием гурмана!) свою безграничную силу и власть, человек... слишком быстро сменивший образ жизни истинного «монаха», на лёгкое золото Ватикана. Он всё так же свято верил в правоту Инквизиции и человеческих костров, только теперь уже к ним примешивалась жажда наслаждения жизнью и дикое желание бессмертия, ... которого никакое золото на свете (к всеобщему счастью!) не могло ему купить.
Караффа страдал... Его временно длившаяся, яркая «молодость», подаренная когда-то странным «гостем» Мэтэоры, стала вдруг очень быстро уходить, заставляя его тело стареть намного быстрее, чем это было бы, не попробуй он в своё время обманчивый «подарок»...
Ещё так недавно подтянутый, стройный и моложавый, кардинал стал превращаться вдруг в ссутулившегося, поникшего старого человека.... Целая «куча» его личных врачей паниковала!.. Они честно ломали свои умные головы, пытаясь понять, какая же такая «страшная» болезнь пожирает их ненаглядное «святейшество»?.. Но ответа на это не было. И Караффа всё так же «ускоренно» на глазах старел... Это бесило его, заставляя делать глупейшие поступки, надеясь остановить убегавшее время, которое с каждым новым днём прозрачными крупинками безжалостно утекало сквозь его стареющие, но всё ещё очень красивые, тонкие пальцы...
Этот человек имел всё... Его сила и власть распространялись на все христианские королевства. Ему подчинялись владыки и короли. Ему целовали руку принцессы... И при всём при том, его единственная земная жизнь приближалась к закату. И мысль о том, что он беспомощен что-либо изменить, приводила его в отчаяние!

Караффа был на редкость сильным и волевым человеком. Но его воля не могла вернуть ему молодые годы... Он был прекрасно образованным и умным. Но его ум не позволял ему продлить, так дико желанную, но уже потихонечку уходящую от него, драгоценную жизнь... И при всём при том, желая и не получая желаемого, Караффа прекрасно понимал – я знала КАК можно было дать ему то, за что он готов был платить самую дорогую на свете цену... Знала, КАК можно было продлить его ускользающую жизнь. И «святого» Папу до сумасшествия бесило то, что он также прекрасно знал – он никогда от меня не добьётся желаемого. Дикая жажда жить пересиливала любые его человеческие чувства, если таковые когда-либо у него и зарождались... Теперь же это был лишь «заболевший» одной-единственной идеей человек, устранявший любые препятствия, попадавшиеся на пути к его великой, но едва ли осуществимой цели... Караффа стал одержимым, который был готов на всё ради исполнения своего самого большого желания – жить очень долго, чего бы это ему ни стоило...
И я боялась... Каждый день ожидая, что его неугомонная злость обрушится вместо меня на моего бедного отца, или ещё хуже – на малышку Анну. Отец всё ещё находился в подвалах Караффы, который держал его там, не выпуская, но и не пытая, будто чего-то ждал. И это было страшнее, чем самая страшная реальность, так как больная фантазия «святого» Папы (по моему печальному опыту!) не имела границ, и было совершенно невозможно предугадать, что нас ожидало дальше...
Анна же пока что была в относительной безопасности, среди покоя и тишины, окружённая знанием, и охраняемая чистыми добрыми людьми... И могла находиться там до тех пор, пока её не востребует к себе непредсказуемый Святейший Папа.
Глубоко уйдя в свои невесёлые думы, я остановилась у открытого настежь окна...
Погода была на редкость приятной – мягкой, солнечной и тёплой. Пахло просыпающейся землёй и жасмином. Начиналась настоящая весна... Во внутреннем дворе замка, оживляя серость его хмурых высоких стен, пушистым ковром стлалась сочная молодая трава, на которой то тут, то там открывали голубые глаза робкие незабудки... По крышам носились «пьяные» от весеннего воздуха воробьи. Мир просыпался, широко раскрывая счастью свои тёплые, ласковые объятия... И только здесь, в заточении у страшного, жестокого человека, неизменно витала смерть... Мне не хотелось верить, что в такой светлый, радостный день в ужасающих Папских подвалах мучились и умирали люди! Жизнь была слишком ценной и прекрасной, чтобы по мановению чей-то «святой» руки можно было так просто её отнимать.
– Что вы здесь делаете, мадонна Изидора? Или вам не по душе ваши покои? – прервал мои грустные размышления неслышно появившийся Караффа. – Я ведь просил вас не покидать ваших комнат. Думаю, они достаточно просторны для одного человека?
Папа был недоволен. Он прекрасно понимал, что мне ничего не стоило сейчас же взять и «уйти», если бы только я этого захотела. И моё «условное» заточение бесило его, не позволяя иметь над моей душой полный контроль.
– Так что же вы ищете, Изидора? – уже более мягким тоном произнёс Караффа.
– Ничего, Ваше святейшество. Просто здесь легче дышится. Воспоминания, знаете ли, не всегда оказываются приятными... Даже самые дорогие...
– Не согласитесь ли со мною отужинать, мадонна? В последнее время мне очень не хватает приятного общества... – неожиданно поменяв тему, светским голосом произнёс Папа.
Я совершенно опешила, не находясь, что ответить!.. Конечно же, каждый лишний момент, проведённый с Караффой, мог принести мне тот долгожданный счастливый случай, который помог бы избавить мир от его ужасающего присутствия. Поэтому, не долго думая, я согласилась.
– Простите мой туалет, Ваше святейшество, но у меня с собой нет слишком большого выбора, – так же светски ответила я.
Караффа лишь улыбнулся.
– Вы прекрасно знаете, Изидора, что для вас это не имеет значения! Даже в платье пастушки вы затмите любую разодетую королеву!
Он протянул мне руку, на которую, опираясь, я проследовала с ним рядом по потрясающей красоты залам и коридорам, пока мы не оказались в, опять же, почти что золотой, сплошь расписанной чудесными фресками комнате, в которой стоял накрытый, ломящийся от тяжёлой золотой посуды, длиннющий стол...
– О, я не предполагала, что вы ждёте гостей, ваше святейшество! – удивлённо воскликнула я. – Мой наряд по-настоящему не подходящий для званного ужина. Это может вызвать ненужные толки. Не лучше ли будет мне удалиться?
– Бросьте ваши формальности, Изидора! Я никого не жду. Это мой обычный, еженощный(!) стол, моя дорогая. Я люблю всегда и во всём иметь достаточный выбор, видите ли!
– Сколько же здесь всего блюд?.. – удивлённо разглядывая увиденное, не удержавшись, спросила я.
– Никогда не бывает менее двадцати пяти! – довольно ответил Папа.
О, Боги! Самому большому гурману на свете не понадобилось бы такое количество!.. Этот человек даже в еде не знал никаких границ!
– Располагайтесь, мадонна! Надеюсь, хотя бы одно из этих блюд удовлетворит ваш утончённый вкус?..
Я чувствовала себя настолько жутко, что вдруг, неожиданно для себя, захотела расхохотаться... Разве могла я когда-то себе представить, что в один прекрасный день смогу сидеть за одним столом с человеком, которого больше всего на свете желала уничтожить?!. И почувствовав странную неловкость, постаралась тут же заговорить...
– Что побудило вас пригласить меня сегодня, Ваше святейшество? – осторожно спросила я.
– Ваша приятная компания, – рассмеялся Караффа, и чуть подумав, добавил: – Я хотел побеседовать с вами о некоторых, важных для меня вопросах, мадонна, и предпочёл делать это в более приятной для вас обстановке.
Вошёл слуга, и низко поклонившись Караффе, начал пробовать первые блюда. Как же я в тот момент пожалела, что у меня не было с собою знаменитого Флорентийского травяного яда!.. Он был безболезненным и безвкусным, и определению не поддавался... Срабатывал этот яд только лишь через неделю. Им убивали принцев и королей... И он уж точно успокоил бы навсегда сумасшедшего Папу!!!
Я ни за что и никогда не поверила бы, что смогу так легко размышлять об убийстве... Душа медленно каменела, оставляя внутри только лишь место для правосудия. Я жила, чтобы его уничтожить. И не имело значения, как это сделать. В данном случае любые средства были хороши. Главное было Караффу убить. Чтобы не страдали больше невинные люди, чтобы не ходил по земле этот кровожадный, злой человек.
И поэтому я сидела сейчас с ним рядом, с улыбкой принимая угощения, и светски беседуя на самые разные темы... в то же время напряжённо выискивая хоть какую-нибудь слабинку, которая дала бы мне возможность наконец-то избавиться от его «святого» присутствия...
Ужин подходил к середине, а мы всё ещё светски «обсуждали» какие-то редкие книги, музыку и искусство, будто и не было у него на уме какой-то очень серьёзной цели, по причине которой он пригласил меня в свои покои в такой неподходящий, поздний час.
Казалось, Караффа искренне наслаждался общением, вроде-бы начисто позабыв о своём «особо-важном» разговоре. И надо отдать ему должное – собеседником он был, бесспорно, интереснейшим... если забыть о том, кем он являлся на самом деле... Чтобы заглушить в своей душе нарастающую тревогу, я как можно больше шутила. Караффа весело смеялся моим шуткам, в ответ рассказывая другие. Он был предупредительным и приятным. Но, несмотря на всю его светскую галантность, я чувствовала, что ему тоже надоело притворяться... И хотя выдержка Караффы была по-настоящему безупречной, по лихорадочному блеску его чёрных глаз я понимала – всё наконец-то подходило к развязке... Воздух вокруг нас буквально «трещал» от нарастающего ожидания. Беседа постепенно измельчала, переходя на обмен простыми светскими репликами. И наконец-то Караффа начал...
– Я нашёл книги вашего деда, мадонна. Но там не оказалось интересующих меня знаний. Стоит ли снова задавать вам тот же вопрос, Изидора? Вы ведь знаете, что меня интересует, не правда ли?
Именно это я и ожидала...
– Я не могу дать вам бессмертие, Ваше святейшество, как не могу и научить этому вас. У меня нет этого права... Я не вольна в своих желаниях...
Конечно же, то была чистейшая ложь. Но разве я могла поступать иначе?!.. Караффа прекрасно всё это знал. И, конечно же, снова собирался меня ломать... Больше всего на свете ему нужен был древний секрет, который оставила мне, умирая, моя мать. И он ни за что не собирался отступать. Снова пришёл чей-то черёд жестоко платить за моё молчание...
– Подумай, Изидора! Я не хочу причинять тебе зла! – переходя на «ты», вкрадчивым голосом прошептал Караффа. – Почему ты не желаешь помочь мне?! Я ведь не прошу тебя предавать свою мать, или Мэтэору, я прошу тебя научить лишь тому, что знаешь об этом ты сама! Мы могли бы вместе править миром! Я сделал бы тебя королевой королев!.. Подумай, Изидора...
Я понимала, что прямо сейчас произойдёт что-то очень плохое, но лгать у меня просто-напросто не оставалось больше сил...
– Я не помогу вам просто потому, что, живя дольше, чем вам суждено, вы истребите лучшую половину человечества... Именно тех, которые являются самими умными и самыми одарёнными. Вы приносите слишком большое зло, святейшество... И не имеете права жить долго. Простите меня... – и, чуть помолчав, очень тихо добавила. – Да ведь и жизнь наша не всегда измеряется лишь количеством прожитых лет, Ваше святейшество, и вы прекрасно знаете это...
– Ну что ж, мадонна, на всё ваша воля... Когда вы закончите, вас отведут в ваши покои.
И к моему величайшему удивлению, не сказав больше ни слова, он, как ни в чём не бывало, спокойно поднялся и ушёл, бросив, свой неоконченный, поистине королевский, ужин.... Опять же – выдержка этого человека поражала, заставляя невольно уважать его, в то же время, ненавидя за всё им содеянное...
В полном молчании прошёл день, приближалась ночь. Мои нервы были взвинчены до предела – я ждала беды. Всем своим существом чувствуя её приближение, я старалась из последних сил оставаться спокойной, но от дикого перевозбуждения дрожали руки, и леденящая душу паника охватывала всё моё естество. Что готовилось там, за тяжёлой железной дверью? Какое новое зверство на этот раз изобрёл Караффа?.. Долго ждать, к сожалению, не пришлось – за мной пришли ровно в полночь. Маленький, сухонький, пожилой священник повёл меня в уже знакомый, жуткий подвал...
А там... высоко подвешенный на железных цепях, с шипастым кольцом на шее, висел мой любимый отец... Караффа сидел в своём неизменном, огромном деревянном кресле и хмуро взирал на происходящее. Обернувшись ко мне, он взглянул на меня пустым, отсутствующим взором, и совершенно спокойно произнёс:
– Ну что ж, выбирайте, Изидора – или вы дадите мне то, что я у вас прошу, или ваш отец утром пойдёт на костёр... Мучить его не имеет смысла. Поэтому – решайте. Всё зависит только от вас.
Земля ушла у меня из-под ног!... Пришлось прилагать все оставшиеся силы, чтобы не упасть прямо перед Караффой. Всё оказалось предельно просто – он решил, что мой отец не будет больше жить... И обжалованию это не подлежало... Некому было заступится, не у кого было просить защиты. Некому было нам помочь... Слово этого человека являлось законом, противостоять которому не решался никто. Ну, а те, кто могли бы, они просто не захотели...
Никогда в жизни я не чувствовала себя столь беспомощной и никчемной!.. Я не могла спасти отца. Иначе предала бы то, для чего мы жили... И он никогда бы мне этого не простил. Оставалось самое страшное – просто наблюдать, ничего не предпринимая, как «святое» чудовище, называемое Римским Папой, холоднокровно отправляет моего доброго отца прямо на костёр...
Отец молчал... Смотря прямо в его добрые, тёплые глаза, я просила у него прощения... За то, что пока не сумела выполнить обещанное... За то, что он страдал... За то, что не смогла его уберечь... И за то, что сама всё ещё оставалась живой...
– Я уничтожу его, отец! Обещаю тебе! Иначе, мы все умрём напрасно. Я уничтожу его, чего бы мне это не стоило. Я верю в это. Даже если больше никто в это не верит... – мысленно клялась ему своей жизнью, что уничтожу чудовище.
Отец был несказанно грустным, но всё ещё стойким и гордым, и только в его ласковых серых глазах гнездилась глубокая, невысказанная тоска... Повязанный тяжёлыми цепями, он не в силах был даже обнять меня на прощание. Но просить об этом у Караффы не было смысла – он наверняка не позволил бы. Ему незнакомы были чувства родства и любви... Ни даже чистейшего человеколюбия. Он их просто не признавал.
– Уходи, доченька! Уходи, родная... Ты не убьёшь эту нелюдь. Только погибнешь напрасно. Уходи, сердце моё... Я буду ждать тебя там, в другой жизни. Север о тебе позаботится. Уходи доченька!..
– Я так люблю тебя, отец!.. Так сильно люблю тебя!..
Слёзы душили меня, но сердце молчало. Надо было держаться – и я держалась. Казалось, весь мир превратился в жернова боли. Но она почему-то не касалась меня, будто я уже и так была мертва...
– Прости, отец, но я останусь. Я буду пробовать, пока жива. И даже мёртвой я его не оставлю, пока не заберу с собой... Ты уж прости меня.
Караффа встал. Он не мог слышать нашего разговора, но прекрасно понимал, что между мною и отцом что-то происходит. Эта связь не подчинялась его контролю, и Папу бесило, что он невольно оставался в стороне...
– На рассвете ваш отец взойдёт на костёр, Изидора. Это Вы убиваете его. Так что – решайте!
Моё сердце стукнуло и остановилось... Мир рушился... и я не могла ничего с этим поделать, ни что-либо изменить. Но надо было отвечать – и я отвечала...
– Мне нечего вам сказать, святейшество, кроме того, что Вы самый страшный преступник, когда-либо живший на этой Земле.
Папа минуту смотрел на меня, не скрывая своего удивления, а потом кивнул, ждавшему там, старому священнику и удалился, не говоря больше ни слова. Как только он исчез за дверью, я кинулась к старому человеку, и судорожно схватив его за сухие, старческие руки, взмолилась:
– Пожалуйста, прошу вас, святой отец, разрешите мне обнять его на прощание!.. Я не смогу этого сделать уже никогда более... Вы же слышали, что сказал Папа – завтра на рассвете мой отец умрёт... Сжальтесь, прошу вас!.. Никто об этом никогда не узнает, клянусь вам! Умоляю, помогите мне! Господь не забудет вас!..
Старый священник внимательно посмотрел мне в глаза и, ничего не сказав, потянул за рычаг... Цепи со скрежетом опустились, достаточно лишь для того, чтобы мы могли сказать последнее «прощай»...
Я подошла вплотную и, зарывшись лицом в широкую грудь отца, дала волю наконец-то хлынувшим наружу горьким слезам... Даже сейчас, весь в крови, скованный по рукам и ногам ржавым железом, отец излучал чудесное тепло и покой, и рядом с ним я чувствовала себя всё так же уютно и защищённо!.. Он был моим счастливым утерянным миром, который на рассвете должен был уйти от меня навсегда... Мысли проносились одна другой печальнее, принося яркие, дорогие образы нашей «прошедшей» жизни, которая с каждой минутой ускользала всё дальше и дальше, и я не могла её ни спасти, ни остановить...
– Крепись, родная моя. Ты должна быть сильной. Ты должна защитить от него Анну. И должна защитить себя. Я ухожу за вас. Возможно, это даст тебе какое-то время... чтобы уничтожить Караффу. – тихо шептал отец.
Я судорожно цеплялась за него руками, никак не желая отпускать. И снова, как когда-то очень давно, чувствовала себя маленькой девочкой, искавшей утешения на его широкой груди...
– Простите меня, мадонна, но я должен вас отвести в ваши покои, иначе меня могут казнить за непослушание. Вы уж простите меня... – хриплым голосом произнёс старый священник.
Я ещё раз крепко обняла отца, последний раз впитывая его чудесное тепло... И не оборачиваясь, ничего не видя вокруг от застилавших глаза слёз, выскочила из пыточной комнаты. Стены подвала «шатались», и мне приходилось останавливаться, хватаясь за каменные выступы, чтобы не упасть. Ослепшая от невыносимой боли, я потерянно брела, не понимая, где нахожусь и не соображая, куда иду...
Стелла тихо плакала большими горючими слезами, совершенно их не стесняясь. Я посмотрела на Анну – она ласково обнимала Изидору, уйдя очень далеко от нас, видимо снова проживая с ней эти последние, страшные, земные дни... Мне стало вдруг очень одиноко и холодно, будто всё вокруг затянуло хмурая, чёрная, тяжёлая туча... Душа болезненно ныла и была совершенно опустошённой, как иссохший источник, который когда-то был заполнен чистой живой водой... Я обернулась на Старца – он светился!.. От него щедро струилась, обволакивая Изидору, сверкающая, тёплая, золотая волна... А в его печальных серых глазах стояли слёзы. Изидора же, уйдя очень далеко и не обращая ни на кого из нас внимания, тихо продолжала свою потрясающе-грустную историю...
Очутившись в «своей» комнате, я, как подкошенная, упала на кровать. Слёз больше не было. Была только лишь жуткая, голая пустота и слепящее душу отчаяние...
Я не могла, не хотела верить происходящему!.. И хотя ждала этого изо дня в день, теперь же никак не могла ни осознать, ни принять эту страшную, бесчеловечную реальность. Я не желала, чтобы наступало утро... Оно должно было принести только ужас, и у меня уже не оставалось былой «твёрдой уверенности» в том, что смогу всё это перенести не сломавшись, не предав отца и саму себя... Чувство вины за его оборванную жизнь навалилось горой... Боль, наконец, оглушила, разрывая в клочья моё истерзанное сердце...
К своему огромнейшему удивлению (и дикому огорчению!!!) я вскочила от шума за дверью и поняла, что... спала! Как же могло, случится такое?!. Как я вообще могла уснуть??? Но видимо, наше несовершенное человеческое тело, в какие-то самые тяжкие жизненные моменты, не подчиняясь нашим желаниям, защищалось само, чтобы выжить. Вот так и я, не в силах переносить более страдания, просто «ушла» в покой, чтобы спасти свою умирающую душу. А теперь уже было поздно – за мной пришли, чтобы проводить меня на казнь моего отца...
Утро было светлое и ясное. По чистому голубому небу высоко плыли кудрявые белые облака, солнце вставало победно, радостно и ярко. День обещал быть чудесным и солнечным, как сама наступающая весна! И среди всей этой свежей, пробуждавшейся жизни, только моя измученная душа корчилась и стонала, погрузившись в глубокую, холодную, беспросветную тьму...
Посередине залитой солнцем небольшой площади, куда меня привёз крытый экипаж, высился заранее сложенный, «готовый к употреблению», огромный костёр... Внутренне содрогаясь, я смотрела на него, не в состоянии отвести глаза. Мужество покидало меня, заставляя, боятся. Я не желала видеть происходящее. Оно обещало быть ужасным...
Площадь постепенно заполнялась хмурыми, заспанными людьми. Их, только проснувшихся, заставляли смотреть чужую смерть, и это не доставляло им слишком большого удовольствия... Рим давно перестал наслаждаться кострами инквизиции. Если в начале кого-то ещё интересовали чужие муки, то теперь, несколько лет спустя, люди боялись, что завтра на костре мог оказаться любой из них. И коренные римляне, пытаясь избежать неприятностей, покидали свой родной город... Покидали Рим. С начала правления Караффы в городе оставалось всего лишь около половины жителей. В нём, по возможности, не желал оставаться ни один более или менее нормальный человек. И это легко было понять – Караффа не считался ни с кем. Будь то простой человек или принц королевской крови (а иногда даже и кардинал его святейшей церкви!..) – Папу не останавливало ничто. Люди для него не имели ни ценности, ни значения. Они были всего лишь угодны или не угодны его «святому» взору, ну, а остальное уже решалось предельно просто – «не угодный» человек шёл на костёр, а его богатство пополняло казну его любимой, святейшей церкви...
Вдруг я почувствовала мягкое прикосновение – это был отец!.. Стоя, уже привязанным, у кошмарного столба, он ласково прощался со мной...
– Я ухожу, доченька... Будь сильной. Это всего лишь переход – я не почувствую боли. Он просто хочет сломать тебя, не позволяй ему, радость моя!.. Мы скоро встретимся, ты ведь знаешь. Там больше не будет боли. Там будет только свет...
Как бы мне не было больно, я смотрела на него, не опуская глаз. Он снова помогал мне выстоять. Как когда-то давно, когда я была совсем ещё малышкой и мысленно искала его поддержку... Мне хотелось кричать, но душа молчала. Будто в ней не было больше чувств, будто она была мертва.
Палач привычно подошёл к костру, поднося смертоносное пламя. Он делал это так же легко и просто, как если бы зажигал в тот момент у себя в доме уютный очаг...
Сердце дико рванулось и застыло... зная, что именно сейчас отец будет уходить... Не выдержав более, я мысленно закричала ему:
– Отец, подумай!.. Ещё не поздно! Ты ведь можешь уйти «дуновением»! Он никогда не сможет найти тебя!.. Прошу тебя, отец!!!..
Но он лишь грустно покачал головой...
– Если я уйду – он возьмётся за Анну. А она не сможет «уйти». Прощай, доченька... Прощай родная... Помни – я буду всегда с тобой. Мне пора. Прощай, радость моя....
Вокруг отца засверкал яркий сияющий «столб», светившийся чистым, голубоватым светом. Этот чудесный свет объял его физическое тело, как бы прощаясь с ним. Появилась яркая, полупрозрачная, золотистая сущность, которая светло и ласково улыбалась мне... Я поняла – это и был конец. Отец уходил от меня навсегда... Его сущность начала медленно подниматься вверх... И сверкающий канал, вспыхнув голубоватыми искорками, закрылся. Всё было кончено... Моего чудесного, доброго отца, моего лучшего друга, с нами больше не было...
Его «пустое» физическое тело поникло, безвольно повиснув на верёвках... Достойная и Честная Земная Жизнь оборвалась, подчиняясь бессмысленному приказу сумасшедшего человека...
Почувствовав чьё-то знакомое присутствие, я тут же обернулась – рядом стоял Север.
– Мужайся, Изидора. Я пришёл помочь тебе. Знаю, тебе очень тяжко, я обещал твоему отцу, что помогу тебе...
– Поможешь – в чём? – горько спросила я. – Ты поможешь мне уничтожить Караффу?
Север отрицательно мотнул головой.
– А другая помощь мне не нужна. Уходи Север.
И отвернувшись от него, я стала смотреть, как горело то, что всего ещё минуту назад было моим ласковым, мудрым отцом... Я знала, что он ушёл, что он не чувствовал этой бесчеловечной боли... Что сейчас он был от нас далеко, уносясь в неизвестный, чудесный мир, где всё было спокойно и хорошо. Но для меня это всё ещё горело его тело. Это горели те же родные руки, обнимавшие меня ребёнком, успокаивая и защищая от любых печалей и бед... Это горели его глаза, в которые я так любила смотреть, ища одобрения... Это всё ещё был для меня мой родной, добрый отец, которого я так хорошо знала, и так сильно и горячо любила... И именно его тело теперь с жадностью пожирало голодное, злое, бушующее пламя...
Люди начали расходиться. На этот раз казнь для них была непонятной, так как никто не объявил, кем был казнимый человек, и за что он умирал. Никто не потрудился сказать ни слова. Да и сам приговорённый вёл себя довольно странно – обычно люди кричали дикими криками, пока от боли не останавливалось сердце. Этот же молчал даже тогда, когда пламя пожирало его... Ну, а любая толпа, как известно, не любит непонятное. Поэтому многие предпочитали уйти «от греха подальше», но Папские гвардейцы возвращали их, заставляя досматривать казнь до конца. Начиналось недовольное роптание... Люди Караффы подхватили меня под руки и насильно впихнули в другой экипаж, в котором сидел сам «светлейший» Папа... Он был очень злым и раздражённым.
– Я так и знал, что он «уйдёт»! Поехали! Здесь нечего больше делать.
– Помилуйте! Я имею право хотя бы уж видеть это до конца! – возмутилась я.
– Не прикидывайтесь, Изидора! – зло отмахнулся Папа, – Вы прекрасно знаете, что его там нет! А здесь просто догорает кусок мёртвого мяса!.. Поехали!
И тяжёлая карета тронулась с площади, даже не разрешив мне досмотреть, как в одиночестве догорало земное тело безвинно казнённого, чудесного человека... моего отца... Для Караффы он был всего лишь «куском мёртвого мяса», как только что выразился сам «святейший отец»... У меня же от такого сравнения зашевелились волосы. Должен же был, даже для Караффы, существовать какой-то предел! Но, видимо, никакого предела и ни в чём, у этого изверга не было...
Страшный день подходил к концу. Я сидела у распахнутого окна, ничего не чувствуя и не слыша. Мир стал для меня застывшим и безрадостным. Казалось – он существовал отдельно, не пробиваясь в мой уставший мозг и никак не касаясь меня... На подоконнике, играясь, всё также верещали неугомонные «римские» воробьи. Внизу звучали человеческие голоса и обычный дневной шум бурлящего города. Но всё это доходило до меня через какую-то очень плотную «стену», которая почти что не пропускала звуков... Мой привычный внутренний мир опустел и оглох. Он стал совершенно чужим и тёмным... Милого, ласкового отца больше не существовало. Он ушёл следом за Джироламо...
Но у меня всё ещё оставалась Анна. И я знала, что должна жить, чтобы спасти хотя бы её от изощрённого убийцы, звавшего себя «наместником Бога», святейшим Папой... Трудно было даже представить, если Караффа был всего лишь его «наместником», то каким же зверем должен был оказаться этот его любимый Бог?!. Я попыталась выйти из своего «замороженного» состояния, но как оказалось – это было не так-то просто – тело совершенно не слушалось, не желая оживать, а уставшая Душа искала только покоя... Тогда, видя, что ничего путного не получается, я просто решила оставить себя в покое, отпустив всё на самотёк.
Ничего больше не думая, и ничего не решая, я просто «улетела» туда, куда стремилась моя израненная Душа, чтобы спастись... Чтобы хотя бы чуточку отдохнуть и забыться, уйдя далеко от злого «земного» мира туда, где царил только свет...
Я знала, что Караффа не оставит меня надолго в покое, несмотря на то, что мне только что пришлось пережить, даже наоборот – он будет считать, что боль ослабила и обезоружила меня, и возможно именно в этот момент попробует заставить меня сдаться, нанеся какой-то очередной ужасающий удар...
Дни шли. Но, к моему величайшему удивлению, Караффа не появлялся... Это было огромным облегчением, но расслабляться, к сожалению, не позволяло. Ибо каждое мгновение я ожидала, какую новую подлость придумает для меня его тёмная, злая душа...
Боль с каждым днём потихонечку притуплялась, в основном, благодаря пару недель назад происшедшему и совершенно меня ошеломившему неожиданному и радостному происшествию – у меня появилась возможность слышать своего погибшего отца!..
Я не смогла увидеть его, но очень чётко слышала и понимала каждое слово, будто отец находился рядом со мной. Сперва я этому не поверила, думая, что просто брежу от полного измождения. Но зов повторился... Это и, правда, был отец.
От радости я никак не могла придти в себя и всё боялась, что вдруг, прямо сейчас, он просто возьмёт и исчезнет!.. Но отец не исчезал. И понемножку успокоившись, я наконец-то смогла ему отвечать...
– Неужели это и правда – ты!? Где же ты сейчас?.. Почему я не могу увидеть тебя?
– Доченька моя... Ты не видишь, потому, что совершенно измучена, милая. Вот Анна видит, я был у неё. И ты увидишь, родная. Только тебе нужно время, чтобы успокоиться.
Чистое, знакомое тепло разливалось по всему телу, окутывая меня радостью и светом...
– Как ты, отец!?. Скажи мне, как она выглядит, эта другая жизнь?.. Какая она?
– Она чудесна, милая!.. Только пока ещё непривычна. И так не похожа на нашу бывшую, земную!.. Здесь люди живут в своих мирах. И они так красивы, эти «миры»!.. Только у меня не получается ещё. Видимо, пока ещё рано мне... – голос на секунду умолк, как бы решая, говорить ли дальше.
– Меня встретил твой Джироламо, доченька... Он такой же живой и любящий, каким был на Земле... Он очень сильно скучает по тебе и тоскует. И просил передать тебе, что так же сильно любит тебя и там... И ждёт тебя, когда бы ты ни пришла... И твоя мама – она тоже с нами. Мы все любим и ждём тебя, родная. Нам очень не хватает тебя... Береги себя, доченька. Не давай Караффе радости издеваться над тобою.
– Ты ещё придёшь ко мне, отец? Я ещё услышу тебя? – боясь, что он вдруг исчезнет, молила я.
– Успокойся, доченька. Теперь это мой мир. И власть Караффы не простирается на него. Я никогда не оставлю ни тебя, ни Анну. Я буду приходить к вам, когда только позовёшь. Успокойся, родная.
– Что ты чувствуешь, отец? Чувствуешь ли ты что-либо?.. – чуть стесняясь своего наивного вопроса, всё же спросила я.
– Я чувствую всё то же, что чувствовал на Земле, только намного ярче. Представь рисунок карандашом, который вдруг заполняется красками – все мои чувства, все мысли намного сильнее и красочнее. И ещё... Чувство свободы потрясающе!.. Вроде бы я такой же, каким был всегда, но в то же время совершенно другой... Не знаю, как бы точнее объяснить тебе, милая... Будто я могу сразу объять весь мир, или просто улететь далеко, далеко, к звёздам... Всё кажется возможным, будто я могу сделать всё, что только пожелаю! Это очень сложно рассказать, передать словами... Но поверь мне, доченька – это чудесно! И ещё... Я теперь помню все свои жизни! Помню всё, что когда-то было со мною... Всё это потрясает. Не так уж и плоха, как оказалось, эта «другая» жизнь... Поэтому, не бойся, доченька, если тебе придётся придти сюда – мы все будем ждать тебя.
– Скажи мне отец... Неужели таких людей, как Караффа, тоже ждёт там прекрасная жизнь?.. Но ведь, в таком случае, это опять страшная несправедливость!.. Неужели опять всё будет, как на Земле?!.. Неужели он никогда не получит возмездие?!!
– О нет, моя радость, Караффе здесь не найдётся места. Я слышал, такие, как он, уходят в ужасный мир, только я пока ещё там не был. Говорят – это то, что они заслужили!.. Я хотел посмотреть, но ещё не успел пока. Не волнуйся, доченька, он получит своё, попав сюда.
– Можешь ли ты помочь мне оттуда, отец?– с затаённой надеждой спросила я.
– Не знаю, родная... Я пока ещё не понял этот мир. Я как дитя, делающее первые шаги... Мне предстоит сперва «научиться ходить», прежде чем я смогу ответить тебе... А теперь я уже должен идти. Прости, милая. Сперва я должен научиться жить среди наших двух миров. А потом я буду приходить к тебе чаще. Мужайся, Изидора, и ни за что не сдавайся Караффе. Он обязательно получит, что заслужил, ты уж поверь мне.
Голос отца становился всё тише, пока совсем истончился и исчез... Моя душа успокоилась. Это и правда был ОН!.. И он снова жил, только теперь уже в своём, ещё незнакомом мне, посмертном мире... Но он всё также думал и чувствовал, как он сам только что говорил – даже намного ярче, чем когда он жил на Земле. Я могла больше не бояться, что никогда не узнаю о нём... Что он ушёл от меня навсегда.
Но моя женская душа, несмотря ни на что, всё так же скорбела о нём... О том, что я не могла просто по-человечески его обнять, когда мне становилось одиноко... Что не могла спрятать свою тоску и страх на его широкой груди, желая покоя... Что его сильная, ласковая ладонь не могла больше погладить мою уставшую голову, этим как бы говоря, что всё уладится и всё обязательно будет хорошо... Мне безумно не хватало этих маленьких и вроде бы незначительных, но таких дорогих, чисто «человеческих» радостей, и душа голодала по ним, не в состоянии найти успокоения. Да, я была воином... Но ещё я была и женщиной. Его единственной дочерью, которая раньше всегда знала, что случись даже самое страшное – отец всегда будет рядом, всегда будет со мной... И я болезненно по всему этому тосковала...
Кое-как стряхнув нахлынувшую печаль, я заставила себя думать о Караффе. Подобные мысли тут же отрезвляли и заставляли внутренне собираться, так как я прекрасно понимала, что данный «покой» являлся всего лишь временной передышкой...
Но к моему величайшему удивлению – Караффа всё также не появлялся...
Проходили дни – тревога росла. Я пыталась придумать какие-то объяснения его отсутствию, но ничего серьёзного, к сожалению, в голову не приходило... Я чувствовала, что он что-то готовит, но никак не могла угадать – что. Измученные нервы сдавали. И чтобы окончательно не сойти с ума от ожидания, я начала каждодневно гулять по дворцу. Выходить мне не запрещалось, но и не одобрялось, поэтому, не желая далее сидеть взаперти, я для себя решила, что буду гулять... несмотря на то, что возможно это кому-то и не понравится. Дворец оказался огромным и необычайно богатым. Красота комнат поражала воображение, но лично я в такой бьющей в глаза роскоши никогда не смогла бы жить... Позолота стен и потолков давила, ущемляя мастерство изумительных фресок, задыхавшихся в сверкающем окружении золотых тонов. Я с наслаждением отдавала дань таланту художников, расписывавших это чудо-жилище, часами любуясь их творениями и искренне восхищаясь тончайшим мастерством. Пока что никто меня не беспокоил, никто ни разу не остановил. Хотя постоянно встречались какие-то люди, которые, встретив, с уважением кланялись и уходили дальше, спеша каждый по своим делам. Несмотря на такую ложную «свободу», всё это настораживало, и каждый новый день приносил всё большую и большую тревогу. Это «спокойствие» не могло продолжаться вечно. И я была почти уверена, что оно обязательно «разродится» какой-то жуткой и болезненной для меня бедой...