Достоевский и еврейский вопрос

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
[[К:Википедия:Страницы на КУ (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]][[К:Википедия:Страницы на КУ (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]][[К:Википедия:Страницы на КУ (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]]Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Достоевский и еврейский вопросОшибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Достоевский и еврейский вопросОшибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Достоевский и еврейский вопрос
Файл:Dostoevsky 1879.jpg
Ф. М. Достоевский, 1879 год

Отношение Ф. М. Достоевского к евреям более ста лет является темой не прекращающихся дискуссий. Точки зрения, высказанные в работах авторитетных исследователей писателя, разделяются на несколько категорий:

  • Достоевский — ярый антисемит
  • «Антисемитизм» Достоевского ставится под сомнение
  • Достоевский — не антисемит

Свою статью «Еврейский вопрос» Достоевский начал словами: «Поднять такой величины вопрос, как положение еврея в России и о положении России, имеющей в числе сынов своих три миллиона евреев, — я не в силах»[1].

Через 45 лет после этого русский философ еврейского происхождения А. З. Штейнберг, считавший Достоевского «национальным философом России»[2], высказался о своём бессилии описать антисемитизм писателя по причине обширности темы[3]. В 2008 году американская исследовательница творчества русского писателя Сьюзан Макрейнолдс (или Мак-Рейнолдс — Oddo, Susan McReynolds) начала свою работу словами:
Достоевский продолжает ставить в тупик и остаётся таинственным. Антисемитизм, который бросает тень на его последние годы, например, по-прежнему требует разъяснения[4].






Значимость вопроса

Еврейский вопрос в гораздо меньшей мере интересовал Достоевского, чем комплекс проблем, вызванных реформами Александра II: освобождение крестьян, судебная реформа, или польский вопрос.[[К:Википедия:Статьи без источников (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]][[К:Википедия:Статьи без источников (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]][[К:Википедия:Статьи без источников (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]]Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Достоевский и еврейский вопросОшибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Достоевский и еврейский вопросОшибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Достоевский и еврейский вопрос[источник не указан 1176 дней] Автор монографии о почвенничестве Достоевского Анджей де Лазари писал: «Всего польскому вопросу „Эпоха“ в трех своих книгах посвящает 242 страницы»[5]. Объём глав о еврейском вопросе в «Дневнике писателя» за 1877 год значительно уступает размеру статей на более важные темы, волновавшие Достоевского[К 1].

Еврейские авторы выражали озабоченность по поводу того, что русские писатели XIX века уделяли мало внимания еврейскому вопросу[нет в источнике][[К:Википедия:Статьи без источников (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]][[К:Википедия:Статьи без источников (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]][[К:Википедия:Статьи без источников (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]]Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Достоевский и еврейский вопросОшибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Достоевский и еврейский вопросОшибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Достоевский и еврейский вопрос. Михаэль Бейзер писал: «Критики, обращавшиеся к образу еврея в русской литературе (например, Д. Заславский[6], Вл. Жаботинский, Б. Горин), вынуждены были признать, что русские писатели обычно либо совсем не упоминали о евреях, либо отзывались о них плохо. Так было до начала двадцатого века, когда участие евреев во всех сферах русской жизни сильно возросло и еврейский вопрос стал одним из главных»[7].

В начале рецензии на книгу Давида Гольдштейна[8] Джозеф Франк с юмором вспомнил старый анекдот о премии мифической Академии Наук «Слон и еврейский вопрос», затем отметил важность еврейского вопроса для Достоевского. Далее американский достоевед продолжил: «Но мистер Гольдштейн не преувеличивает важность еврейского вопроса для Достоевского, и, к счастью, не пытается придать ему большую значимость, чем та, которую он действительно имеет в художественных произведениях писателя»[9]. При этом в пятом томе биографии русского писателя Дж. Франк писал: «В наше время к большей части напечатанных в „Дневнике писателя“ социально-политических эссе Достоевского интерес утерян, но „Еврейский вопрос“ не одно из них»[10].

Историческая обстановка

Достоевский столкнулся с двумя различными типами евреев. Герой «Записок из Мёртвого дома» Исай Фомич Бумштейн (большой друг рассказчика «Записок»![11]) не знал грамоты, говорил по-русски с акцентом, но был глубоко верующим иудеем.

А. Г. Ковнер[12] — неудавшийся реформатор, чьи книги жгли ортодоксы, стал «еврейским Писаревым», «бойким пером», и уже полемизировал с Достоевским с позиций научного атеизма. Достоевский не представлял себе еврея без Бога, веру в которого за короткий срок многие евреи России потеряли. Их религиозное единство сменилось единством по национальности. «Своим острым пером Ковнер сражался с единоверцами на два фронта: против талмудического традиционализма и против реформизма Хаскалы или движения за просвещение»[13]. Профессор С. Гуревич писал, что «ортодоксальная еврейская печать назвала Ковнера „предателем“ и „разрушителем“»[14]. Важна оценка Ковнера, «еврейского Писарева», творчества русского писателя в письме Достоевскому 26 января 1877 года при его недооценке критиками и читателями: «… но я считаю Вашим шедевром „Идиота“; „Бесов“ я прочитывал много раз, а „Подросток“ приводил меня в восторг. И люблю я в Ваших последних произведениях эти болезненные натуры, жизнь и действия которых нарисованы неподражаемым, можно сказать, гениальным мастерством»[15].

В конце 1870-х годов основным центром еврейской общественной жизни в России стал Петербург[16]. Когда разгорелась Русско-турецкая война (1877—1878), евреи Российской империи принимали в ней массовое участие[16]. В обстановке напряжённости и противостояния России и Англии Дизраэли должен был расцениваться врагом России не только Достоевским, но и евреями патриотами Российской империи, проливавших кровь в той войне. В то время для Достоевского более главным был не еврейский, а восточный вопрос — захват Константинополя[К 2]. Восточный вопрос являлся одной из господствовавших тем «Дневника писателя» 1877 года. «События русско-турецкой войны 1877—1878 годов определили политическую направленность большинства выпусков „Дневника“, в том числе и „литературных“»[17].

В 1875 году Суэцкий канал перешёл под английский контроль, предпринятый Дизраэли при финансировании банкирского клана Ротшильдов. Несомненно, Ковнер адекватно воспринял иронию русского писателя, задавшего вопрос о выборе главной идеи. Ротшильдовская идея Раскольникова съела Ковнера. Преступления без наказания не бывает. Но Л. П. Гроссман полагал, что Достоевский оправдал Ковнера. Джозеф Франк писал:
В романах «Идиот» и «Подросток» Достоевский касается «идеи Ротшильда», олицетворяющую власть денег, что традиционно ассоциируется с еврейством. Но ни один из персонажей, воплощающий такую идею, не является евреем[18].

К 1870-м годам освобождение крестьян привело к экономическим изменениям, в которых капитал еврейских финансистов сыграл важнейшую роль, особенно в строительстве железных дорог. Именно тогда Достоевский начал бранить евреев в «Дневнике писателя» наиболее оскорбительными и обидными словами, возлагая на них ответственность за растущую индустриализацию и коммерциализацию России и русской жизни, что он возненавидел всеми фибрами своей души[19]. Резкие нападки Достоевского на определённую часть евреев (банкиры, арендаторы, журналисты) расценивается некоторыми авторами как «ненависть ко всему еврейству» и «следование антисемитским штампам», или как у Л. П. Гроссмана: «обычные ходячие доводы националистической прессы» и «исконная неприязнь к еврейству»[20]. Ссылаясь на главы о еврейском вопросе мартовского выпуска «Дневника писателя» за 1877 год американский исследователь Джеймс Сканлан (или Скэнлан — Scanlan, James P.) приводит примеры всех антисемитских клише Достоевского, изобиловавших «тогда в России (что, впрочем, не столь характерно для романов): евреи наглы и самоуверенны; они несправедливо жалуются на свои „страдания“ и „мученичество“; они властвуют в Западной Европе, заправляя буквально всем, от биржи до общественной нравственности; в России они везде, где только возможно, безжалостно эксплуатируют крестьян и если бы могли, уничто­жили бы всех русских; их цель — мировое господство»[21].

Ю. М. Лотман писал: «Евреи для русской интеллигенции последней четверти XIX века — это, в первую очередь, угнетенный народ. Но и среди прочих угнетенных народов они занимают исключительное положение»[22]. Многое евреям было переадресовано из концептуального комплекса поляков как своего рода жертвенной элиты, что отразилось в ксенофобском дискурсе, например, у Достоевского. О враждебности к евреям Лотман писал следующее: «Антисемитизм русских был значительно преувеличен интеллигентскими авторами, писавшими под впечатлением продолжавшихся притеснений и начавшихся погромов, им было не до объективности и всесторонности анализа; позже тезис о сугубом антисемитизме русских был без достаточной критичности воспринят многими западными историками и советологами»[23].

Достоевский не дожил до еврейских погромов, разразившихся через месяц после убийства императора Александра II. Австралийский достоевед и один из членов-учредителей Международного Общества Достоевского Дмитрий Владимирович Гришин (1908—1975) в опубликованной в 1974 году статье «Был ли Достоевский антисемитом?», являвшейся разделом «Еврейский вопрос» монографии «Достоевский — человек, писатель и мифы», писал, что евреи-современники Достоевского «никогда не считали его своим врагом»[24]. Но в статьях исследователей «антисемитизма» или «ксенофобии» Достоевского не упоминаются слова кантониста Н. Ф. Каца: «Всей душой я чувствовал, что вечно угрюмый и хмурый рядовой Достоевский бесконечно добрый человек, которого нельзя было не любить»[25]. Из всех еврейских авторов, касавшихся темы «Достоевский и евреи», только наиболее строгий критик писателя по данному вопросу (согласно Джозефу Франку) — Давид Гольдштейн — писал о кантонисте Каце в первом издании своего исследования на французском языке[26], что также присутствует в его английском переводе[8]. По мнению Д. В. Гришина, расценивая писателя «искренним и абсолютно честным», «Ковнер, как видно, и не думал считать Достоевского врагом еврейского народа»[27]. «Говоря об отношении Достоевского к евреям, нужно помнить то время, в которое он жил и рассматривать всё с исторической точки зрения»[28].

«Дневник писателя»

Взгляды Достоевского на роль евреев в жизни России нашли отражение в публицистике писателя. Негативное отношение к определённым слоям еврейства, выраженное в некоторых статьях писателя, вызывает обвинения в шовинизме, ксенофобии, юдофобии и/или антисемитизме и до сих пор является темой дискуссий. Обсуждая дальнейшую участь освобождённых от крепостного права крестьян, Достоевский писал в «Дневнике писателя» за 1873 год:

Так и будет, если дело продолжится, если сам народ не опомнится; а интеллигенция не поможет ему. Если не опомнится, то весь, целиком, в самое малое время очутится в руках у всевозможных жидов, и уж тут никакая община его не спасет: будут лишь общесолидарные нищие, заложившиеся и закабалившиеся всею общиной, а жиды и кулаки будут выплачивать за них бюджет. Явятся мелкие, подленькие, развратнейшие буржуа и бесконечное множество закабаленных им нищих рабов — вот картина! Жидки будут пить народную кровь и питаться развратом и унижением народным, но так как они будут платить бюджет, то, стало быть, их же надо будет поддерживать.

Дневник писателя. 1873 год

Не все статьи Достоевского являли собой примеры враждебности еврейству. В 1876 и 1877 годах Ф. М. Достоевский вёл переписку с Софьей Ефимовной Лурье[29]. Впечатления от одной из встреч с Софьей Лурье и её решительности отправиться в Сербию сестрой милосердия послужили основой последней главы «Опять о женщинах» в выпуске «Дневника писателя» за июнь 1876 года[30][31]. Поездка в Сербию дочери банкира не состоялась из-за препятствий отца, а переписка между Достоевским и Софьей Лурье прекратилась в 1877 году[32]. Сохранилось три ответных письма Достоевского С. Е. Лурье от 16 апреля 1876 года и от 11 марта и 17 апреля 1877 года[33].

Переписка Достоевского с еврейскими корреспондентами литератором и критиком А. Г. Ковнером, петербургским врачом Т. В. Брауде и с девушкой из Минска С. Е. Лурье подтолкнула писателя к написанию глав о еврейском вопросе. Послание, отправленное Ковнером из Бутырской тюрьмы, произвело большое впечатление на Достоевского. Своё ответное письмо писатель завершил словами: «Верьте полной искренности, с которой жму протянутую Вами мне руку». Тема еврейского вопроса затрагивалась только в первом из 6 сохранившихся писем Ковнера к Достоевскому от 1877 и 1878 годов. Ковнер и Брауде в своих письмах выражали возмущение описанием евреев в выпусках «Дневника»[34]. Своё отношение к евреям писатель описал во второй главе о еврейском вопросе, в разделах третьей главы «Похороны „Общечеловека“» и «Единичный случай» мартовского выпуска «Дневника писателя» за 1877 год. Во второй главе Достоевский полемизирует с Ковнером и обширно цитирует его письма от 26 и 28 января, 22 февраля 1877 года. Отвечая Ковнеру и Брауде[К 3], «Достоевский страстно выступил против „высокомерного и безмерного предубеждения против русского“, как и вообще против национального „высокомерия“, „самомнения“ и „религиозной ненависти“»[35].

Текст письма Софьи Лурье от 13 февраля 1877 года с описанием похорон доктора Гинденбурга в Минске Достоевский использовал при написании разделов «Похороны „Общечеловека“» и «Единичный случай», указывавшие на возможный путь по решению еврейского вопроса. Отношение евреев Минска к врачу-немцу, «общечеловеку», лечившему еврейских бедняков, Достоевский приводил в качестве примера того, что любовь и служение людям могут объединить народы[36]:

Ведь пастор и раввин соединились в общей любви, ведь они почти обнялись над этой могилой в виду христиан и евреев. Что в том, что, разойдясь, каждый примется за старые предрассудки: капля точит камень, а вот эти-то «общие человеки» побеждают мир, соединяя его; предрассудки будут бледнеть с каждым единичным случаем и наконец вовсе исчезнут.

Дневник писателя. 1877 год. Март. Глава третья. II. Единичный случай

Достоевист из Италии Рафэлла Вассена (Raffaella Vassena) обращает внимание на то, что мнения еврейских читателей статей мартовского выпуска «Дневника писателя» за 1877 год разделились[37] и были достаточно противоречивы[38]. 8 апреля 1877 года Т. В. Брауде писала Достоевскому: «Насколько мне известно, евреи рады и благодарны Вам за эту статью. <…> Вы увлечены любовью к русскому народу, и если многого не видите, то не столько из-за ненависти к евреям, <…> сколько из-за этой именно любви. Вам является, по крайней мере, охота отвечать. В противном случае, кому же отвечать? Уж не почтенной ли газете г. Суворина?»[39].

В статье о писателе 1893 года энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона сообщается, что немалый труд чтения «Дневника писателя» «вознаграждается перлами ума, доброты и поэзии, встречающимися среди массы повторений и парадоксов», но не говорится о плохом отношении к евреям[40]. В 1910 году А. Г. Горнфельд расценил мартовский выпуск «Дневника писателя» за 1877 год как «главное антисемитическое произведение» Достоевского[41]. В заключении раздела «Еврейский вопрос» Д. В. Гришин писал, что «в „Дневнике“ Достоевский откликнулся на всё, что волновало не только Россию и русских, но и все народы. Общечеловеческое звучание „Дневника“ было огромно. Он был адресован не только России, но и миру»[42].

В монографии «Религия Достоевского» Стивен Кэсседи (Steven Cassedy) указал, что во многих описаниях Достоевского как антисемита упускается из виду его позиция по предоставлению евреям равных прав, а при обвинениях в антисемитизме не принимается во внимание стремление писателя к примирению евреев и христиан и его призыв к универсальному братству в разделе «Но да здравствует братство!»[43]. Американский исследователь задаётся вопросом, почему Достоевского обязательно считают не искренним, когда он протягивает еврею руку. Почему многие критики относятся с недоверием к словам писателя об отсутствии ненависти к евреям: «врагом евреев я никогда не был»[44]? Общественное внимание до сих пор искусственно фиксируется на «антисемитизме» Достоевского.

Посвящённые еврейскому вопросу главы мартовского выпуска «Дневника писателя» за 1877 год до сих пор вызывают ожесточенные споры и оцениваются крайне противоречиво. И. Л. Волгин писал: «Диапазон оценок колеблется здесь в очень широких пределах: от обвинения Достоевского в последовательном антисемитизме до признания факта защиты им евреев от административных притеснений. Читатель, впрочем, сам может судить о справедливости той или иной точки зрения. Но, кажется, невозможно отрицать, что для Достоевского еврейский вопрос не сводился к этнической составляющей, а побуждал постичь мучающую его, автора, „мировую загадку“ еврейства, подозреваемого в самоизоляции, отъединенности от мира, status in statu. „Жидовская идея“ в „Дневнике“ зачастую как бы лишена национального содержания (недаром Достоевский пишет и о „русских жидах“): это своего рода обобщающая метафора»[45].

Status in statu

Возможно, что первая часть названия главы «Status in statu. Сорок веков бытия» была взята Достоевским из книги Я. А. Брафмана «Книга кагала»[46]. Джозеф Франк полагал, что употребление термина status in statu свидетельствует о влиянии этого печально известного труда[47]. Предисловие, написанное в 1882 году к 3-му изданию «Книги кагала» 1888 года, Александр Брафман начал строкой из Шиллера: «Эпиграфом этого сочинения послужили слова Шиллера: „Евреи образуют государство в государстве“, то есть утверждается, что евреи представляют самостоятельный организм в государстве, сплоченный внутри и обособленный извне». Но Достоевский использовал это выражение в статье «Два лагеря теоретиков» («Время», 1862. № 2) ещё до публикации книги Брафмана.

Леон Поляков указывал, что о кагалах как создателях государства в государстве писал Г. Р. Державин[48]. В 1872 году в собрании сочинений Державина была опубликована записка «Мнение об отвращении в Белорусскии голода и устройстве быта евреев», составленная в 1800 году для императора Павла I. Вполне вероятно, что Достоевскому были известны слова Державина «кагалы — опасный status in statu»[49].

24 апреля 1877 года Достоевский получил письмо из Петербурга от еврейского врача Р. М. Кулишера (текст из 20 страниц не опубликован), который опровергал и отрицал выводы писателя о еврейском вопросе, но обвинял не Достоевского, а антисемитские настроения, распространившиеся во всех слоях общества, от семьи до школы, в литературе, печати и политике, оправдывая еврейское status in statu необходимостью защиты традиций от внешней ненависти, а не презрением к другим народам <…>[37].

Ю. М. Лотман писал: «Так, для Достоевского евреи неприемлемы не столько сами по себе, сколько из-за того, что они образуют status in statu». Далее литературовед приводил мнение П. Торопа о том, что «для Достоевского проблема status in statu одна из самых важных»[50], и обращал внимание на то, что тем же термином Достоевский характеризовал проблему интеллигенции[51]: «Петровские реформы создали у нас своего рода statum in statu. Они создали так называемое образованное общество…»[52]. Л. И. Сараскина писала, что «формула „status in statu“, задействованная Достоевским в публицистической (и, может быть, не бесспорной) трактовке еврейского вопроса, не содержит никакого специфически юдофобского, антисемитского оттенка»[53]. Положение status in statu было неприемлемо для Достоевского также относительно семинаристов, о чём свидетельствует изображение Ракитина как негативного персонажа в романе «Братья Карамазовы»[54].

Обвинения в антисемитизме

Впервые Достоевский был удостоен титула одного из «значительнейших выразителей русского антисемитизма» в 1910 году в статье А. Г. Горнфельда о писателе в Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона[41].

Принято считать, что В. Е. Жаботинский был первым автором, кто выступил с обвинениями всей русской литературы и, в частности, Ф. М. Достоевского в антисемитизме. Но, несмотря на то, что в 1909 году в статье, получившей в 1913 году название «Русская ласка», В. Е. Жаботинский писал, что «По Достоевскому — от жидов придет гибель России», русский писатель не был назван антисемитом. Причины того поясняются в предыдущей статье:

Повторяю — то, что назревает в некотором слое русской интеллигенции, не есть ещё антисемитизм. Антисемитизм очень крепкое слово, а крепкими словами зря не следует играть. Антисемитизм предполагает активную вражду, наступательные намерения. Разовьются ли эти чувства когда-нибудь в русской интеллигенции, предсказать нелегко: но пока до них ещё, во всяком случае, далеко.

В. Е. Жаботинский. Четыре статьи о «чириковском инциденте». II. Асемитизм. 1909

Электронная еврейская энциклопедия утверждает, что «антисемитизм был неотъемлемой частью мировоззрения Достоевского и находил выражение как в романах и повестях, так и в публицистике писателя». Наглядным подтверждением этого, по мнению составителей энциклопедии, является изображение почти всех евреев в произведениях писателя в качестве отрицательных персонажей, а также противоречивая трактовка еврейской темы в публицистике Достоевского 1870-х годов, «которая, однако, остается в основном недоброжелательной»[55]. В статье ЭЕЭ «Россия. Эпоха „Великих реформ“ (1855—81)» сообщается: «С резкими нападками на евреев и иудаизм обрушился Ф. Достоевский в „Дневнике писателя“ (1878—81), хотя в целом его отношение к еврейству было неоднозначным»[16].

Отношение Достоевского к «еврейскому вопросу» анализировал литературовед Леонид Гроссман в приложении «Достоевский и иудаизм» к книге «Исповедь одного еврея»[56], посвящённом переписке между писателем и еврейским журналистом Аркадием Ковнером. Вдова писателя А. Г. Достоевская считала Л. П. Гроссмана «родным человеком»[57] и предоставила ему доступ к архивным материалам, в частности к письмам Ковнера, собранными ею в «Музее памяти Ф. М. Достоевского». Л. П. Гроссман гордился данным фактом, так как упоминал о нём во вступительной статье издания «Воспоминаний» А. Г. Достоевской[58].

Достоевед и биограф писателя Леонид Гроссман начал свою статью «Достоевский и иудаизм» словами: «Достоевского постоянно упрекали в антисемитизме»[59]. Помимо этого Л. П. Гроссман опроверг расхожее мнение, что прозвучавшие с прокурорской трибуны слова на процессе по делу Бейлиса: «Достоевский предсказывал, что евреи погубят Россию» принадлежат автору «Дневника писателя». Литературовед удостоверил: «Ни в полных собраниях его сочинений, ни в письмах, ни в записных книжках, ни в доступных изучению рукописях Достоевского их невозможно найти»[59].

Какой разновидности был упомянутый антисемитизм несколько поясняется в другой статье ЭЕЭ: «В журнале „Скифы“ (№ 3, 1928) была напечатана статья Штейнберга „Достоевский и евреи“, в которой дан анализ обусловленного русским мессианством противоречивого отношения писателя к еврейскому народу, не сводимого к вульгарному антисемитизму»[60].

Встречаются различные определения антисемитизма Достоевского:

  • А. Г. Горнфельд — «банальный антисемитизм»[41]
  • Л. С. Выготский — «банальный антисемитизм»[61], «бытовой антисемитизм»[62]
  • Л. П. Гроссман — «откровенный антисемитизм»[20], «не философский, а чисто газетный антисемитизм»[20], «совмещение философского семитофильства с практическим антисемитизм»[63], «теоретический антисемитизм»[64]
  • Давид Гольдштейн — «априорный антисемитизм», то есть, не требующий доказательств, или «врождённый антисемитизм», рассматриваемый как болезнь (a priori or innate anti-Semitism)[65]
  • Г. С. Морсон — «мессианский антисемитизм»
  • Майя Туровская — «пошлый бытовой антисемитизм»[66]
  • Сьюзан Макрейнолдс — «ставящий в тупик антисемитизм» (puzzling antisemitism)[67]
  • Максим Д. Шраер относительно точки зрения Джозефа Франка оперирует понятием «дискурсивный антисемитизм», приводит его небезызвестное определение Достоевского как «испытывающий чувство вины антисемит» (a guilty anti-Semite) и вариант фрейдиста Феликса Дрейзина (Felix Dreizin) «маниакальный антисемит»[68].

А. З. Штейнберг полагал, что к Достоевскому «псевдонаучное, но отнюдь не двусмысленное название „антисемитизм“» «привилось сначала на Западе, а затем и в России», и расценил определение А. Г. Горнфельда «банальный антисемитизм» как не правдоподобное и загадочное[69]. А. З. Штейнберг отметил несомненный факт недоброжелательного отношения Достоевского к еврейству[70], но оспорил широко распространившееся мнение Горнфельда о посвящённой еврейскому вопросу статье как «главном антисемитском произведении» писателя, которая напротив «являет нам ряд моментов, никак не вмещающихся в понятии антисемитизма, больше того, прямо ему противоположных. Прежде всего следует тут отметить то благоговение, с которым Достоевский подходит к так называемому им самим заключенному в кавычки «еврейскому вопросу», чувство, которое в таком напряжении редко встречается даже у самых бурно-пламенных еврейских националистов»[71].

В 1983 году Г. С. Морсон выступил с критикой точки зрения Давида Гольдштейна об априорном (врождённом) антисемитизме Достоевского, что опровергалось двумя фактами: писатель защищал равноправие евреев в журнале «Время», до 1870-х годов (особенно до публикации «Дневника писателя») евреи не были в центре внимания мыслителя. Достоевский не всегда был антисемитом[72].

Косвенно свидетельства Морсона также противоречат заявлению Л. П. Гроссмана о том, что «Достоевского постоянно упрекали в антисемитизме».

Согласно мнению М. М. Дунаева, «изображение отрицательных черт еврейского типа (а Достоевскому и это ставилось в вину) вовсе нельзя назвать антисемитизмом». Многие авторы, обвиняющие писателя в антисемитизме, подвергают сомнению истинность всех идей Достоевского, особенно в национальном вопросе[73].

Т. А. Касаткина предложила «вывести Достоевского — да и большинство явлений действительности — за пределы этой не имеющей к ним отношения и сильно искажающей их восприятие дихотомии» антисемит — филосемит[74], вспоминая, как в прямом эфире она с Павлом Фокиным доказывала, что «Достоевский антисемитом не был»[75]. По мнению достоеведа, «кредит доверия к слову [«антисемитизм»] — а вернее, к его употреблению — на данный момент основательно подорван»[76].

Временные рамки

В письмах Достоевскому от А. Г. Ковнера, Т. В. Брауде и С. Е. Лурье термин «антисемитизм» ещё не употреблялся, так как возник после основания «Антисемитской лиги» (нем. Antisemiten-Liga) немецким журналистом Вильгельмом Марром в 1879 году и вошёл в обиход в 1880 году в Германии. На этом основании использование понятия «антисемитизм» относительно Достоевского может восприниматься как анахронизм. Ковнер употребил термин «антисемит» спустя 20 лет после смерти Достоевского в письме к В. В. Розанову в 1901 году: «Вы спрашиваете: откуда я взял, что Вы антисемит? <…> Евреев же в плоти и в крови вряд ли любите. Да, признаться, и я, несмотря на семитическое происхождение, тоже их не люблю…»[77].

Л. П. Гроссман противоречил собственным словам о несомненности антисемитизма писателя, описывая благородную позицию журнала «Время» в 60-х годах XIX века по защите равноправия евреев в России, подтверждённую повторно Достоевским под конец своей жизни[78]. В 1862 году в сопроводительном письме в редакцию журнала «Время» к своей статье Пётр Лякуб писал: «„Время“ с редким беспристрастием оправдало вопрос о гражданственности евреев с общечеловеческой точки зрения, за что я и все прочие мои товарищи-евреи по университету приносят вам свою нелицемерную благодарность»[79]. По мнению Ефима Курганова, статья П. Лякуба была первой статьёй в защиту Талмуда, которая появилась в русском толстом журнале второй половины XIX века, но ни Л. П. Гроссман, ни рассматривавшие тему «Достоевский и еврейский вопрос» исследователи фактически не упоминают о её проблематике[80].

Леон Поляков писал, что Достоевский «впервые яростно обрушился на жидов» в 1873 году[48]. Японский славист К. Накамура ссылался на статью Гари Розеншильда[81], когда писал, что обвинения Достоевского в антисемитизме со стороны евреев относятся к началу XX века[82].

Выбор термина

К настоящему времени в отношении Достоевского понятия XIX века «юдофобия» и «антииудаизм» используются реже, чем термин более широкого значения «антисемитизм». С. М. Дубнов писал: «В последней четверти XIX века в Европе началось новое движение против евреев, названное антисемитизмом (против семитов), но представляющее в сущности только попытку воскресить старую средневековую юдофобию в новой форме»[83]. Несмотря на то, что Леон Поляков отмечал разницу между понятиями «антисемитизм» и «средневековая юдофобия», по отношению к Достоевскому они фигурируют как равнозначные cинонимы[84], что также наблюдается в статье русско-американского ученого и писателя Максима Д. Шраера "Достоевский, еврейский вопрос и Братья Карамазовы", впервые опубликованной в США на английском языке в 2002 году и изданной в русском переводе в 2006 году в Санкт-Петербурге[85].

Г. С. Померанц не рассматривал отношение Достоевского к евреям в отдельной публикации, но его оценки встречаются в статьях разных лет, собранных в сборнике «Открытость бездне» (1990), в которых вместо термина «антисемитизм» употребляются понятия «юдофобия»[86] и «ксенофобия»[87].

В библиографической аннотации к повторной публикации книги Л. П. Гроссмана «Исповедь одного еврея» в 1999 году понятие «антисемитизм» намеренно взято в кавычки[88], что так же наблюдается в статье Вячеслава Иванова «К идеологии еврейского вопроса», и как в одном из умозаключений философа А. З. Штейнберга 1923 года[89], так и в его статье 1928 года[90]. Гроссман полагал, что взгляды столь сложного и противоречивого писателя как Достоевский и «его отношение к еврейству нельзя исчерпать одной категорической формулой»[91]. В предисловии к переизданию книги Л. П. Гроссмана профессор Л. Гуревич писал как о «жёлчи и яде» и самых чёрных наветах писателя на еврейство, так и о Достоевском как представителе «совести русского народа» — и пришёл к парадоксальному выводу: «Но это был странный антисемит. Он не похож на многих юдофобов — как прошлого, так и современных. Он не одержим ненавистью к евреям…»[92].

В статье «Достоевский и еврейство» журнала «Вёрсты» (1928, № 3) А. З. Штейнберг писал: «Господствующее представление о Достоевском, как о стороннике столь распространенного во второй половине ХIХ века антисемитизма поверхностно»[93]. В том же году М. Л. Слоним в своей рецензии отозвался на эту статью следующим образом: «Очень интересная статья А. Штейнберга „Достоевский и еврейство“ раскрывает особые черты антисемитизма великого писателя, которое автор определяет, как „оборотную сторону и истинное обоснование собственного его иудаизма“»[94]. По этому поводу Жорж Нива писал: «Штейнберг отличает антисемитизм Достоевского от обыкновенного антисемитизма. Для него Достоевский ревнует еврейский народ к Богу; его русский мессианизм — подражание еврейскому избранничеству. А сама идея мессианства происходит от веры Достоевского в „идеи“»[95].

С. Е. Резник, посвятивший 30 лет разоблачению антисемитских мифов, не называя Достоевского антисемитом, расценивал отношение писателя к евреям как фобию, т. е. болезнь, и писал: «Ксенофобия бесспорно входила в мир мыслей и чувств Достоевского, но мир этот был огромен, так что ксенофобия занимала в нем очень маленький уголок»[96].

Персонажи

В качестве одного из доводов при обвинении Достоевского в антисемитизме многие критики приводят карикатурное, по их мнению, изображение евреев в качестве персонажей, что свидетельствует о недоброжелательном и презрительном отношении к еврейству. А. Г. Горнфелд писал, что эпизодический «жид» присутствует почти во всех романах и некоторых рассказах Достоевского, где встречается в соответственной окраске[41]. Из основных еврейских персонажей в художественных произведениях Достоевского Максим Д. Шраер выделил три: Исая Фомича Бумштейна в «Записках из Мёртвого дома», Ахиллеса-пожарного в «Преступлении и наказании» и Лямшина в «Бесах»[97].

Л. П. Гроссман трактовал образ Исая Фомича не столь безапелляционно и однозначно как А. Г. Горнфелд. С одной стороны для исследователя жизни и творчества писателя Л. П. Гроссмана, интерпретировавшего отношение рассказчика «Записок из Мёртвого дома» к Исаю Фомичу Бумштейну как к «домашнему животному» и «бессловесному существу», было трудно признать, что «антисемит» Достоевский мог сдавать еврейской семье свою дачу в Старой Руссе[98]. С другой стороны, согласно Гроссману, Достоевский описывал товарища по каторге «без особенного озлобления, местами даже с оттенком добродушного юмора», общечеловеческий дух творчества писателя спасал его образ от шаржа и раскрывал в нём «глубокий и трогательный смысл». Исай Фомич заслужил «любовь всех каторжников и дружбу великого ненавистника его расы — Достоевского», а главы «Записок» о нём являлись невольной апологией еврейства[99].

Мнение Г. С. Померанца было лишено столь разительных противоречий: «Даже Исай Фомич в „Записках из Мёртвого дома“ — скорее этнографическая зарисовка, чем карикатура. Злобы в „Записках из Мёртвого дома“ нет. Публицистика раннего Достоевского также не сеет ненависти»[100]. Т. А. Касаткина не упускает из вида одно важное различие: А. П. Горянчиков[101] — это повествователь Ф. М. Достоевского[102]. Автор «Записок из Мёртвого дома» (политический преступник) и их рассказчик (арестант-уголовник, убивший жену) — не одно и то же лицо даже при условности персонажа. Касаткина напоминает некоторым исследователям о наличии положительной характеристики Исая Фомича — «блаженнейший и незабвенный»[102]. К. Накамура писал, что «отношение повествователя („я“) к Бумштейну можно назвать светлым»[103].

Многие авторы укоряли писателя за карикатурное изображение Исая Фомича, следовавшее юдофобским стереотипам. Американский достоевед Гари Розеншильд отвёл часть своей монографии анализу влияния стереотипов описания евреев при создании образа Исая Фомича[104].

Сохранившиеся воспоминания очевидцев подтверждают факт того, что поведение и характер персонажа были такими же, как у его реального прототипа — Исая Фомича Бумштеля[105]. Несомненно правы комментаторы, отмечающие ошибку писателя (Л. С. Выготский[106], А. З. Штейнберг[107]): Достоевский не видел, как Исай Фомич повязывает тефилин, которые Д. И. Заславский именовал смешными украшениями[108], на обе руки — согласно «Статейных списков» Бумштель был православного вероисповедания[109], а иудаизм Бумштейна, посещение по субботам молельни и его шаббат (в тексте «Записок из Мёртвого дома» — «шабаш») явились художественным вымыслом писателя.

Т. А. Касаткина в полемике с М. Д. Шраером и другими авторами, которые с критической глубиной рассматривают изображение евреев в художественных произведениях Достоевского, предлагает рассматривать эти образы с точки зрения автора, «отсылающим нас к базовым текстам христианской культуры». Согласно Касаткиной, рассказ Лизы Хохлаковой о распятом жидом мальчике в «Братьях Карамазовых» (Книга XI, глава III. Бесёнок) не является «кровавым наветом»[110].

Жид

В публицистике и письмах Достоевского встречается острая критика евреев. Многих авторов возмущает употребление Достоевским слова «жид». В феврале 1878 года учитель Козелецкого приходского училища Черниговской губернии Николай Епифанович Грищенко жаловался в письме писателю: «Но это „Слово“ сразу же отталкивает от себя: во второй своей книжке оно выступает защитником жидов! Знает ли редакция „Слова“, что такое жиды, напр., для Черниговской губ.? Они для нас ужаснее, чем турки для болгар: болгары, несмотря на весь турецкий гнет, богаче наших крестьян; для спасения болгар ведется война. Русские же крестьяне вконец порабощены жидами, ограблены ими, и за жидов заступается русская же пресса!»[111]. 28 февраля 1878 года Достоевский ответил корреспонденту:

Вы вот жалуетесь на жидов в Черниговской губернии, а у нас здесь в литературе уже множество изданий, газет и журналов издаётся на жидовские деньги жидами (которых пребывает в литературу всё больше и больше), и только редакторы, нанятые жидами, подписывают газету или журнал русскими именами — вот и всё в них русского. Я думаю, что это только ещё начало, но что жиды захватят гораздо ещё больший круг действий в литературе; а уже до жизни, до явлений текущей действительности я не касаюсь: жид распространяется с ужасающею быстротою. А ведь жид и его кагал — это всё равно что заговор против русских!

Ф. М. Достоевский, Полное собрание сочинений в тридцати томах. Т. 30. Книга I. Стр. 8. — Л., Наука, 1988.

По поводу данных писем следует привести важный комментарий. Впервые письмо Н. Е. Грищенко полностью было опубликовано в 30-ти томном академическом Полном собрании сочинений писателя. При этом в примечаниях редакция, отмечая важное требование исторического подхода, кратко изложила нейтральную позицию по теме «Достоевский и евреи», которая отразила мнение коллектива советских достоеведов, составивших «Группу Достоевского» по подготовке академического издания[112]:

Вслед за славянофилами 30—40-х гг. Достоевский-публицист в «Дневнике писателя» не раз развивал взгляд, согласно которому социальные, классовые антагонизмы обусловлены в конечном счете борьбой нравственно-религиозных принципов и национальных «идей» различных народов. Исходя из этого взгляда, в указанных письмах Достоевский остро реагирует на рост в конце XIX века в условиях быстрого развития капитализма в России социальной роли и влияния во всех сферах жизни богатой части русского (как и западноевропейского) еврейства. Нравственный, религиозный и бытовой облик его представителей вызывает у Достоевского отталкивание, так как писатель видит в них силу, враждебную тому патриархально-демократическому народному сознанию, идеализация которого лежала в основе «почвеннических» историко-философских и религиозных взглядов Достоевского. В современных условиях все подобные высказывания писателя нуждаются в критическом восприятии, основанном на строгом научном анализе исторической обстановки, равно как и на принципах нашего сегодняшнего социалистического мировоззрения.

<…> Критический пафос Достоевского носит ярко выраженный антибуржуазный характер. Достоевский отмечает также проявления еврейского национализма (стремление к национальной обособленности и замкнутости, идея национальной исключительности евреев и их высокомерное отношение к другим религиям и народностям).

<…> Разрешение еврейского вопроса в России XIX века Достоевский видел в преодолении народами национальных предрассудков, вражды и недоверия друг к другу, «в полном братстве, на взаимную помощь и на великое дело служения земле нашей, государству и отечеству нашему. <…> А за русский народ поручиться можно: о, он примет еврея в самое полное братство с собою, несмотря на различие в вере…»

[113]

Во 2-й половине XIX века слово «жид», не носило той негативной окраски, какую оно обрело в начале XX века, особенно после революции 1917 года, что подтверждается первыми 3-мя изданиями словаря В. И. Даля, где статьи «еврей» и «иудей» отсутствуют.

В 1861 году в русской печати имел место один из первых случаев публичного обсуждения еврейского вопроса, открытый статьёй «Недоразумение по поводу слова Жид» украинофильского журнала «Основа» и продолженный органом русских евреев «Сион» (1861, № 10, «Основа и вопрос о национальностях»). Тогда вопрос об употреблении оскорбительной, по мнению господина П-ва, «гнусной клички „жид“»[114] был снят редакцией журнала «Сион»: «В Основе возник великий вопрос о том, можно ли Евреев называть Жидами. Доказано, что можно и должно. Сион, еврейский орган, издаваемый в Одессе, охотно согласился, что Еврею названием Жида обижаться не следует, и что это название образовалось правильно в филологическом отношении»[115]. В статье «Полемический случай с „Основой“ и „Сионом“» декабрьского выпуска журнала «Время» за 1861 год Ф. М. Достоевский скептически отнёсся к позициям обеих сторон относительно еврейского вопроса[116].

Но спустя 16 лет Т. В. Брауде выражала по этому поводу своё негодование писателю. Рафэлла Вассена приводит цитаты из неопубликованного письма врача из Петербурга от 8 апреля 1877 года, составившего 46 страниц текста: «Вы пишете, что Вы не думаете, что слово жид может быть настолько оскорбительным? <…> Подумайте, кого называют „жидом“. „Жид“ — это эксплуататор, трус, мошенник. <…> Неужели Вам так трудно понять, что Вы не можете так называть еврея, только потому что он еврей?»[117].

Судя по письмам Достоевскому, для Ковнера слово «жид» также было бранным и носило отрицательный оттенок, хотя Достоевский не употреблял его как оскорбление. Ведь в то же время в России афиши анонсировали представления оперы «Жидовка», а мадам Молоховец публиковала как «антисемитские» (например: 1151. Карп, варёный по-жидовски), так и «семитские» рецепты еврейской кухни (например: 1225. Форшмак). В работе Н. С. Лескова «Еврей в России (Несколько замечаний по еврейскому вопросу)» 1883 года встречаются многочисленные употребления слова «жид» в нейтральном значении наряду с его использованием с негативной коннотацией в качестве пейоратива.

Почти через полвека после смерти Достоевского, в 1928 году, А. З. Штейнберг констатировал, что употребление слова «жид» стало первым и главным аргументом «для причисления Достоевского к заклятым ненавистникам еврейского народа»[118]. Согласно точке зрения А. З. Штейнберга, Достоевский знал, что слова «жид» и «еврей» перестали быть синонимами у Пушкина и у Лермонтова, но до конца жизни писатель непрерывно колебался в выборе между свободным от всякого оттенка недоброжелательства словом «еврей» и беспардонным и граничащим с неприличием «жидишка»[119].

Современный словарь русского языка даёт два значения этого «антисемитского» слова: первое — нейтральное, второе — презрительное и бранное[120]. По мнению Николая Наседкина, противоречивое отношение к евреям вообще свойственно Достоевскому: он очень чётко различал понятия «еврей» и «жид». Кроме того, Наседкин отмечает, что слово «жид» и производные от него были для Достоевского и его современников обычным словом-инструментарием в ряду других, использовалось широко и повсеместно, было естественным для всей русской литературы XIX века, в отличие от нашего времени[121].

Сотрудник Петербургского института иудаики В. Л. Вихнович цитировал книгу Менахема Бегина «Белые ночи», где описана любопытная ситуация, когда автор (сионист) безрезультатно доказывал советскому коммунисту Гарину, что для польских антисемитов ругательным является слово «еврей», а обращение «жид» в Польше не оскорбительно[122]. В венгерском, литовском, польском, словацком, хорватском, чешском языках относительно представителя данной национальности употребляется слово «жид», а не «еврей». Обвиняющие Достоевского в антисемитизме авторы не объясняют причин, по которым нейтральное слово «жид» обрело в России негативную окраску, что не наблюдалось в других славянских языках. Например: Еврейский ударный батальон —  (польск.) Żydowski kureń Ukraińskiej Armii Halickiej или  (укр.) Жидівський курінь.

Слово «жид» не является антисемитским во всех языках. Его употребление Достоевским не может служить доказательством неприязни к еврейскому народу. В. Л. Вихнович писал, что по этому поводу Достоевскому пришлось оправдываться в главе «Еврейский вопрос»: «Уж не потому ли обвиняют меня в „ненависти“, что я называю еврея „жидом“? Но… я не думаю, чтоб это было так обидно»[123]. Тем не менее это было обидно для Ковнера, и продолжает удручать Максима Д. Шраера: до сих пор на страницах произведений Достоевского «на фоне строя букв черной дырой зияет слово „жид“»[124].

Мессианизм и национальные идеи

В статье о Достоевском Еврейской электронной энциклопедии указывается: «Антисемитизм Достоевского связан со славянофильскими корнями его мировоззрения, с русским национально-религиозным мессианизмом, притязания которого неизбежно приходят в столкновение с мессианизмом еврейским»[55]. Согласно мнению Максима Д. Шраера, на значимость религиозных, а точнее мессианских вопросов в размышлениях Достоевского о евреях, внимание достоеведов впервые обратил Л. П. Гроссман: «Он блестяще продемонстрировал, что именно еврей Иисус Христос и еврейский пророк Иов находились в эпицентре художественного сознания Достоевского»[125]. А. З. Штейнберг полагал, что свой мессианизм и веру в богоизбранность русского народа Достоевский унаследовал от Библии еврейского народа[126]. По выражению Рафаэллы Вассена:

Концепция Достоевского «русской идеи» была не разлей вода с еврейским вопросом[127].
У Г. С. Померанца образ идеи как баньки с пауками Свидригайлова «трансформировался» в банку с пауками, в которой соперничали три национальных мессианизма: еврейский, польский и русский[128]. Единственным автором, полемизировавшим с А. З. Штейнбергом о мессианизме Достоевского, был М. М. Дунаев:
Достоевский вообще различал понятия еврейство и жидовство. То есть: еврей для него не обязательно жид, а жид не есть исключительно еврей. Еврейский (а лучше сказать: жидовский) вопрос для Достоевского есть вопрос не этнический, но идеологический <…>.

Жидовская идея выражается, по Достоевскому, в стремлении к разобщению, разложению человеческого единства, во вражде против соборности <…>. Отсюда идея избранничества, заключённая в иудейском мессианизме, выражается не в сознании ответственности за Истину перед миром, но в превознесении одного народа над остальными и в желании особых по такой причине привилегий.

Достоевский не мог принять и совместить два мессианизма вовсе не оттого, что находился в плену ложных истолкований сути мессианизма, как то мнилось Штейнбергу, а из-за... несовместимости их. Еврейский мессианизм для Достоевского препятствует идее всечеловечества. Писатель признавал мессианизм русский, поскольку он был связан для него с Истиною Православия, как и с его личным идеалом, и отвергал еврейский, который противоречил этому идеалу и был направлен на разрушение его, — а вовсе не из слепой любви к одному народу и животной ненависти к другому. Он болеет за Истину, а не опускается до уровня, какой ему навязывают, — уровня этнической гордыни. Поэтому если уж определять позицию Достоевского в еврейском вопросе, то следует сознать: это не антисемитизм, а анти-иудаизм.

— М. М. Дунаев. Православие и русская литература. Глава 10. Ф. М. Достоевский[73].

Согласно Сьюзан Макрейнолдс,
Антисемитский русский мессианизм набирал значимость, чтобы стать основной составляющей еретической христианской веры Достоевского — художник, христианский еретик и антисемит взаимосвязаны[129].

Определение статуса еретика относительно Ф. М. Достоевского находится в компетенции Русской православной церкви, а не исследовании литературоведа, которое может расцениваться как вмешательство в церковную жизнь. В том же 2008 году, когда вышла монография С. Макрейнолдс, было опубликовано исследование архиепископа Кентерберийского Роуэна Уильямса «Достоевский: язык, вера, повествование», в котором автор неоднократно подчёркивал, что весь духовный фон произведений Достоевского «прочно и неотъемлемо укоренен в основополагающих догмах православия»[130], писателю была безошибочно присуща православная система ценностей[131], а его «принадлежность православной общности, подлинной и конкретной христианской культуре бесспорна»[132].

Достоевский и Бубер

Мартин Бубер, выступивший за расширение духовного единства человечества и объединение существующих в Европе исповеданий, при личном знакомстве с Вяч. Ивановым предстал как «еврейский праведник с глазами, глубоко входящими в душу, — „истинный израильтянин, в котором нет лукавства“, — как сказал Христос про Нафанаила (Ин. 1:47)». В 1932 году Бубер благодарил автора за присланную книгу о Достоевском (Dostojewskij — Tragödie, Mythos, Mystik. 1932), которую «прочёл с чувством духовной близости»[133].

В 1933 году Лев Шестов писал: «Достоевский же и Киргегард были, по мнению Бубера, величайшими людьми XIX столетия»[134]. В 1958 году ещё одну важную оценку философа высказал Ш. Й. Агнон: «Кроме Эйнштейна, нет другого такого известного в мире великого еврея, как Бубер. Уж сколько раз доводилось мне слышать, как знаменитые иноверцы превозносили Бубера и говорили о нём с беспредельным восхищением. Благодаря Буберу, иные из них поняли, какой негасимый свет несёт народ Израиля, а другие — что им следует по крупицам вычищать из собственной души антисемитизм, впитанный с молоком матери»[135]. Т. П. Лифинцева писала, что «еретик среди иудеев, иудей среди христиан» Мартин Бубер зачитывался Достоевским с 12 лет, «и именно от Достоевского он получил первоначальный импульс „влечения“ и любви к христианству»[136].

Для Достоевского главным было православие, а для Бубера преимуществом обладал иудаизм — объединяла двух «необустроенных» (проблематичных, экзистенциальных) мыслителей любовь к Богу. Именно в ней Г. С. Померанц находит близость и родственность кризисного сознания поборника русской идеи и идеолога сионизма. Несмотря на то, что Померанца раздражали многие высказывания автора статьи о еврейском вопросе в «Дневнике писателя» и досадовало, как «вселенская идея с трудом пробивает себе дорогу сквозь этнические страсти в духе Шатова»[137], в отличие от большинства американских исследователей он смог простить Достоевскому ответ Алёши «Не знаю» на вопрос Лизы Хохлаковой о кровавом навете в романе «Братья Карамазовы», поскольку это «совершенно необходимо простить»[138]. Подсчёт количества упоминаний евреев[К 4] и карикатурность еврейских персонажей в произведениях Достоевского отошли для Бубера на дальний план, заслонились более важными, фундаментальными вопросами — не противостоянием, а дружеским диалогом великих религий. Г. С. Померанц писал, что Бубер «сблизил паскалевский страх бездны пространства и времени, страх бесконечности, который в русском читателе расшевелили Тютчев, Толстой, Достоевский», «этот метафизический страх с библейским страхом Божьим — началом премудрости, т. е. страхом, из которого рождается хахма, софия, премудрость, целостное чувство одухотворенности мира»[139].

«Я — Ты — общение в духе любви, диалог с Богом и с ближними — в Духе Божьем» Мартина Бубера Г. С. Померанц считал довольно близким «к символу веры Достоевского (о Христе вне истины и истине вне Христа)»:
Разница только в том, что Бубер подчеркивает незримость Ты, а для Достоевского Ты — зримый образ Христа. <…> Обе веры парадоксальны. Оба, Достоевский и Бубер, опираясь на традиции (иудаизма или православия), придают им новый смысл. Плодотворно воспринять [книгу Бубера] «Два образа веры» не как спор двух вероисповеданий, а иначе, — как стремление, опираясь на позавчерашний день, прийти к завтрашнему, к незримому, не выраженному в слове единству всех высоких религий. Этот дух выражен у Достоевского в «Сне смешного человека», а у Бубера в «Я и Ты», где просто вынесены за скобки приметы вероисповеданий.

— Г. С. Померанц. Перекличка героев Достоевского с Бубером. 1988—1995[140].

Критика

Среди многочисленных статей, рассматривающих отношение Достоевского к евреям, выделяются лишь несколько объёмных работ: Давида Гольдштейна «Достоевский и евреи» (1-е издание на французском языке 1976 года[26], перевод на английский вышел в 1981 году[8]), ставшее уже классическим исследование швейцарского слависта Феликса Филиппа Ингольда «Достоевский и иудаизм», вышедшее на немецком языке в 1981 году[141], и монография американского достоеведа Сьюзан Макрейнолдс, опубликованная на английском языке в 2008 году[142]. Очень обширную библиографию трудов по данной теме и связанными с ней проблемами приводит профессор Бостонского Колледжа Максим Д. Шраер в своей статье «Достоевский, еврейский вопрос и „Братья Карамазовы“»[143][85].

Рафаэлла Вассена считает, что авторы, анализировавшие противоречивое отношение Достоевского к евреям, согласно высказанных ими мнений, разделяются на две группы. К первой группе относятся исследователи, открыто обвинившие писателя в антисемитизме: Ганс Кон (Hans Kohn), Давид Гольдштейн, Семён Дубнов и Максим Д. Шраер. Вторая группа представлена Леонидом Гроссманом, Феликсом Ингольдом и Джозефом Франком[144].

По теме «Достоевский и евреи» только в одном из имеющихся в открытом доступе 9-ти томов ежегодного журнала Dostoevsky Studies (тома 1—9, 1980—1988) Международного Общества Достоевского (МОД) была опубликована краткая рецензия Натана Розена (Rosen, Nathan) на работу Давида Гольдштейна «Достоевский и евреи»[145]. По данному вопросу в 2009 году в новой серии журнала МОД вышла ещё одна публикация — рецензия австрийского достоевиста Рудольфа Нойхаузера (Rudolf Neuhäuser) на монографию Сьюзен Макрейнолдс[146].

Различные точки зрения на отношение Джозефа Франка к антисемитизму Достоевского вкратце были отражены в некрологе американского достоеведа. Некоторые учёные восприняли пятитомную биографию Достоевского с раздражением, поскольку менялось отношение Джозефа Франка к антисемитизму русского писателя. В начале пенталогии г-н Франк расценивал обвинения Достоевского в антисемитизме преувеличенными, но в конце заключительного тома исследования («Мантия пророка» — The Mantle of the Prophet, 1871—1881) признал ядовитость его злобы и предубеждения. Некоторые критики считали, что Джозеф Франк был непоследователен и противоречив, другие — что он был слишком апологетичным даже в конце последнего тома биографии[147][148].

По мнению критика Майи Туровской, взаимный интерес Достоевского и евреев вызван воплощением в евреях (и в Ковнере, в частности) искательства персонажей Достоевского[66]. Л. С. Выготский в заключении незаконченной статьи 1916—1917 годов писал об отношении Достоевского к евреям:
И пусть он очень ошибался и много нехорошего сказал об евреях, много неверного, противоречивого сказал об отношениях двух народов. Пусть не прав он в крайних выводах своих, но, исходя из основной мысли своей, он сказал много верного и глубокого. И вот надо отобрать «пшеницу от плевел» в словах Достоевского о евреях, отбросив (о, с психологической стороны все это очень любопытно) все неверное, в пылу спора сказанное, разобрать все новое и глубокое и подумать о выводах из этого.

— Л. С. Выготский. Евреи и еврейский вопрос в произведениях Ф. М. Достоевского[149].

В конце статьи Л. С. Выготский цитировал слова Достоевского «насколько евреи способны к новому и прекрасному делу настоящего братского единения с чужими им по вере и по крови людьми», «нужно брататься с обеих сторон», «Да смягчатся взаимные обвинения, да исчезнет всегдашняя экзальтация этих обвинений, мешающая ясному пониманию вещей», и подытожил сомнения писателя: «И вот здесь-то, говоря о том, почему евреи неспособны к этому, Достоевский выдвигает уже не обычные шаблонные, банальные (им же выдвинутые прежде) мысли, а новые, глубокие, в которых он проникает вглубь еврейского вопроса»[150].

Два Достоевских

В 1979 году Померанц писал, что мучился вопросом «каким образом „всемирная отзывчивость“ уживалась у Достоевского с ксенофобией»[151] и цитировал статью Вл. С. Соловьёва «Русский национальный идеал» 1891 года, где философ высказал существенно отличные суждения о Достоевском от изложенных ранее в «Трёх речах в память Достоевского» (1881—1883), что свидетельствовало об изменении его взглядов. В 1982 году Натан Розен начал свою рецензию на книгу Давида Гольдштейна вопросом автора:
Как мог такой проницательный и мудрый писатель как Достоевский, столь страстно посвятивший себя христианскому смирению и братскому единению, стать самым большим антисемитом среди русских писателей XIX века?[152].

Дж. Франк писал, что в рассказах «Дневника писателя» выражена душевная боль к страдающим, но в том же журнале встречается глубоко укоренившаяся ксенофобия ко всем не великороссам, особенно к евреям. Для многих еврейских читателей «Дневника» призывы к любви и всепрощению соответствовали их устремлениям в поисках собственного места в русском обществе, но они были озабочены антиеврейскими высказываниями автора[10]. По мнению Л. П. Гроссмана, несмотря на то, что антисемитизм Достоевского смягчался несомненной родственностью его типа мышления с библейским духом, не стоит удивляться тому, как уважению писателя к этической мысли еврейства сопутствует неприязнь к создавшему её народу, поскольку совмещение философского семитофильства с практическим антисемитизмом было уделом многих мыслителей[63].

Г. С. Морсон приводил имена критиков, отмечавших отличия между качеством журналистики и художественных произведений Достоевского: Лев Шестов, Виктор Шкловский, Э. Х. Карр, Майкл Холквист (Michael Holquist), Авраам Ярмолинский (Avrahm Yarmolinsky), М. М. Бахтин. Согласно Морсону, теорию «двух Достоевских» разделяли Давид Гольдштейн, Джозеф Франк и Джеффри Кабат (Geoffrey Kabat)[153].

Выделяя «феномен патологического влечения Достоевского к евреям и иудаизму», Максим Шраер писал, что в качестве одного из подходов к нему «стало проецирование идеи двойничества», и ссылался на точку зрения Пеэтера Торопа: еврей — это двойник Достоевского, и в нём отражается сам писатель[68]. Далее М. Д. Шраер продолжил: «Мережковский и Дрейзин и другие критики и исследователи по разным причинам отстаивали идею „двух Достоевских“», и привёл противоположное мнение Майкла Каца (Michael R. Katz): «конечно же, существует лишь один — но очень сложный и многогранный — Достоевский»[125]. И. Л. Волгин писал, что разделение Достоевского на прекрасного романиста и плохого публициста длилось десятилетиями и прочно утвердилось в академической науке[154].

С одной стороны, для некоторых исследователей произошло разделение Достоевского на писателя и публициста, что приблизительно имела в виду Майя Туровская в отзыве о статье Л. П. Гроссмана[66], с другой — на филосемита и антисемита — как в подзаголовке одного из разделов монографии Стивена Кэсседи:

Как быть филосемитом и антисемитом примерно в одно и то же время[155]

Для американского слависта русско-еврейского происхождения М. Каца решение вопроса об отношении Достоевского к евреям повлияло на определение его самоидентификации как еврея. После того, как на одной из лекций М. Кац рассказывал студентам о Достоевском как об истинном антисемите, ненавидевшим евреев более, чем это было абсолютно необходимо, и был поставлен в тупик вопросом из аудитории, он начал внимательнее изучать точки зрения Давида Гольдштейна, Г. С. Морсона и Феликса Дрейзина. В итоге М. Кац пришёл к выводу, что Достоевский не ненавидел евреев, а был другим[156]. Исследователь задаёт вопрос:

Сколько же Достоевских на самом деле — один или два? Является ли он (или они?) обычным ненавистником еврея или антисемитом[157]?

Для Каца существует только один очень сложный Достоевский, взгляды которого эволюционировали в течение всей его жизни, и отношение к ним следует исследовать в контексте русской истории и литературы. Проанализировав позиции критиков, М. Кац описывает их отношение к Достоевскому-антисемиту, ставя риторический вопрос: Д. Гольдштейн выносит безоговорочный приговор, Дж. Франк выступает со стороны защиты, Г. С. Морсон относится с ненавистью, а Дрейзин рассуждает в терминах психологии и/или психопатологии? Идею «отношения любовь-ненависть» Кац относит к сфере эмоций[157]. Кац не обвиняет и не защищает Достоевского, не замещает любовь ненавистью и не проводит психологическое исследование:

Я могу ценить его творчество, незаурядность и глубину, равно как насмешливую силу его языка, персонажей и убеждений даже тогда, когда он выступает самым большим антисемитом. Но в то же время я могу питать отвращение к его предубеждённости, указывать моим студентам на его разногласия и противоречия, раздумывать о тайнах личности человека — как Достоевского, так и моей. Считаю, что в определённом смысле именно чтение Достоевского заставило меня стать евреем[158].

Тем не менее, и в настоящее время данный вопрос продолжает ставить читателей и исследователей в тупик и ждёт своего решения. Ответ на него пыталась найти Сьюзан Макрейнолдс в своей монографии[142].

В статье о XIV Симпозиуме Международного Общества Достоевского (МОД) достоевед Ирина Ахундова приводила слова правнука писателя Дмитрия Андреевича Достоевского: «<…> но главное — наконец-то на этих форумах стали говорить не о двух разных Достоевских, как было поначалу, а об одном писателе»[159]. После XV Симпозиума МОД, на котором ключевой стала тема «Достоевский и журнализм», вышел четвертый выпуск издательской серии МОД Dostoevsky Monographs. В предисловии к этому сборнику статей В. Н. Захаров писал: «Очевидно различие авторских установок в литературе и журналистике, в поэтике и риторике, но авторы сборника обнаружили редкое согласие в оценке художественного значения романного и журналистского творчества писателя, в признании их органического единства, которое диктует общая стратегия творчества. Значит ли это, что преодолено широко распространенное в свое время противопоставление Достоевского-художника и Достоевского-публициста, покажет время»[160].

Напишите отзыв о статье "Достоевский и еврейский вопрос"

Примечания

Комментарии
  1. В полном собрании сочинений Ф. М. Достоевского в 30-ти томах (Л. 1972—1990) «Дневнику писателя» отведено 7 томов (тт. 21— 27), где авторский текст занимает 800 страниц. Объём глав о еврейском вопросе равняется 19 страницам (выпуск за март 1877 года).
  2. Восточному вопросу отведены части глав «Дневника писателя» за 1876 и 1877 годы, что занимает 100—120 страниц.
  3. В комментариях к полному собранию сочинений в 30-ти томах (Л. 1972—1990) и собранию сочинений в 15-ти томах Ф. М. Достоевского письма Т. В. Брауде ошибочно выдаются за письма С. Е. Лурье. См.: Ипатова С. А. Неизданные письма к Достоевскому // [http://www.fedordostoevsky.ru/research/mr/12/ Достоевский. Материалы и исследования] / Гл. ред. Г. М. Фридлендер. — Научное издание. — СПб. : «Дмитрий Буланин», 1996. — Т. 12. — С. 205—226. — 280 с. — ISBN 5-86007-061-6.</span>
  4. В романе «Братья Карамазовы» М. Д. Шраер насчитал не менее десяти случаев упоминания евреев. См.: Шраер М. Д. Достоевский, еврейский вопрос и «Братья Карамазовы» // Достоевский и мировая культура : альманах. — СПб.: Серебряный век, 2006. — Вып. 21. — С. 160. — ISBN 5-902238-26-9. Точнее: производные от слова «еврей» встречаются 3 раза, а производные и пренебрежительные от слова «жид» — 17 раз. Для сравнения: частота употребления слова «поляк» вместе с производными и пренебрежительными значениями даёт 17 результатов.
  5. </ol>

Использованные источники
  1. Дневник писателя. 1877 год. «Еврейский вопрос»
  2. Штейнберг, 1923, с. 9.
  3. Штейнберг, 1923, с. 42.
  4. McReynolds, 2008, Introduction, p. 3.
  5. Лазари, Анджей де. В кругу Фёдора Достоевского. Почвенничество / В. А. Хорев. — М.: Наука, 2004. — С. 93. — 207 с. — ISBN 5020333778.
  6. Заславский, 1923.
  7. Бейзер, Михаил. [http://jhist.org/russ/russ000_08.htm Евреи в Петербурге. (Глава пятая. Литейный и Пески)]. История еврейского народа. Проверено 26 мая 2015.
  8. 1 2 3 Goldstein, 1981.
  9. Frank, Joseph. [http://www.nybooks.com/articles/archives/1980/dec/04/his-jewish-problem/ His Jewish Problem] (англ.). The New York Review of Books (4 December 1980). Проверено 15 июля 2015.
  10. 1 2 Frank, 2003, Chapter 16. The Jewish Question, p. 301.
  11. [http://www.fedordostoevsky.ru/works/characters/Bumshtein_I_F/ Бумштейн Исай Фомич]. Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества. Проверено 27 сентября 2015.
  12. [http://www.fedordostoevsky.ru/around/Kovner_A_G/ Ковнер Аркадий (Авраам-Урия, Альберт) Григорьевич]. Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества. Проверено 27 сентября 2015.
  13. Goldstein, 1981, p. 107.
  14. Гроссман Л. П., 1999, с. 8.
  15. Гроссман Л. П., 1999, с. 113.
  16. 1 2 3 [http://www.eleven.co.il/article/15441 Россия. Эпоха «великих реформ» (1855—81)] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  17. Туниманов, 1995, Комментарии, с. 522.
  18. Frank, 2003, Chapter 16. The Jewish Question, p. 302—303.
  19. Frank, 2003, Chapter 16. The Jewish Question, p. 303.
  20. 1 2 3 Гроссман Л. П., 1999, с. 180.
  21. Сканлан, 2006, Глава 6. «Русская идея» Достоевского, с. 202.
  22. Лотман, 1999, 6. Интеллигент и еврей, с. 137.
  23. Лотман, 1999, 6. Интеллигент и еврей, с. 138.
  24. Гришин Д. В. Был ли Достоевский антисемитом? // Вестник русского христианского движения. — Париж — Нью-Йорк — Москва, 1974. — Вып. 114. — С. 73—88. — ISSN [http://www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0767-7294&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0767-7294].
  25. [http://www.fedordostoevsky.ru/around/Kats_N_F/ Кац Н. Ф.]. Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества. Проверено 21 июня 2016.
  26. 1 2 Goldstein, 1976.
  27. Гришин, 1971, Еврейский вопрос, с. 140.
  28. Гришин, 1971, Еврейский вопрос, с. 153.
  29. [http://www.fedordostoevsky.ru/around/Lurie_S_E/ Лурье Софья Ефимовна]. Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества. Проверено 27 сентября 2015.
  30. Ипатова, 1996, С. Е. Лурье — Достоевскому от 15 августа 1876 г. Петербург, с. 207.
  31. Достоевский Ф. М. «Дневник писателя». 1876 год. Июнь. Опять о женщинах
  32. Рак, В. Д. [http://rvb.ru/dostoevski/02comm/179.htm Примечания] // Собрание сочинений : в 15 т. / Ф. М. Достоевский. — Л. : Наука, 1994. — Т. 13. — С. 494.</span>
  33. Достоевский Ф. М. [http://rvb.ru/dostoevski/tocvol15.htm Собрание сочинений] : в 15 т. — Л. : Наука, 1988—1996. — Т. 15.</span>
  34. Степанова Г. В. Примечания (673. А. Г. Ковнеру. Примечание 11) // Полное собрание сочинений : в 30 т. / Достоевский Ф. М. ; Ред. В. А. Туниманов, Г. М. Фридлендер. — Л. : Наука, 1986. — Т. 29, кн. 2. — С. 279. — 376 с.</span>
  35. Туниманов, 1995, Комментарии, с. 546.
  36. Ипатова, 1996, С. Е. Лурье — Достоевскому от 13 февраля 1877 г. Минск, с. 209—211.
  37. 1 2 Vassena, 2006, с. 62.
  38. Vassena, 2006, с. 63.
  39. Якубович, Орнатская, 1995, 1877. Петербург. Апреля 8, с. 191—192.
  40. Кирпичников А. И. Достоевский, Федор Михайлович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  41. 1 2 3 4 Достоевский, Феодор Михайлович // Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона. — СПб., 1908—1913.
  42. Гришин, 1971, Еврейский вопрос, с. 158.
  43. Cassedy, 2005, 3. Belief Is Contextual, p. 67—80.
  44. Cassedy, 2005, 3. Belief Is Contextual, p. 72.
  45. Волгин, 2011, Поверх барьеров. Загадка «Дневника писателя», с. 9—10.
  46. Тороп, 1997, с. 32.
  47. Frank, 2003, Chapter 16. The Jewish Question, p. 308.
  48. 1 2 Поляков, 1998, Европа на пути к самоубийству. Россия.
  49. Державин Г. Р. XXI. Мнение об отвращении в Белорусскии голода и устройстве быта евреев. 1800. Часть II. О Евреях // Сочинения Державина : в 9 т. / С объяснительными примечаниями Я. Грота. — СПб. : Издательство Императорской Академии Наук, 1872. — Т. 7. — С. 260. — 758 с.</span>
  50. Тороп, 1997, с. 33.
  51. Лотман, 1999, 6. Интеллигент и еврей, с. 139.
  52. Достоевский Ф. М. [http://rvb.ru/dostoevski/01text/vol11/1862/87.htm Два лагеря теоретиков] // Собрание сочинений. — Л.: Наука, 1993. — Т. 11. — С. 222.
  53. Сараскина Л. И. Status in statu. Быть иезуитом // Достоевский и мировая культура : альм.. — СПб.: Серебряный век, 2013. — Вып. 30 (2). — С. 56. — ISBN 9785906357038.
  54. [http://www.fedordostoevsky.ru/works/characters/Rakitin_M_O/ Ракитин Михаил Осипович]. Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества. Проверено 23 апреля 2016.
  55. 1 2 Достоевский Фёдор. ЭЕЭ.
  56. Гроссман Л. П., 1999, с. 175—190.
  57. Андрианова И. С. [http://smalt.karelia.ru/~filolog/agdost/texts/museum/museum.html Музейная и библиографическая деятельность А. Г. Достоевской]. Общество Филателистов Санкт-Петербурга. Проверено 23 июня 2015.
  58. Достоевская А. Г. А. Г. Достоевская и её «Воспоминания» // Воспоминания / Вступ. ст. Гроссман Л. П.. — М.—Л., 1925. — С. 14.
  59. 1 2 Гроссман Л. П., 1999, Приложение. Достоевский и иудаизм, с. 175.
  60. [http://www.eleven.co.il/article/14914 Штейнберг Ахарон] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  61. Выготский, 2000, с. 93.
  62. Выготский, 2000, с. 95.
  63. 1 2 Гроссман Л. П., 1999, с. 188.
  64. Гроссман Л. П., 1999, с. 189.
  65. Morson, 1983, p. 306.
  66. 1 2 3 Туровская, 2006, 3. Евреи и Достоевский.
  67. McReynolds, 2008, Introduction, p. 7.
  68. 1 2 Шраер, 2006, с. 154.
  69. Штейнберг, 1928, с. 94.
  70. Штейнберг, 1928, II, с. 100.
  71. Штейнберг, 1928, V, с. 105.
  72. Morson, 1983, p. 306—307.
  73. 1 2 Дунаев, 2002, Глава 10. Ф. М. Достоевский. Раздел 9 [«Дневник писателя»].
  74. Касаткина, 2007, с. 414.
  75. Касаткина, 2007, с. 416.
  76. Касаткина, 2007, с. 415.
  77. Гроссман Л. П., 1999, с. 147.
  78. Гроссман Л. П., 1999, Приложение. Достоевский и иудаизм, с. 177—179.
  79. Лякуб, П. [http://philolog.petrsu.ru/fmdost/vremja/1862/MAY/otvet.htm Ответ г. А. Александрову (25 № «Дня»). По поводу его набега на талмуд] // «Время» : Литературно-политический журнал / Под ред. М. Достоевского. — СПб.: Типография Э. Праца, 1862. — Т. X, вып. 5 (май). — С. 60.
  80. Курганов, Ефим. [http://www.berkovich-zametki.com/2014/Zametki/Nomer5_6/Kurganov1.php Раскольников и другие. Опыт религиозно-философского комментария к «Преступлению и наказанию». Что Достоевский мог знать о талмуде в шестидесятые годы XIX столетия?] // Заметки по еврейской истории : журнал. — 2014. — 5—6 (№ 5—6 (175)).
  81. Rosenshild, Gary. Dostoevskii`s 'The Funeral of the Universal Man' and 'An Isolated Case' and Chekhov`s 'Rothschild`s Fiddle': The Jewish Question (англ.) // Russian Review. — 1997. — Vol. 56, fasc. 4 (October). — P. 487—504. — DOI:[//dx.doi.org/10.2307%2F131561 10.2307/131561].
  82. Накамура, 2004, с. 342—343.
  83. Дубнов С. М. [http://jhist.org/code/dubnov41.htm Часть 3. Средние века и Новое время. Новое время. Глава 11. Обзор главнейших событий XIX века] // Краткая история евреев. — Ростов-на-Дону: Феникс, 1997. — Т. 2. — 572 с. — ISBN 5-85880-440-3.
  84. Поляков, 1998, Третья часть. Расистская реакция. III. Франция. Угрозы будущего: социалистические движения.
  85. 1 2 Шраер, 2006.
  86. Померанц, 1990, Антикрасноречие Достоевского в историко-культурной перспективе, с. 179.
  87. Померанц, 1990, Антикрасноречие Достоевского в историко-культурной перспективе, с. 157, 176.
  88. Гроссман Л. П., 1999, Аннотация, с. 2.
  89. Штейнберг, 1923, с. 45.
  90. Штейнберг, 1928.
  91. Гроссман Л. П., 1999, с. 176.
  92. Гроссман Л. П., 1999, с. 13.
  93. Штейнберг, 1928, с. 95.
  94. Слоним М. Л. [http://www.emigrantika.ru/rusparis/808-pom «Версты» № 3 – «Новый мир» № 1 – «Красная новь» № 1]. Воля России. Проверено 26 февраля 2016.
  95. Нива, Жорж. Спящие и бодрствующие // Друзья моих ранних лет (1911—1928) / Штейнберг А. З. ; Подготовка текста, предисловие и примечания Ж. Нива. — Париж : 1991. — С. 271. — 288 с.</span>
  96. Резник, 2002.
  97. Шраер, 2006, Примечание 50, с. 170.
  98. Белов, Сергей. [http://magazines.russ.ru/ra/2011/4/be21.html Ф. М. Достоевский и евреи]. Журнал «Дети Ра» № 4 (78) (2011). Проверено 23 мая 2015.
  99. Гроссман Л. П., 1999, с. 180—184.
  100. Померанц, 1990, Антикрасноречие Достоевского в историко-культурной перспективе, с. 158.
  101. [http://www.fedordostoevsky.ru/works/characters/Goryanchikov_A_P/ Горянчиков Александр Петрович]. Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества. Проверено 2 мая 2016.
  102. 1 2 Касаткина, 2008, с. 196—226.
  103. Накамура, 2004, с. 344.
  104. Rosenshild, 2008, Part Three: Dostoevsky, p. 131—194.
  105. [http://www.fedordostoevsky.ru/around/Bumshtel_I_F/ Бумштель Исай Фомич]. Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества. Проверено 18 апреля 2016.
  106. Выготский, 2000, с. 82.
  107. Штейнберг, 1928, I, с. 97.
  108. Заславский, 1923, I.
  109. Якубович И. Д. Примечания // Полное собрание сочинений : в 30 т. / Достоевский Ф. М. ; Ред. Ф. Я. Прийма. — Л. : Наука, 1972. — Т. 4. — С. 283—284. — 326 с.</span>
  110. Касаткина, 2007, с. 420—432.
  111. Якубович И. Д. Примечания. 729. Н. Е. Грищенко // Полное собрание сочинений : в 30 т. / Достоевский Ф. М. ; Ред. Н. Ф. Буданова, Г. М. Фридлендер, И. Д. Якубович. — Л. : Наука, 1988. — Т. 30, кн. I. — С. 263. — 456 с.</span>
  112. [http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=73 Группа по изучению творчества Ф. М. Достоевского]. ИРЛИ РАН. Проверено 7 мая 2016.
  113. Буданова Н. Ф., Фридлендер Г. М. Примечания // Полное собрание сочинений : в 30 т. / Достоевский Ф. М. ; Ред. Н. Ф. Буданова, Г. М. Фридлендер, И. Д. Якубович. — Л. : Наука, 1988. — Т. 30, кн. I. — С. 259—260. — 456 с.</span>
  114. Основа, 1861, XIII. Недоразумение по поводу слова Жид, с. 134.
  115. [https://books.google.ru/books?id=uuJIAAAAcAAJ&pg=PA771#v=onepage&q&f=false Литературное обозрение и заметки] // «Русский вестник» : Литературно-политический журнал / Редактор и издатель М. Н. Катков. — М.: Типография Каткова и Кº, 1861. — Т. 36, вып. Ноябрь-Декабрь. — С. 47.
  116. Достоевский Ф. М. [http://philolog.petrsu.ru/fmdost/vremja/1861/DECEMBR/sluchaj.htm Полемический случай с «Основой» и «Сионом»] // «Время» : Литературно-политический журнал / Под ред. М. Достоевского. — СПб.: Типография Э. Праца, 1861. — Вып. 12 (декабрь). — С. 114—116.
  117. Vassena, 2006, с. 60.
  118. Штейнберг, 1928, I, с. 95.
  119. Штейнберг, 1928, I, с. 95—96.
  120. [http://feb-web.ru/feb/mas/mas-abc/07/ma148325.htm Жид] // Словарь русского языка / Под ред. А. П. Евгеньевой. — 4-е изд., стер.. — М.: Русский язык; Полиграфресурсы, 1999. — Т. 1. — ISBN 5-200-02673-3.
  121. [http://www.niknas.narod.ru/4dost/dost_min.htm Наседкин Н. Минус Достоевского (Ф. М. Достоевский и «еврейский вопрос»)]
  122. Вихнович, 2012, с. 105—106.
  123. Вихнович, 2012, с. 102.
  124. Шраер, 2006, с. 151.
  125. 1 2 Шраер, 2006, с. 155.
  126. Штейнберг, 1928, IV, с. 103.
  127. Vassena, 2006, с. 50.
  128. Померанц, 1990, Смешной человек и народ-богоносец, с. 200.
  129. McReynolds, 2008, Introduction, p. 19.
  130. Уильямс, 2013, с. 28.
  131. Уильямс, 2013, с. 36.
  132. Уильямс, 2013, с. 55.
  133. Иванов Дм. Вяч. Мартин Бубер и Вячеслав Иванов // Russian Literature and History: in Honor of Professor I. Serman : Сборник статей / Edited by Wolf Moskovich, Jonathan Fraenkel, Victor Levin, Samuel Shvarzband. — Jerusalem : Hebrew University of Jerusalem, 1989. — С. 151—154. — 208 с. — ISBN 965-337-001-4.</span>
  134. Шестов Л. И. [http://dugward.ru/library/shestov/shestov_martin_buber.html Мартин Бубер] // Путь. — 1933. — № 39.</span>
  135. Агнон Ш. Й. [http://www.berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer9/Kopelman1.php О Мартине Бубере. Тем, кто должен познакомиться с Мартином Бубером и всё ещё не знаком с ним. К 80-летию Бубера] // Заметки по еврейской истории : журнал. — 2010. — Сентябрь (№ 9 (132)).
  136. Лифинцева Т. П. Мартин Бубер // Философы двадцатого века : Сборник / Отв. ред. И.С. Вдовина. — М. : «Искусство ХХI век», 2004. — Кн. 2. — С. 64—65.</span>
  137. Померанц, 2014, Перекличка героев Достоевского с Бубером, с. 178.
  138. Померанц, 1990, Заметки о внутреннем строе романа Достоевского, с. 134.
  139. Померанц, 2014, Перекличка героев Достоевского с Бубером, с. 175.
  140. Померанц, 2014, Перекличка героев Достоевского с Бубером, с. 175—177.
  141. Ingold, 1981.
  142. 1 2 McReynolds, 2008.
  143. Касаткина, 2007, Примечание 1, с. 432.
  144. Vassena, 2006, с. 46.
  145. Rosen, 1982, p. 201—204.
  146. Neuhäuser, Rudolf. Rezensionen. Susan McReynolds: Redemption and the Merchant God. Dostoevsky's Economy of Salvation and Antisemitism (нем.) // Dostoevsky Studies. New Series. — 2009. — Bd. 13. — S. 217—220. — ISBN 978-3-89308-970-3. — ISSN [http://www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1013-2309&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1013-2309].
  147. Weber, Bruce. [http://www.nytimes.com/2013/03/04/arts/joseph-frank-biographer-of-dostoevsky-dies-at-94.html?_r=1 Joseph Frank, Biographer of Dostoevsky, Dies at 94]. The New York Times (3 марта 2013). Проверено 9 декабря 2015.
  148. ИноСМИ.ru. [http://dostoevskay.blogspot.ru/2013/03/joseph-frank.html?view=timeslide Некролог биографа Достоевского Джозефа Фрэнка (Joseph Frank)]. Елена Виноградова. Проверено 15 апреля 2016.
  149. Выготский, 2000, с. 96.
  150. Выготский, 2000, с. 97.
  151. Померанц, 1990, Антикрасноречие Достоевского в историко-культурной перспективе, с. 157.
  152. Rosen, 1982, p. 201.
  153. Morson, 1983, p. 309.
  154. Волгин, 2011, Поверх барьеров. Загадка «Дневника писателя», с. 15.
  155. Cassedy, 2005, p. 65.
  156. Katz, 1996, p. 232.
  157. 1 2 Katz, 1996, p. 242.
  158. Katz, 1996, p. 243.
  159. Ахундова, Ирина. [http://www.eursa.eu/node/1959 В Италии прошел симпозиум о творчестве Достоевского]. Европейский русский альянс (5 июля 2010). Проверено 19 мая 2016.
  160. Захаров В. Н. Предисловие // [http://www.fedordostoevsky.ru/research/sundry/002/ Достоевский и журнализм] / под ред. В. Н. Захарова, К. А. Степаняна, Б. Н. Тихомирова. — СПб. : Дмитрий Буланин, 2013. — Вып. 4. — С. 11. — 379 с. — (Dostoevsky Monographs). — ISBN 978-5-86007-755-3.</span>
  161. </ol>

Литература

  • Брафман, Яков Александрович // Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона. — СПб., 1908—1913.
  • Волгин И. Л. Поверх барьеров. Загадка «Дневника писателя» // [http://www.fedordostoevsky.ru/research/sundry/001/ Дневник писателя] : в 2 т. / Достоевский Ф. М. ; Вступ. ст. И. Волгина, коммент. В. Рака, А. Архиповой, Г. Галаган. — М. : Книжный Клуб 36.6, 2011. — Т. 1. — 800 с. — ISBN 978-5-98697-176-6.</span>
  • Вихнович В. Л. 5.3. В России в царствование Екатерины II. 1. Евреи и жиды // 2000 лет истории евреев России. — СПб: Академия исследования культуры, 2012. — С. 98—106. — 608 с. — ISBN 5-94396-117-8.
  • Выготский Л. С. Евреи и еврейский вопрос в произведениях Ф. М. Достоевского // От Гомеля до Москвы. Начало творческого пути Льва Выготского. Из воспоминаний Семена Добкина. Ранние статьи Л. С. Выготского / Сост. и предисловие И. М. Фейгенберга. — Lewiston, NY : Edwin Mellen Press, 2000. — С. 74—97.</span>
  • Гришин Д. В. Глава третья. Проблемы «Дневника писателя». Еврейский вопрос // Достоевский — человек, писатель и мифы. Достоевский и его «Дневник писателя». — Melbourne: Русское отделение Мельбурнского университета. University of Melbourne, 1971. — 369 с.
  • Гроссман Л. П. [http://dostoevskiy.niv.ru/dostoevskiy/bio/grossman-ispoved-evreya/prilozhenie-dostoevskij-i-iudaizm.htm Приложение. Достоевский и иудаизм] // Исповедь одного еврея / Предисловие профессора С. Гуревича. — 2-е. — М.: Деконт+, 1999. — С. 175—190. — 192 с. — 3000 экз. — ISBN 5020333778.
  • Достоевский, Феодор Михайлович // Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона. — СПб., 1908—1913.
  • [http://www.eleven.co.il/article/11467 Достоевский Фёдор] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  • Дунаев М. М. Глава 10. Ф. М. Достоевский // Православие и русская литература : в 6 т. — 2-е изд., испр. и доп. — М. : Храм святой мученицы Татианы при МГУ, 2002. — Т. 3. — С. 404—744. — 768 с. — 6000 экз. — ISBN 5-900988-09-0.</span>
  • Заславский Д. И. [http://www.lechaim.ru/ARHIV/133/zaslav.htm Евреи в русской литературе] // Еврейская летопись : сборник : в 4 т. / Ред. Л. М. Клячко. — Петроград — Москва : Радуга, 1923. — Т. 1. — С. 59—86. — 222 с.</span>
  • Ипатова С. А. Неизданные письма к Достоевскому // [http://www.fedordostoevsky.ru/research/mr/12/ Достоевский. Материалы и исследования] / Гл. ред. Г. М. Фридлендер. — Научное издание. — СПб. : «Дмитрий Буланин», 1996. — Т. 12. — С. 205—226. — 280 с. — ISBN 5-86007-061-6.</span>
  • Касаткина Т. [http://www.fedordostoevsky.ru/research/dmk/22 По поводу суждений об антисемитизме Достоевского] // Достоевский и мировая культура : альманах. — М.: Общество Достоевского, 2007. — Вып. 22. — С. 413—435. — ISBN 978-5-89073-047-3.
  • Касаткина Т. [http://magazines.russ.ru/voplit/2008/1/ka9.html Авторская позиция в произведениях Достоевского] // Вопросы литературы : научный журнал. — 2008. — Вып. 1. — С. 196—226. — ISSN [http://www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0042-8795&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0042-8795].
  • Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского: 1821–1881 / Сост. И. Д. Якубович, Т. И. Орнатская. — Ин-т русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. — СПб.: Академический проект, 1995. — Т. 3 (1875—1881). — 614 с. — ISBN 5-7331-0002-8.
  • Лотман Ю. М. Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса) // Русская интеллигенция и западный интеллектуализм. — М. : О. Г. И., 1999. — С. 136—140. — 152 с.</span>
  • Накамура К. Достоевский и еврейский вопрос. Взгляд японского русиста (Заметки) // Достоевский и мировая культура : альманах. — СПб. — М.: Серебряный век, 2004. — Вып. 20. — С. 342—372. — ISBN 5-902238-19-6.
  • Недоразумение по поводу слова Жид // «Основа» : Южно-русский литературый вестник / Гл. ред. В. М. Белозерский. — СПб.: Типография Н. Тиблена и Комп., 1861. — Вып. 6 (июнь). — С. 134—142.
  • Поляков, Л. [http://jhist.org/shoa/poliakov0.htm История антисемитизма. Эпоха знаний]. — М.: Мосты культуры, 1998. — Т. 2. — 448 с. — ISBN 5-00-002064-2.
  • Померанц Г. С. [http://www.fedordostoevsky.ru/research/creation/028 Открытость бездне. Встречи с Достоевским]. — М.: Советский писатель, 1990. — 384 с. — ISBN 5-265-01527-2.
  • Померанц Г. С. Встречи с Достоевским. Перекличка героев Достоевского с Бубером // [http://pomeranz-mirkina.com/wp-content/uploads/2014/02/Strastnaja_odnostoronnost_PDF.pdf Страстная односторонность и бесстрастие духа] / Отв. ред. Г. Э. Великовская. — 2-е, испр.. — М. — СПб.: Центр гуманитарных инициатив. Университетская книга, 2014. — С. 173—179. — 618 с. — (Российские Пропилеи). — 1000 экз. — ISBN 978-5-98712-154-2.
  • Резник, Семён. [http://www.berkovich-zametki.com/Nomer15/Reznik1.htm Достоевский и евреи] // Заметки по еврейской истории : журнал. — 2002. — 23 июня (№ 15).
  • Сканлан Д. Глава 6. «Русская идея» Достоевского // [http://www.fedordostoevsky.ru/files/pdf/scanlan_2006.pdf Достоевский как мыслитель] = Dostoevsky the Thinker / Пер. с английского Д. Васильева и Н. Киреевой. — СПб.: Академический проект, 2006. — С. 192—221. — 256 с. — ISBN 5733103221.
  • Тороп П. Х. Достоевский: логика еврейского вопроса // Достоевский: история и идеология. — Тарту: Tartu ulikooli Kirjastus, 1997. — С. 23—55. — 170 с.
  • Туниманов В. А. [http://rvb.ru/dostoevski/02comm/journal_1877_preamble.htm Комментарии] // Собрание сочинений : в 15 т. / Достоевский Ф. М. ; Ред. Н. Ф. Буданова, В. А. Туниманов. — Спб. : Наука, 1995. — Т. 14.</span>
  • Туровская М. [http://magazines.russ.ru/zz/2006/7/tu12-pr.html Еврей и Достоевский] // Зарубежные записки. — 2006. — № 7.
  • Уильямс Р. Достоевский: Язык, вера, повествование = Dostoevsky: Language, Faith and Fiction / Пер. с англ. Н. Пальцев. — М.: РОССПЭН, 2013. — 295 с. — 1000 экз. — ISBN 978-5-8243-1556-1.
  • Шраер М. Д. Достоевский, еврейский вопрос и «Братья Карамазовы» // Достоевский и мировая культура : альманах. — СПб.: Серебряный век, 2006. — Вып. 21. — С. 150—171. — ISBN 5-902238-26-9.
    • Shrayer, Maxim D. Dostoevsky, the Jewish Question, and „The Brothers Karamazov“ (англ.) // Slavic Review. — 2002. — Vol. 62, no. 2. — P. 273—291. Expanded version reprinted as: Shrayer, Maxim D. The Jewish Question and The Brothers Karamazov (англ.) // Ed. Robert Louis Jackson. A New Word on The Brothers Karamazov. — Evanston: Northwestern University Press, 2004. — P. 210—233.
  • Штейнберг А. 3. Система свободы Ф. М. Достоевского. — 2-е (репринт), ИМКА-Пресс, 1980. — Берлин: Скифы, 1923. — 145 с.
  • Штейнберг А. 3. [http://www.emigrantika.ru/images/pdf/versti1928.pdf Достоевский и еврейство] // Версты : журнал / Под ред. Д. П. Святополк-Мирского, П. П. Сувчинского, С. Я. Эфрона и при ближайшем участии Алексея Ремизова, Марины Цветаевой и Льва Шестова. — Париж: Типография: Imprimerie de Navarre, 1928. — Вып. № 3. — С. 94—108.
  • Cassedy, Steven. 3. Belief Is Contextual // Dostoevsky's Religion. — Stanford: Stanford University Press, 2005. — P. 67—86. — 224 p. — ISBN 978-0804751377.
  • Frank, Joseph. Chapter 16. The Jewish Question // Dostoevsky: The Mantle of the Prophet, 1871—1881. — Princeton: Princeton University Press, 2003. — Vol. 5. — P. 301—319. — 800 p. — ISBN 0691115699.
  • Goldstein, David. Dostoïevski et les Juifs. — Gallimard, 1976. — 340 p.
  • Goldstein, David. Dostoyevsky and the Jews / Foreword by Frank, Joseph. — 1st originally in French in 1976. — Austin: University of Texas Press, 1981. — 231 p. — ISBN 0292715285.
  • Ingold, Felix Philipp. Dostoevskij und das Judentum. — Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1981. — 291 S. — ISBN 9783458147572.
  • Katz Michael R. [https://books.google.ru/books?id=-hRDIi3NJKEC&pg=PA242&lpg=PA242&dq=Dreizin+Felix,+Dostoevsky Once More on the Subject of Dostoevsky and the Jews] (англ.) // People of the Book: Thirty Scholars Reflect on Their Jewish Identity. — University of Wisconsin Press, 1996. — P. 231—244. — ISBN 0299150143.
  • McReynolds, Susan. Redemption And The Merchant God: Dostoevsky`s Economy Of Salvation And Antisemitism. — 1st. — Evanston, III: Northwestern University Press, 2008. — 241 p. — (Studies in Russian Literature and Theory). — ISBN 0810124394.
  • Morson, Gary Saul. [http://www.jstor.org/stable/307858 Dostoevsky's Anti-Semitism and the Critics: A Review Article] (англ.) // The Slavic and East European Journal. — American Association of Teachers of Slavic and East European Languages, 1983. — Fasc. No. 3. — P. 302—317. — DOI:[//dx.doi.org/10.2307%2F307858 10.2307/307858].
  • Rosen, Nathan. [http://sites.utoronto.ca/tsq/DS/03/193.shtml David I. Goldstein. Dostoevsky and the Jews] (англ.) // Dostoevsky Studies. — Toronto: International Dostoevsky Society, 1982. — P. 201—204.
  • Rosenshild, Gary. Part Three: Dostoevsky // The Ridiculous Jew: The Exploitation and Transformation of a Stereotype in Gogol, Turgenev, and Dostoevsky. — Stanford: Stanford University Press, 2008. — P. 131—194. — 264 p. — ISBN 978-0-8047-5952-6.
  • Vassena, Raffaella. [http://www.jstor.org/stable/4148522 The Jewish Question in the Genre System of Dostoevskii's "Diary of a Writer" and the Problem of the Authorial Image] (англ.) // Slavic Review. — 2006. — Vol. 65, no. 1. — P. 45—65. — ISSN [http://www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0037-6779&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0037-6779]. — DOI:[//dx.doi.org/10.2307%2F4148522 10.2307/4148522].

Отрывок, характеризующий Достоевский и еврейский вопрос

Простившись с радостным семейством, мы двинулись дальше.
Было несказанно приятно опять ощущать себя в безопасности, видеть тот же, заливающий всё вокруг радостный свет, и не бояться быть неожиданно схваченной каким-то страшно-кошмарным ужастиком...
– Хочешь ещё погулять? – совершенно свежим голоском спросила Стелла.
Соблазн, конечно же, был велик, но я уже настолько устала, что даже покажись мне сейчас самое что ни есть большое на земле чудо, я наверное не смогла бы этим по-настоящему насладиться...
– Ну ладно, в другой раз! – засмеялась Стелла. – Я тоже устала.
И тут же, каким-то образом, опять появилось наше кладбище, где, на той же скамеечке, дружно рядышком сидели наши бабушки...
– Хочешь покажу что-то?... – тихо спросила Стелла.
И вдруг, вместо бабушек появились невероятно красивые, ярко сияющие сущности... У обоих на груди сверкали потрясающие звёзды, а у Стеллиной бабушки на голове блистала и переливалась изумительная чудо-корона...
– Это они... Ты же хотела их увидеть, правда? – я ошалело кивнула. – Только не говори, что я тебе показывала, пусть сами это сделают.
– Ну, а теперь мне пора... – грустно прошептала малышка. – Я не могу идти с тобой... Мне уже туда нельзя...
– Я обязательно приду к тебе! Ещё много, много раз! – пообещала от всего сердца я.
А малышка смотрела мне вслед своими тёплыми грустными глазами, и казалось, всё понимала... Всё, что я не сумела нашими простыми словами ей сказать.

Всю дорогу с кладбища домой я безо всякой причины дулась на бабушку, притом злясь за это на саму себя... Я была сильно похожа на нахохлившегося воробья, и бабушка прекрасно это видела, что, естественно, меня ещё больше раздражало и заставляло глубже залезть в свою «безопасную скорлупу».... Скорее всего, это просто бушевала моя детская обида за то, что она, как оказалось, многое от меня скрывала, и ни чему пока не учила, видимо считая меня недостойной или не способной на большее. И хотя мой внутренний голос мне говорил, что я тут кругом и полностью не права, но я никак не могла успокоиться и взглянуть на всё со стороны, как делала это раньше, когда считала, что могу ошибаться...
Наконец, моя нетерпеливая душа дольше выдержать молчание была не в состоянии...
– Ну и о чём вы так долго беседовали? Если, конечно, мне можно это знать... – обиженно буркнула я.
– А мы не беседовали – мы думали, – спокойно улыбаясь ответила бабушка.
Казалось, она меня просто дразнит, чтобы спровоцировать на какие-то, ей одной понятные, действия...
– Ну, тогда, о чём же вы там вместе «думали»? – и тут же, не выдержав, выпалила: – А почему бабушка Стеллу учит, а ты меня – нет?!.. Или ты считаешь, что я ни на что больше не способна?
– Ну, во-первых, брось кипятиться, а то вон уже скоро пар пойдёт... – опять спокойно сказала бабушка. – А, во-вторых, – Стелле ещё долго идти, чтобы до тебя дотянуться. И чему же ты хочешь, чтобы я учила тебя, если даже в том, что у тебя есть, ты пока ещё совсем не разобралась?.. Вот разберись – тогда и потолкуем.
Я ошалело уставилась на бабушку, как будто видела её впервые... Как это Стелле далеко до меня идти?!. Она ведь такое делает!.. Столько знает!.. А что – я? Если что-то и делала, то всего лишь кому-то помогала. А больше и не знаю ничего.
Бабушка видела моё полное смятение, но ни чуточки не помогала, видимо считая, что я должна сама через это пройти, а у меня от неожиданного «положительного» шока все мысли, кувыркаясь, пошли наперекосяк, и, не в состоянии думать трезво, я лишь смотрела на неё большими глазами и не могла оправиться от свалившихся на меня «убийственных» новостей...
– А как же «этажи»?.. Я ведь никак не могла сама туда попасть?.. Это ведь Стеллина бабушка мне их показала! – всё ещё упорно не сдавалась я.
– Ну, так ведь для того и показала, чтобы сама попробовала, – констатировала «неоспоримый» факт бабушка.
– А разве я могу сама туда пойти?!.. – ошарашено спросила я.
– Ну, конечно же! Это самое простое из того, что ты можешь делать. Ты просто не веришь в себя, потому и не пробуешь...
– Это я не пробую?!.. – аж задохнулась от такой жуткой несправедливости я... – Я только и делаю, что пробую! Только может не то...
Вдруг я вспомнила, как Стелла много, много раз повторяла, что я могу намного больше... Но могу – что?!.. Я понятия не имела, о чём они все говорили, но теперь уже чувствовала, что начинаю понемножку успокаиваться и думать, что в любых трудных обстоятельствах мне всегда помогало. Жизнь вдруг показалась совсем не такой уж несправедливой, и я понемногу стала оживать...
Окрылённая положительными новостями, все последующие дни я, конечно же, «пробовала»... Совершенно себя не жалея, и вдребезги истязая своё, и так уже измождённое, физическое тело, я десятки раз шла на «этажи», пока ещё не показываясь Стелле, так как желала сделать ей приятный сюрприз, но при этом не ударить лицом в грязь, сделав какую-нибудь глупую ошибку.
Но вот, наконец-то, решила – хватит прятаться и решила навестить свою маленькую подружку.
– Ой, это ты?!.. – сразу же зазвучал счастливыми колокольчиками знакомый голосок. – Неужели это правда ты?! А как же ты сюда пришла?.. Ты что – сама пришла?
Вопросы, как всегда, сыпались из неё градом, весёлая мордашка сияла, и для меня было искренним удовольствием видеть эту её светлую, бьющую фонтаном, радость.
– Ну что, пойдём гулять? – улыбаясь, спросила я.
А Стелла всё никак не могла успокоиться от счастья, что я сумела придти сама, и что теперь мы уже сможем встречаться, когда пожелаем и даже без посторонней помощи!
– Вот видишь, я же тебе говорила, что ты можешь больше!.. – счастливо щебетала малышка. – Ну, теперь всё хорошо, теперь уже нам никто не нужен! Ой, а это как раз-то очень хорошо, что ты пришла, я тебе хотела что-то показать и очень тебя ждала. Но для этого нам придётся прогуляться туда, где не очень приятно...
– Ты имеешь в виду «нижний этаж»? – поняв, о чём она говорит, тут же спросила я.
Стелла кивнула.
– А что ты там потеряла?
– О, я не потеряла, я нашла!.. – победоносно воскликнула малышка. – Помнишь, я говорила тебе, что там бывают и хорошие сущности, а ты мне тогда не поверила?
Откровенно говоря, я не очень-то верила и сейчас, но, не желая обижать свою счастливую подружку, согласно кивнула.
– Ну вот, теперь ты поверишь!.. – довольно сказала Стелла. – Пошли?
На этот раз, видимо уже приобретя кое-какой опыт, мы легко «проскользнули» вниз по «этажам», и я снова увидела, очень похожую на виденные раньше, гнетущую картину...
Под ногами чавкала какая-то чёрная, вонючая жижа, а из неё струились ручейки мутной, красноватой воды... Алое небо темнело, полыхая кровавыми бликами зарева, и, нависая по-прежнему очень низко, гнало куда-то багровую громаду неподъёмных туч... А те, не поддаваясь, висели тяжёлые, набухшие, беременные, грозясь разродиться жутким, всё сметающим водопадом... Время от времени из них с гулким рёвом прорывалась стена буро-красной, непрозрачной воды, ударяя о землю так сильно, что казалось – рушится небо...
Деревья стояли голые и безликие, лениво шевеля обвисшими, шипастыми ветвями. Дальше за ними простиралась безрадостная, выгоревшая степь, теряясь вдали за стеной грязного, серого тумана... Множество хмурых, поникших людских сущностей неприкаянно бродили туда-сюда, бессмысленно ища чего-то, не обращая никакого внимания на окружающий их мир, который, и правда, не вызывал ни малейшего удовольствия, чтобы на него хотелось смотреть... Весь пейзаж навевал жуть и тоску, приправленную безысходностью...
– Ой, как же здесь страшно... – ёжась, прошептала Стелла. – Сколько бы раз сюда не приходила – никак не могу привыкнуть... Как же эти бедняжки здесь живут?!.
– Ну, наверное, эти «бедняжки» слишком сильно провинились когда-то, если оказались здесь. Их ведь никто сюда не посылал – они всего лишь получили то, чего заслуживали, правда же? – всё ещё не сдаваясь, сказала я.
– А вот сейчас посмотришь... – загадочно прошептала Стелла.
Перед нами неожиданно появилась заросшая сероватой зеленью пещера. А из неё, щурясь, вышел высокий, статный человек, который никоим образом не вписывался в этот убогий, леденящий душу пейзаж...
– Здравствуй, Печальный! – ласково приветствовала незнакомца Стелла. – Вот я подругу привела! Она не верит, что здесь можно найти хороших людей. А я хотела ей тебя показать... Ты ведь не против?
– Здравствуй милая... – грустно ответил человек, – Да не такой я хороший, чтобы меня кому-то показывать. Напрасно ты это...
Как ни странно, но этот печальный человек мне и в правду сразу чем-то понравился. От него веяло силой и теплом, и было очень приятно рядом с ним находиться. Уж, во всяком случае, он никак не был похож на тех безвольных, убитых горем, сдавшихся на милость судьбы людей, которыми был битком набит этот «этаж».
– Расскажи нам свою историю, печальный человек... – светло улыбнувшись, попросила Стелла.
– Да нечего там рассказывать, и гордиться особо нечем... – покачал головой незнакомец. – И на что вам это?
Мне почему-то стало его очень жаль... Ещё ничего о нём не зная, я уже была почти что уверенна, что этот человек никак не мог сделать что-то по-настоящему плохое. Ну, просто не мог!.. Стела, улыбаясь, следила за моими мыслями, которые ей видимо очень нравились...
– Ну, хорошо, согласна – ты права!.. – видя её довольную мордашку, наконец-то честно признала я.
– Но ты ведь ещё ничего о нём не знаешь, а ведь с ним всё не так просто, – лукаво улыбаясь, довольно произнесла Стелла. – Ну, пожалуйста, расскажи ей, Печальный...
Человек грустно нам улыбнулся, и тихо произнёс:
– Я здесь потому, что убивал... Многих убивал. Но не по желанию, а по нужде это было...
Я тут же жутко расстроилась – убивал!.. А я, глупая, поверила!.. Но почему-то у меня упорно не появлялось ни малейшего чувства отторжения или неприязни. Человек явно мне нравился, и, как бы я не старалась, я ничего с этим поделать не могла...
– А разве это одинаковая вина – убивать по желанию или по необходимости? – спросила я. – Иногда люди не имеют выбора, не так ли? Например: когда им приходится защищаться или защищать других. Я всегда восхищалась героями – воинами, рыцарями. Последних я вообще всегда обожала... Разве можно сравнивать с ними простых убийц?
Он долго и грустно на меня смотрел, а потом также тихо ответил:
– Не знаю, милая... То, что я нахожусь здесь, говорит, что вина одинаковая... Но по тому, как я эту вину чувствую в моём сердце, то – нет... Я никогда не желал убивать, я просто защищал свою землю, я был там героем... А здесь оказалось, что я просто убивал... Разве это правильно? Думаю – нет...
– Значит, вы были воином? – с надеждой спросила я. – Но тогда, это ведь большая разница – вы защищали свой дом, свою семью, своих детей! Да и не похожи вы на убийцу!..
– Ну, мы все не похожи на тех, какими нас видят другие... Потому, что они видят лишь то, что хотят видеть... или лишь то, что мы хотим им показать... А насчёт войны – я тоже сперва так же, как ты думал, гордился даже... А здесь оказалось, что гордиться-то нечем было. Убийство – оно убийство и есть, и совсем не важно, как оно совершилось.
– Но это не правильно!.. – возмутилась я. – Что же тогда получается – маньяк-убийца получается таким же, как герой?!.. Этого просто не может быть, такого быть не должно!
Во мне всё бушевало от возмущения! А человек грустно смотрел на меня своими печальными, серыми глазами, в которых читалось понимание...
– Герой и убийца точно так же отнимают жизнь. Только, наверное, существуют «смягчающие вину обстоятельства», так как защищающий кого-то человек, даже если и отнимает жизнь, то по светлой и праведной причине. Но, так или иначе, им обоим приходится за это платить... И платить очень горько, ты уж поверь мне...
– А можно вас спросить – как давно вы жили? – немного смутившись, спросила я.
– О, достаточно давно... Это уже второй раз я здесь... Почему-то две мои жизни были похожими – в обоих я за кого-то воевал... Ну, а потом платил... И всегда так же горько... – незнакомец надолго умолк, как будто не желая больше об этом говорить, но потом всё же тихо продолжил. – Есть люди, которые любят воевать. Я же всегда это ненавидел. Но почему-то жизнь второй уже раз возвращает меня на тот же самый круг, как будто меня замкнули на этом, не позволяя освободиться... Когда я жил, все народы у нас воевали между собой... Одни захватывали чужие земли – другие те же земли защищали. Сыновья свергали отцов, братья убивали братьев... Всякое было. Кто-то свершал немыслимые подвиги, кто-то кого-то предавал, а кто-то оказывался просто трусом. Но никто из них даже не подозревал, какой горькой окажется плата за всё содеянное ими в той жизни...
– А у вас там была семья? – чтобы изменить тему, спросила я. – Были дети?
– Конечно! Но это уже было так давно!.. Они когда-то стали прадедами, потом умерли... А некоторые уже опять живут. Давно это было...
– И вы всё ещё здесь?!.. – в ужасе оглядываясь вокруг, прошептала я.
Я даже представить себе не могла, что вот так он существует здесь уже много, много лет, страдая и «выплачивая» свою вину, без какой-либо надежды уйти с этого ужасающего «этажа» ещё до того, как придёт его час возвращения на физическую Землю!.. И там он опять должен будет начать всё сначала, чтобы после, когда закончится его очередная «физическая» жизнь, вернуться (возможно сюда же!) с целым новым «багажом», плохим или хорошим, в зависимости от того, как он проживёт свою «очередную» земную жизнь... И освободиться из этого замкнутого круга (будь он хорошим или плохим) никакой надежды у него быть не могло, так как, начав свою земную жизнь, каждый человек «обрекает» себя на это нескончаемое, вечное круговое «путешествие»... И, в зависимости от его действий, возвращение на «этажи» может быть очень приятным, или же – очень страшным...
– А если вы не будете убивать в своей новой жизни, вы ведь не вернётесь больше на этот «этаж», правда же?– с надеждой спросила я.
– Так я ведь не помню ничего, милая, когда возвращаюсь туда... Это после смерти мы помним свои жизни и свои ошибки. А, как только возвращаемся жить обратно – то память сразу же закрывается. Потому, видно, и повторяются все старые «деяния», что мы не помним своих старых ошибок... Но, говоря по-честному, даже если бы я знал, что буду снова за это «наказан», я всё равно никогда бы не оставался в стороне, если б страдала моя семья... или моя страна. Странно всё это... Если вдуматься, то тот, кто «распределяет» нашу вину и плату, как будто желает, чтобы на земле росли одни трусы и предатели... Иначе, не наказывал бы одинаково мерзавцев и героев. Или всё-таки есть какая-то разница в наказании?.. По справедливости – должна была бы быть. Ведь есть герои, совершившие нечеловеческие подвиги... О них потом столетиями слагают песни, о них живут легенды... Уж их-то точно нельзя «поселять» среди простых убийц!.. Жаль, не у кого спросить...
– Я тоже думаю, не может такого быть! Ведь есть люди, которые совершали чудеса человеческой смелости, и они, даже после смерти, как солнца, столетиями освещают путь всем оставшимся в живых. Я очень люблю про них читать, и стараюсь найти как можно больше книг, в которых рассказывается о человеческих подвигах. Они помогают мне жить, помогают справляться с одиночеством, когда уже становится слишком тяжело... Единственное, что я не могу понять, это: почему на Земле герои всегда должны погибнуть, чтобы люди могли увидеть их правоту?.. И когда того же самого героя уже нельзя воскресить, тут уж все, наконец, возмущаются, поднимается долго спавшая человеческая гордость, и, горящая праведным гневом толпа, сносит «врагов», как пылинки, попавшиеся на их «верном» пути... – во мне бушевало искреннее возмущение, и я говорила наверняка слишком быстро и слишком много, но у меня редко появлялась возможность выговориться о том, что «болит»... и я продолжала.
– Ведь даже своего бедного Бога люди сперва убили, а только потом уже стали ему молиться. Неужели нельзя настоящую правду увидеть ещё до того, когда уже бывает поздно?.. Неужели не лучше сберечь тех же самых героев, равняться на них и учиться у них?.. Неужели людям всегда нужен шоковый пример чужого мужества, чтобы они могли поверить в своё?.. Почему надо обязательно убить, чтобы потом можно было поставить памятник и славить? Честное слово, я бы предпочитала ставить памятники живым, если они этого стоят...
А что вы имеете в виду, говоря, что кто-то «распределяет вину»? Это – Бог что ли?.. Но ведь, не Бог наказывает... Мы сами наказываем себя. И сами за всё отвечаем.
– Ты не веришь в Бога, милая?.. – удивился, внимательно слушавший мою «эмоционально-возмущённую» речь, печальный человек.
– Я его не нашла пока... Но если он и вправду существует, то он должен быть добрым. А многие почему-то им пугают, его боятся... У нас в школе говорят: «Человек – звучит гордо!». Как же человек может быть гордым, если над ним будет всё время висеть страх?!.. Да и богов что-то слишком много разных – в каждой стране свой. И все стараются доказать, что их и есть самый лучший... Нет, мне ещё очень многое непонятно... А как же можно во что-то верить, не поняв?.. У нас в школе учат, что после смерти ничего нет... А как же я могу верить этому, если вижу совсем другое?.. Думаю, слепая вера просто убивает в людях надежду и увеличивает страх. Если бы они знали, что происходит по-настоящему, они вели бы себя намного осмотрительнее... Им не было бы всё равно, что будет дальше, после их смерти. Они бы знали, что опять будут жить, и за то, как они жили – им придётся ответить. Только не перед «грозным Богом», конечно же... А перед собой. И не придёт никто искупать их грехи, а придётся им искупать свои грехи самим... Я хотела об этом кому-то рассказать, но никто не хотел меня слушать. Наверное, так жить всем намного удобнее... Да и проще, наверное, тоже, – наконец-то закончила свою «убийственно-длинную» речь я.
Мне вдруг стало очень грустно. Каким-то образом этот человек сумел заставить меня говорить о том, что меня «грызло» внутри с того дня, когда я первый раз «прикоснулась» к миру мёртвых, и по своей наивности думала, что людям нужно «только лишь рассказать, и они сразу же поверят и даже обрадуются!... И, конечно, сразу же захотят творить только хорошее...». Каким же наивным надо быть ребёнком, чтобы в сердце родилась такая глупая и неосуществимая мечта?!! Людям не нравится знать, что «там» – после смерти – есть что-то ещё. Потому, что если это признать, то значит, что им за всё содеянное придётся отвечать. А вот именно этого-то никому и не хочется... Люди, как дети, они почему-то уверены, что если закрыть глаза и ничего не видеть, то ничего плохого с ними и не произойдёт... Или же свалить всё на сильные плечи этому же своему Богу, который все их грехи за них «искупит», и тут же всё будет хорошо... Но разве же это правильно?.. Я была всего лишь десятилетней девочкой, но многое уже тогда никак не помещалось у меня в мои простые, «детские» логические рамки. В книге про Бога (Библии), например, говорилось, что гордыня это большущий грех, а тот же Христос (сын человеческий!!!) говорит, что своей смертью он искупит «все грехи человеческие»... Какой же Гордыней нужно было обладать, чтобы приравнять себя ко всему роду людскому, вместе взятому?!. И какой человек посмел бы о себе такое подумать?.. Сын божий? Или сын Человеческий?.. А церкви?!.. Все красивее одна другой. Как будто древние зодчие сильно постарались друг друга «переплюнуть», строя Божий дом... Да, церкви и правда необыкновенно красивые, как музеи. Каждая из них являет собой настоящее произведение искусства... Но, если я правильно понимала, в церковь человек шёл разговаривать с богом, так ведь? В таком случае, как же он мог его найти во всей той потрясающей, бьющей в глаза золотом, роскоши, которая, меня например, не только не располагала открыть моё сердце, а наоборот – закрыть его, как можно скорее, чтобы не видеть того же самого, истекающего кровью, почти что обнажённого, зверски замученного Бога, распятого по середине всего того блестящего, сверкающего, давящего золота, как будто люди праздновали его смерть, а не верили и не радовались его жизни... Даже на кладбищах все мы сажаем живые цветы, чтобы они напоминали нам жизнь тех же умерших. Так почему же ни в одной церкви я не видела статую живого Христа, которому можно было бы молиться, говорить с ним, открыть свою душу?.. И разве Дом Бога – обозначает только лишь его смерть?.. Один раз я спросила у священника, почему мы не молимся живому Богу? Он посмотрел на меня, как на назойливую муху, и сказал, что «это для того, чтобы мы не забывали, что он (Бог) отдал свою жизнь за нас, искупая наши грехи, и теперь мы всегда должны помнить, что мы его не достойны (?!), и каяться в своих грехах, как можно больше»... Но если он их уже искупил, то в чём же нам тогда каяться?.. А если мы должны каяться – значит, всё это искупление – ложь? Священник очень рассердился, и сказал, что у меня еретические мысли и что я должна их искупить, читая двадцать раз вечером «отче наш» (!)... Комментарии, думаю, излишни...
Я могла бы продолжать ещё очень и очень долго, так как меня всё это в то время сильно раздражало, и я имела тысячи вопросов, на которые мне никто не давал ответов, а только советовали просто «верить», чего я никогда в своей жизни сделать не могла, так как перед тем, как верить, я должна была понять – почему, а если в той же самой «вере» не было логики, то это было для меня «исканием чёрной кошки в чёрной комнате», и такая вера не была нужна ни моему сердцу, ни моей душе. И не потому, что (как мне некоторые говорили) у меня была «тёмная» душа, которая не нуждалась в Боге... Наоборот – думаю, что душа у меня была достаточно светлая, чтобы понять и принять, только принимать-то было нечего... Да и что можно было объяснить, если люди сами же убили своего Бога, а потом вдруг решили, что будет «правильнее» поклоняться ему?.. Так, по-моему, лучше бы не убивали, а старались бы научиться у него как можно большему, если он, и правда, был настоящим Богом... Почему-то, намного ближе я чувствовала в то время наших «старых богов», резных статуй которых у нас в городе, да и во всей Литве, было поставлено великое множество. Это были забавные и тёплые, весёлые и сердитые, грустные и суровые боги, которые не были такими непонятно «трагичными», как тот же самый Христос, которому ставили потрясающе дорогие церкви, этим как бы и вправду стараясь искупить какие-то грехи...

«Старые» литовские Боги в моём родном городе Алитус, домашние и тёплые, как простая дружная семья...

Эти боги напоминали мне добрых персонажей из сказок, которые чем-то были похожи на наших родителей – были добрыми и ласковыми, но если это было нужно – могли и сурово наказать, когда мы слишком сильно проказничали. Они были намного ближе нашей душе, чем тот непонятный, далёкий, и так ужасно от людских рук погибший, Бог...
Я прошу верующих не возмущаться, читая строки с моими тогдашними мыслями. Это было тогда, и я, как и во всём остальном, в той же самой Вере искала свою детскую истину. Поэтому, спорить по этому поводу я могу только о тех моих взглядах и понятиях, которые у меня есть сейчас, и которые будут изложены в этой книге намного позже. А пока, это было время «упорного поиска», и давалось оно мне не так уж просто...
– Странная ты девочка... – задумчиво прошептал печальный незнакомец.
– Я не странная – я просто живая. Но живу я среди двух миров – живого и мёртвого... И могу видеть то, что многие, к сожалению, не видят. Потому, наверное, мне никто и не верит... А ведь всё было бы настолько проще, если бы люди послушали, и хотя бы на минуту задумались, пусть даже и не веря... Но, думаю, что если это и случится когда-нибудь, то уж точно не будет сегодня... А мне именно сегодня приходится с этим жить...
– Мне очень жаль, милая... – прошептал человек. – А ты знаешь, здесь очень много таких, как я. Их здесь целые тысячи... Тебе, наверное, было бы интересно с ними поговорить. Есть даже и настоящие герои, не то, что я. Их много здесь...
Мне вдруг дико захотелось помочь этому печальному, одинокому человеку. Правда, я совершенно не представляла, что я могла бы для него сделать.
– А хочешь, мы создадим тебе другой мир, пока ты здесь?.. – вдруг неожиданно спросила Стелла.
Это была великолепная мысль, и мне стало чуточку стыдно, что она мне первой не пришла в голову. Стелла была чудным человечком, и каким-то образом, всегда находила что-то приятное, что могло принести радость другим.
– Какой-такой «другой мир»?.. – удивился человек.
– А вот, смотри... – и в его тёмной, хмурой пещере вдруг засиял яркий, радостный свет!.. – Как тебе нравится такой дом?
У нашего «печального» знакомого счастливо засветились глаза. Он растерянно озирался вокруг, не понимая, что же такое тут произошло... А в его жуткой, тёмной пещере сейчас весело и ярко сияло солнце, благоухала буйная зелень, звенело пенье птиц, и пахло изумительными запахами распускающихся цветов... А в самом дальнем её углу весело журчал ручеек, расплёскивая капельки чистейшей, свежей, хрустальной воды...
– Ну, вот! Как тебе нравится? – весело спросила Стелла.
Человек, совершенно ошалевши от увиденного, не произносил ни слова, только смотрел на всю эту красоту расширившимися от удивления глазами, в которых чистыми бриллиантами блестели дрожащие капли «счастливых» слёз...
– Господи, как же давно я не видел солнца!.. – тихо прошептал он. – Кто ты, девочка?
– О, я просто человек. Такой же, как и ты – мёртвый. А вот она, ты уже знаешь – живая. Мы гуляем здесь вместе иногда. И помогаем, если можем, конечно.
Было видно, что малышка рада произведённым эффектом и буквально ёрзает от желания его продлить...
– Тебе правда нравится? А хочешь, чтобы так и осталось?
Человек только кивнул, не в состоянии произнести ни слова.
Я даже не пыталась представить, какое счастье он должен был испытать, после того чёрного ужаса, в котором он ежедневно, и уже так долго, находился!..
– Спасибо тебе, милая... – тихо прошептал мужчина. – Только скажи, как же это может остаться?..
– О, это просто! Твой мир будет только здесь, в этой пещере, и, кроме тебя, его никто не увидит. И если ты не будешь отсюда уходить – он навсегда останется с тобой. Ну, а я буду к тебе приходить, чтобы проверить... Меня зовут Стелла.
– Я не знаю, что и сказать за такое... Не заслужил я. Наверно неправильно это... Меня Светилом зовут. Да не очень-то много «света» пока принёс, как видите...
– Ой, ничего, принесёшь ещё! – было видно, что малышка очень горда содеянным и прямо лопается от удовольствия.
– Спасибо вам, милые... – Светило сидел, опустив свою гордую голову, и вдруг совершенно по-детски заплакал...
– Ну, а как же другие, такие же?.. – тихо прошептала я Стелле в ушко. – Их ведь наверное очень много? Что же с ними делать? Ведь это не честно – помочь одному. Да и кто дал нам право судить о том, кто из них такой помощи достоин?
Стеллино личико сразу нахмурилось...
– Не знаю... Но я точно знаю, что это правильно. Если бы это было неправильно – у нас бы не получилось. Здесь другие законы...
Вдруг меня осенило:
– Погоди-ка, а как же наш Гарольд?!.. Ведь он был рыцарем, значит, он тоже убивал? Как же он сумел остаться там, на «верхнем этаже»?..
– Он заплатил за всё, что творил... Я спрашивала его об этом – он очень дорого заплатил... – смешно сморщив лобик, серьёзно ответила Стелла.
– Чем – заплатил? – не поняла я.
– Сущностью... – печально прошептала малышка. – Он отдал часть своей сущности за то, что при жизни творил. Но сущность у него была очень высокой, поэтому, даже отдав её часть, он всё ещё смог остаться «на верху». Но очень мало кто это может, только по-настоящему очень высоко развитые сущности. Обычно люди слишком много теряют, и уходят намного ниже, чем были изначально. Как Светило...
Это было потрясающе... Значит, сотворив что-то плохое на Земле, люди теряли какую-то свою часть (вернее – часть своего эволюционного потенциала), и даже при этом, всё ещё должны были оставаться в том кошмарном ужасе, который звался – «нижний» Астрал... Да, за ошибки, и в правду, приходилось дорого платить...
– Ну вот, теперь мы можем идти, – довольно помахав ручкой, прощебетала малышка. – До свидания, Светило! Я буду к тебе приходить!
Мы двинулись дальше, а наш новый друг всё ещё сидел, застыв от неожиданного счастья, жадно впитывая в себя тепло и красоту созданного Стеллой мира, и окунаясь в него так глубоко, как делал бы умирающий, впитывающий вдруг вернувшуюся к нему жизнь, человек...
– Да, это правильно, ты была абсолютно права!.. – задумчиво сказала я.
Стелла сияла.
Пребывая в самом «радужном» настроении мы только-только повернули к горам, как из туч внезапно вынырнула громадная, шипасто-когтистая тварь и кинулась прямо на нас...
– Береги-и-сь! – взвизгнула Стела, а я только лишь успела увидеть два ряда острых, как бритва, зубов, и от сильного удара в спину, кубарем покатилась на землю...
От охватившего нас дикого ужаса мы пулями неслись по широкой долине, даже не подумав о том, что могли бы быстренько уйти на другой «этаж»... У нас просто не было времени об этом подумать – мы слишком сильно перепугались.
Тварь летела прямо над нами, громко щёлкая своим разинутым зубастым клювом, а мы мчались, насколько хватало сил, разбрызгивая в стороны мерзкие слизистые брызги, и мысленно моля, чтобы что-то другое вдруг заинтересовало эту жуткую «чудо-птицу»... Чувствовалось, что она намного быстрее и оторваться от неё у нас просто не было никаких шансов. Как на зло, поблизости не росло ни одно дерево, не было ни кустов, ни даже камней, за которыми можно было бы скрыться, только в дали виднелась зловещая чёрная скала.
– Туда! – показывая пальчиком на ту же скалу, закричала Стелла.
Но вдруг, неожиданно, прямо перед нами откуда-то появилось существо, от вида которого у нас буквально застыла в жилах кровь... Оно возникло как бы «прямо из воздуха» и было по-настоящему ужасающим... Огромную чёрную тушу сплошь покрывали длинные жёсткие волосы, делая его похожим на пузатого медведя, только этот «медведь» был ростом с трёхэтажный дом... Бугристая голова чудовища «венчалась» двумя огромными изогнутыми рогами, а жуткую пасть украшала пара невероятно длинных, острых как ножи клыков, только посмотрев на которые, с перепугу подкашивались ноги... И тут, несказанно нас удивив, монстр легко подпрыгнул вверх и....подцепил летящую «гадость» на один из своих огромных клыков... Мы ошарашено застыли.
– Бежим!!! – завизжала Стелла. – Бежим, пока он «занят»!..
И мы уже готовы были снова нестись без оглядки, как вдруг за нашими спинами прозвучал тоненький голосок:
– Девочки, постойте!!! Не надо убегать!.. Дин спас вас, он не враг!
Мы резко обернулись – сзади стояла крохотная, очень красивая черноглазая девочка... и спокойно гладила подошедшее к ней чудовище!.. У нас от удивления глаза полезли на лоб... Это было невероятно! Уж точно – это был день сюрпризов!.. Девочка, глядя на нас, приветливо улыбалась, совершенно не боясь рядом стоящего мохнатого чудища.
– Пожалуйста, не бойтесь его. Он очень добрый. Мы увидели, что за вами гналась Овара и решили помочь. Дин молодчина, успел вовремя. Правда, мой хороший?
«Хороший» заурчал, что прозвучало как лёгкое землетрясение и, нагнув голову, лизнул девочку в лицо.
– А кто такая Овара, и почему она на нас напала? – спросила я.
– Она нападает на всех, она – хищник. И очень опасна, – спокойно ответила девчушка. – А можно спросить, что вы здесь делаете? Вы ведь не отсюда, девочки?
– Нет, не отсюда. Мы просто гуляли. Но такой же вопрос к тебе – а, что ты здесь делаешь?
Я к маме хожу... – погрустнела малышка. – Мы умерли вместе, но почему-то она попала сюда. И вот теперь я живу здесь, но я ей этого не говорю, потому что она никогда с этим не согласится. Она думает, что я только прихожу...
– А не лучше ли и вправду только приходить? Здесь ведь так ужасно!.. – передёрнула плечиками Стелла.
– Я не могу её оставить здесь одну, я за ней смотрю, чтобы с ней ничего не случилось. И вот Дин со мной... Он мне помогает.
Я просто не могла этому поверить... Эта малюсенькая храбрая девчушка добровольно ушла со своего красивого и доброго «этажа», чтобы жить в этом холодном, ужасном и чужом мире, защищая свою, чем-то сильно «провинившуюся», мать! Не много, думаю, нашлось бы столь храбрых и самоотверженных (даже взрослых!) людей, которые решились бы на подобный подвиг... И я тут же подумала – может, она просто не понимала, на что собиралась себя обречь?!
– А как давно ты здесь, девочка, если не секрет?
– Недавно... – грустно ответила, теребя пальчиками чёрный локон своих кудрявых волос, черноглазая малышка. – Я попала в такой красивый мир, когда умерла!.. Он был таким добрым и светлым!.. А потом я увидела, что мамы со мной нет и кинулась её искать. Сначала было так страшно! Её почему-то нигде не было... И вот тогда я провалилась в этот ужасный мир... И тут её нашла. Мне было так жутко здесь... Так одиноко... Мама велела мне уходить, даже ругала. Но я не могу её оставить... Теперь у меня появился друг, мой добрый Дин, и я уже могу здесь как-то существовать.
Её «добрый друг» опять зарычал, от чего у нас со Стеллой поползли огромные «нижнеастральные» мурашки... Собравшись, я попыталась немного успокоиться, и начала присматриваться к этому мохнатому чуду... А он, сразу же почувствовав, что на него обратили внимание, жутко оскалил свою клыкастую пасть... Я отскочила.
– Ой, не бойтесь пожалуйста! Это он вам улыбается, – «успокоила» девчушка.
Да уж... От такой улыбки быстро бегать научишься... – про себя подумала я.
– А как же случилось, что ты с ним подружилась? – спросила Стелла.
– Когда я только сюда пришла, мне было очень страшно, особенно, когда нападали такие чудища, как на вас сегодня. И вот однажды, когда я уже чуть не погибла, Дин спас меня от целой кучи жутких летающих «птиц». Я его тоже испугалась вначале, но потом поняла, какое у него золотое сердце... Он самый лучший друг! У меня таких никогда не было, даже когда я жила на Земле.
– А как же ты к нему так быстро привыкла? У него внешность ведь не совсем, скажем так, привычная...
– А я поняла здесь одну очень простую истину, которую на Земле почему-то и не замечала – внешность не имеет значения, если у человека или существа доброе сердце... Моя мама была очень красивой, но временами и очень злой тоже. И тогда вся её красота куда-то пропадала... А Дин, хоть и страшный, но зато, всегда очень добрый, и всегда меня защищает, я чувствую его добро и не боюсь ничего. А к внешности можно привыкнуть...
– А ты знаешь, что ты будешь здесь очень долго, намного дольше, чем люди живут на Земле? Неужели ты хочешь здесь остаться?..
– Здесь моя мама, значит, я должна ей помочь. А когда она «уйдёт», чтобы снова жить на Земле – я тоже уйду... Туда, где добра побольше. В этом страшном мире и люди очень странные – как будто они и не живут вообще. Почему так? Вы что-то об этом знаете?
– А кто тебе сказал, что твоя мама уйдёт, чтобы снова жить? – заинтересовалась Стелла.
– Дин, конечно. Он многое знает, он ведь очень долго здесь живёт. А ещё он сказал, что когда мы (я и мама) снова будем жить, у нас семьи будут уже другие. И тогда у меня уже не будет этой мамы... Вот потому я и хочу с ней сейчас побыть.
– А как ты с ним говоришь, со своим Дином? – спросила Стелла. – И почему ты не желаешь нам сказать своё имя?
А ведь и правда – мы до сих пор не знали, как её зовут! И откуда она – тоже не знали...
– Меня звали Мария... Но разве здесь это имеет значение?
– Ну, конечно же! – рассмеялась Стелла. – А как же с тобой общаться? Вот когда уйдёшь – там тебе новое имя нарекут, а пока ты здесь, придётся жить со старым. А ты здесь с кем-то ещё говорила, девочка Мария? – по привычке перескакивая с темы на тему, спросила Стелла.
– Да, общалась... – неуверенно произнесла малышка. – Но они здесь такие странные. И такие несчастные... Почему они такие несчастные?
– А разве то, что ты здесь видишь, располагает к счастью? – удивилась её вопросу я. – Даже сама здешняя «реальность», заранее убивает любые надежды!.. Как же здесь можно быть счастливым?
– Не знаю. Когда я с мамой, мне кажется, я и здесь могла бы быть счастливой... Правда, здесь очень страшно, и ей здесь очень не нравится... Когда я сказала, что согласна с ней остаться, она на меня сильно накричала и сказала, что я её «безмозглое несчастье»... Но я не обижаюсь... Я знаю, что ей просто страшно. Так же, как и мне...
– Возможно, она просто хотела тебя уберечь от твоего «экстремального» решения, и хотела, только лишь, чтобы ты пошла обратно на свой «этаж»? – осторожно, чтобы не обидеть, спросила Стелла.
– Нет, конечно же... Но спасибо вам за хорошие слова. Мама часто называла меня не совсем хорошими именами, даже на Земле... Но я знаю, что это не со злости. Она просто была несчастной оттого, что я родилась, и часто мне говорила, что я разрушила ей жизнь. Но это ведь не была моя вина, правда же? Я всегда старалась сделать её счастливой, но почему-то мне это не очень-то удавалось... А папы у меня никогда не было. – Мария была очень печальной, и голосок у неё дрожал, как будто она вот-вот заплачет.
Мы со Стеллой переглянулись, и я была почти уверенна, что её посетили схожие мысли... Мне уже сейчас очень не нравилась эта избалованная, эгоистичная «мама», которая вместо того, чтобы самой беспокоиться о своём ребёнке, его же героическую жертву совершенно не понимала и, в придачу, ещё больно обижала.
– А вот Дин говорит, что я хорошая, и что я делаю его очень счастливым! – уже веселее пролепетала малышка. – И он хочет со мной дружить. А другие, кого я здесь встречала, очень холодные и безразличные, а иногда даже и злые... Особенно те, у кого монстры прицеплены...
– Монстры – что?.. – не поняли мы.
– Ну, у них страшенные чудища на спинах сидят, и говорят им, что они должны делать. А если те не слушают – чудища над ними страшно издеваются... Я попробовала поговорить с ними, но эти монстры не разрешают.
Мы абсолютно ничего из этого «объяснения» не поняли, но сам факт, что какие-то астральные существа истязают людей, не мог остаться нами не «исследованным», поэтому, мы тут же её спросили, как мы можем это удивительное явление увидеть.
– О, да везде! Особенно у «чёрной горы». Во-он там, за деревьями. Хотите, мы тоже с вами пойдём?
– Конечно, мы только рады будем! – сразу же ответила обрадованная Стелла.
Мне тоже, если честно, не очень-то улыбалась перспектива встречаться с кем-то ещё, «жутким и непонятным», особенно в одиночку. Но интерес перебарывал страх, и мы, конечно же, пошли бы, несмотря на то, что немного побаивались... Но когда с нами шёл такой защитник как Дин – сразу же становилось веселее...
И вот, через короткое мгновение, перед нашими широко распахнутыми от изумления глазами развернулся настоящий Ад... Видение напоминало картины Боша (или Боска, в зависимости от того, на каком языке переводить), «сумасшедшего» художника, который потряс однажды своим искусством весь мир... Сумасшедшим он, конечно же, не был, а являлся просто видящим, который почему-то мог видеть только нижний Астрал. Но надо отдать ему должное – изображал он его великолепно... Я видела его картины в книге, которая была в библиотеке моего папы, и до сих пор помнила то жуткое ощущение, которое несли в себе большинство из его картин...
– Ужас какой!.. – прошептала потрясённая Стелла.
Можно, наверное, было бы сказать, что мы видели здесь, на «этажах», уже многое... Но такого даже мы не в состоянии были вообразить в самом жутком нашем кошмаре!.. За «чёрной скалой» открылось что-то совершенно немыслимое... Это было похоже на огромный, выбитый в скале, плоский «котёл», на дне которого пузырилась багровая «лава»... Раскалённый воздух «лопался» повсюду странными вспыхивающими красноватыми пузырями, из которых вырывался обжигающий пар и крупными каплями падал на землю, или на попавших в тот момент под него людей... Раздавались душераздирающие крики, но тут же смолкали, так как на спинах тех же людей восседали омерзительнейшие твари, которые с довольным видом «управляли» своими жертвами, не обращая ни малейшего внимания на их страдания... Под обнажёнными ступнями людей краснели раскалённые камни, пузырилась и «плавилась» пышущая жаром багровая земля... Сквозь огромные трещины прорывались выплески горячего пара и, обжигая ступни рыдающим от боли людским сущностям, уносились в высь, испаряясь лёгким дымком... А по самой середине «котлована» протекала ярко красная, широкая огненная река, в которую, время от времени, те же омерзительные монстры неожиданно швыряли ту или иную измученную сущность, которая, падая, вызывала лишь короткий всплеск оранжевых искр, и тут же, превратившись на мгновение в пушистое белое облачко, исчезала... уже навсегда... Это был настоящий Ад, и нам со Стеллой захотелось как можно скорее оттуда «исчезнуть»...
– Что будем делать?.. – в тихом ужасе прошептала Стелла. – Ты хочешь туда спускаться? Разве мы чем-то можем им помочь? Посмотри, как их много!..
Мы стояли на чёрно-буром, высушенном жаром обрыве, наблюдая простиравшееся внизу, залитое ужасом «месиво» боли, безысходности, и насилия, и чувствовали себя настолько по-детски бессильными, что даже моя воинственная Стелла на этот раз безапелляционно сложила свои взъерошенные «крылышки» и готова была по первому же зову умчаться на свой, такой родной и надёжный, верхний «этаж»...
И тут я вспомнила, что Мария вроде бы говорила с этими, так жестоко судьбой (или ими самими) наказанными, людьми ...
– Скажи, пожалуйста, а как ты туда спустилась? – озадачено спросила я.
– Меня Дин отнёс, – как само собой разумеющееся, спокойно ответила Мария.
– Что же такое страшное эти бедняги натворили, что попали в такое пекло? – спросила я.
– Думаю, это касается не столь их проступков, сколько того, что они были очень сильные и имели много энергии, а этим монстрам именно это и нужно, так как они «питаются» этими несчастными людьми, – очень по-взрослому объяснила малышка.
– Что?!.. – чуть ли не подпрыгнули мы. – Получается – они их просто «кушают»?
– К сожалению – да... Когда мы пошли туда, я видела... Из этих бедных людей вытекал чистый серебристый поток и прямиком заполнял чудищ, сидящих у них на спине. А те сразу же оживали и становились очень довольными. Некоторые людские сущности, после этого, почти не могли идти... Это так страшно... И ничем нельзя помочь... Дин говорит, их слишком много даже для него.
– Да уж... Вряд ли мы можем что-то сделать тоже... – печально прошептала Стелла.
Было очень тяжко просто повернуться и уйти. Но мы прекрасно понимали, что на данный момент мы совершенно бессильны, а просто так наблюдать такое жуткое «зрелище» никому не доставляло ни малейшего удовольствия. Поэтому, ещё раз взглянув на этот ужасающий Ад, мы дружно повернули в другую сторону... Не могу сказать, что моя человеческая гордость не была уязвлена, так как проигрывать я никогда не любила. Но я уже также давно научилась принимать реальность такой, какой она была, и не сетовать на свою беспомощность, если помочь в какой-то ситуации мне было пока ещё не по силам.
– А можно спросить вас, куда вы сейчас направляетесь, девочки? – спросила погрустневшая Мария.
– Я бы хотела наверх... Если честно, мне уже вполне достаточно на сегодня «нижнего этажа»... Желательно посмотреть что-нибудь полегче... – сказала я, и тут же подумала о Марии – бедная девчушка, она ведь здесь остаётся!..
И никакую помощь ей предложить мы, к сожалению, не могли, так как это был её выбор и её собственное решение, которое только она сама могла изменить...
Перед нами замерцали, уже хорошо знакомые, вихри серебристых энергий, и как бы «укутавшись» ими в плотный, пушистый «кокон», мы плавно проскользнули «наверх»...
– Ух, как здесь хорошо-о!.. – оказавшись «дома», довольно выдохнула Стелла. – И как же там, «внизу», всё-таки жутко... Бедные люди, как же можно стать лучше, находясь каждодневно в таком кошмаре?!. Что-то в этом неправильно, ты не находишь?
Я засмеялась:
– Ну и что ты предлагаешь, чтобы «исправить»?
– А ты не смейся! Мы должны что-то придумать. Только я пока ещё не знаю – что... Но я подумаю... – совершенно серьёзно заявила малышка.
Я очень любила в ней это не по-детски серьёзное отношение к жизни, и «железное» желание найти положительный выход из любых появившихся проблем. При всём её сверкающем, солнечном характере, Стелла также могла быть невероятно сильным, ни за что не сдающимся и невероятно храбрым человечком, стоящим «горой» за справедливость или за дорогих её сердцу друзей...
– Ну что, давай чуть прогуляемся? А то что-то я никак не могу «отойти» от той жути, в которой мы только что побывали. Даже дышать тяжело, не говоря уже о видениях... – попросила я свою замечательную подружку.
Мы уже снова с большим удовольствием плавно «скользили» в серебристо-«плотной» тишине, полностью расслабившись, наслаждаясь покоем и лаской этого чудесного «этажа», а я всё никак не могла забыть маленькую отважную Марию, поневоле оставленную нами в том жутко безрадостном и опасном мире, только лишь с её страшным мохнатым другом, и с надеждой, что может наконец-то её «слепая», но горячо любимая мама, возьмёт да увидит, как сильно она её любит и как сильно хочет сделать её счастливой на тот промежуток времени, который остался им до их нового воплощения на Земле...
– Ой, ты только посмотри, как красиво!.. – вырвал меня из моих грустных раздумий радостный Стеллин голосок.
Я увидела огромный, мерцающий внутри, весёлый золотистый шар, а в нём красивую девушку, одетую в очень яркое цветастое платье, сидящую на такой же ярко цветущей поляне, и полностью сливавшуюся с буйно пламенеющими всеми цветами радуги невероятными чашечками каких-то совершенно фантастических цветов. Её очень длинные, светлые, как спелая пшеница, волосы тяжёлыми волнами спадали вниз, окутывая её с головы до ног золотым плащом. Глубокие синие глаза приветливо смотрели прямо на нас, как бы приглашая заговорить...
– Здравствуйте! Мы вам не помешаем? – не зная с чего начать и, как всегда, чуть стесняясь, приветствовала незнакомку я.
– И ты здравствуй, Светлая, – улыбнулась девушка.
– Почему вы так меня называете? – очень удивилась я.
– Не знаю, – ласково ответила незнакомка, – просто тебе это подходит!.. Я – Изольда. А как же тебя по правде зовут?
– Светлана, – немного смутившись ответила я.
– Ну вот, видишь – угадала! А что ты здесь делаешь, Светлана? И кто твоя милая подруга?
– Мы просто гуляем... Это Стелла, она мой друг. А вы, какая Изольда – та, у которой был Тристан? – уже расхрабрившись, спросила я.
У девушки глаза стали круглыми от удивления. Она, видимо никак не ожидала, что в этом мире её кто-то знал...
– Откуда ты это знаешь, девочка?.. – тихо прошептала она.
– Я книжку про вас читала, мне она так понравилась!.. – восторженно воскликнула я. – Вы так любили друг друга, а потом вы погибли... Мне было так жаль!.. А где же Тристан? Разве он больше не с вами?
– Нет, милая, он далеко... Я его так долго искала!.. А когда, наконец, нашла, то оказалось, что мы и здесь не можем быть вместе. Я не могу к нему пойти... – печально ответила Изольда.
И мне вдруг пришло простое видение – он был на нижнем астрале, видимо за какие-то свои «грехи». И она, конечно же, могла к нему пойти, просто, вероятнее всего, не знала, как, или не верила что сможет.
– Я могу показать вам, как туда пойти, если вы хотите, конечно же. Вы сможете видеть его, когда только захотите, только должны быть очень осторожны.
– Ты можешь пойти туда? – очень удивилась девушка.
Я кивнула:
– И вы тоже.
– Простите, пожалуйста, Изольда, а почему ваш мир такой яркий? – не смогла удержать своего любопытства Стелла.
– О, просто там, где я жила, почти всегда было холодно и туманно... А там, где я родилась всегда светило солнышко, пахло цветами, и только зимой был снег. Но даже тогда было солнечно... Я так соскучилась по своей стране, что даже сейчас никак не могу насладиться вволю... Правда, имя моё холодное, но это потому, что маленькой я потерялась, и нашли меня на льду. Вот и назвали Изольдой...
– Ой, а ведь и правда – изо льда!.. Я никогда бы не додумалась!.. – ошарашено уставилась на неё я.
– Это ещё, что!.. А ведь у Тристана и вообще имени не было... Он так всю жизнь и прожил безымянным, – улыбнулась Изольда.
– А как же – «Тристан»?
– Ну, что ты, милая, это же просто «владеющий тремя станами», – засмеялась Изольда. – Вся его семья ведь погибла, когда он был ещё совсем маленький, вот и не нарекли имени, когда время пришло – некому было.
– А почему вы объясняете всё это как бы на моём языке? Это ведь по-русски!
– А мы и есть русские, вернее – были тогда... – поправилась девушка. – А теперь ведь, кто знает, кем будем...
– Как – русские?.. – растерялась я.
– Ну, может не совсем... Но в твоём понятии – это русские. Просто тогда нас было больше и всё было разнообразнее – и наша земля, и язык, и жизнь... Давно это было...
– А как же в книжке говорится, что вы были ирландцы и шотландцы?!.. Или это опять всё неправда?
– Ну, почему – неправда? Это ведь то же самое, просто мой отец прибыл из «тёплой» Руси, чтобы стать владетелем того «островного» стана, потому, что там войны никак не кончались, а он был прекрасным воином, вот они и попросили его. Но я всегда тосковала по «своей» Руси... Мне всегда на тех островах было холодно...
– А могу ли я вас спросить, как вы по-настоящему погибли? Если это вас не ранит, конечно. Во всех книжках про это по-разному написано, а мне бы очень хотелось знать, как по-настоящему было...
– Я его тело морю отдала, у них так принято было... А сама домой пошла... Только не дошла никогда... Сил не хватило. Так хотелось солнце наше увидеть, но не смогла... А может Тристан «не отпустил»...
– А как же в книгах говорят, что вы вместе умерли, или что вы убили себя?
– Не знаю, Светлая, не я эти книги писала... А люди всегда любили сказы друг другу сказывать, особенно красивые. Вот и приукрашивали, чтобы больше душу бередили... А я сама умерла через много лет, не прерывая жизни. Запрещено это было.
– Вам, наверное, очень грустно было так далеко от дома находиться?
– Да, как тебе сказать... Сперва, даже интересно было, пока мама была жива. А когда умерла она – весь мир для меня померк... Слишком мала я была тогда. А отца своего никогда не любила. Он войной лишь жил, даже я для него цену имела только ту, что на меня выменять можно было, замуж выдав... Он был воином до мозга костей. И умер таким. А я всегда домой вернуться мечтала. Даже сны видела... Но не удалось.
– А хотите, мы вас к Тристану отведём? Сперва покажем, как, а потом вы уже сама ходить будете. Это просто... – надеясь в душе, что она согласится, предложила я.
Мне очень хотелось увидеть «полностью» всю эту легенду, раз уж появилась такая возможность, и хоть было чуточку совестно, но я решила на этот раз не слушать свой сильно возмущавшийся «внутренний голос», а попробовать как-то убедить Изольду «прогуляться» на нижний «этаж» и отыскать там для неё её Тристана.
Я и правда очень любила эту «холодную» северную легенду. Она покорила моё сердце с той же самой минуты, как только попалась мне в руки. Счастье в ней было такое мимолётное, а грусти так много!.. Вообще-то, как и сказала Изольда – добавили туда, видимо, немало, потому что душу это и вправду зацепляло очень сильно. А может, так оно и было?.. Кто же мог это по-настоящему знать?.. Ведь те, которые всё это видели, уже давным-давно не жили. Вот потому-то мне так сильно и захотелось воспользоваться этим, наверняка единственным случаем и узнать, как же всё было на самом деле...
Изольда сидела тихо, о чём-то задумавшись, как бы не решаясь воспользоваться этим единственным, так неожиданно представившимся ей случаем, и увидеться с тем, кого так надолго разъединила с ней судьба...
– Не знаю... Нужно ли теперь всё это... Может быть просто оставить так? – растерянно прошептала Изольда. – Ранит это сильно... Не ошибиться бы...
Меня невероятно удивила такая её боязнь! Это было первый раз с того дня, когда я впервые заговорила с умершими, чтобы кто-то отказывался поговорить или увидеться с тем, кого когда-то так сильно и трагически любил...
– Пожалуйста, пойдёмте! Я знаю, что потом вы будете жалеть! Мы просто покажем вам, как это делать, а если вы не захотите, то и не будете больше туда ходить. Но у вас должен оставаться выбор. Человек должен иметь право выбирать сам, правда, ведь?
Наконец-то она кивнула:
– Ну, что ж, пойдём, Светлая. Ты права, я не должна прятаться за «спиной невозможного», это трусость. А трусов у нас никогда не любили. Да и не была я никогда одной из них...
Я показала ей свою защиту и, к моему величайшему удивлению, она сделала это очень легко, даже не задумываясь. Я очень обрадовалась, так как это сильно облегчало наш «поход».
– Ну что, готовы?.. – видимо, чтобы её подбодрить, весело улыбнулась Стелла.
Мы окунулись в сверкающую мглу и, через несколько коротких секунд, уже «плыли» по серебристой дорожке Астрального уровня...
– Здесь очень красиво...– прошептала Изольда, – но я видела его в другом, не таком светлом месте...
– Это тоже здесь... Только чуточку ниже, – успокоила её я. – Вот увидите, сейчас мы его найдём.
Мы «проскользнули» чуть глубже, и я уже готова была увидеть обычную «жутко-гнетущую» нижнеастральную реальность, но, к моему удивлению, ничего похожего не произошло... Мы попали в довольно таки приятный, но, правда, очень хмурый и какой-то печальный, пейзаж. О каменистый берег тёмно-синего моря плескались тяжёлые, мутные волны... Лениво «гонясь» одна за другой, они «стукались» о берег и нехотя, медленно, возвращались обратно, таща за собой серый песок и мелкие, чёрные, блестящие камушки. Дальше виднелась величественная, огромная, тёмно-зелёная гора, вершина которой застенчиво пряталась за серыми, набухшими облаками. Небо было тяжёлым, но не пугающим, полностью укрытым серыми, облаками. По берегу местами росли скупые карликовые кустики каких-то незнакомых растений. Опять же – пейзаж был хмурым, но достаточно «нормальным», во всяком случае, напоминал один из тех, который можно было увидеть на земле в дождливый, очень пасмурный день... И того «кричащего ужаса», как остальные, виденные нами на этом «этаже» места, он нам не внушал...
На берегу этого «тяжёлого», тёмного моря, глубоко задумавшись, сидел одинокий человек. Он казался совсем ещё молодым и довольно-таки красивым, но был очень печальным, и никакого внимания на нас, подошедших, не обращал.
– Сокол мой ясный... Тристанушка... – прерывающимся голосом прошептала Изольда.
Она была бледна и застывшая, как смерть... Стелла, испугавшись, тронула её за руку, но девушка не видела и не слышала ничего вокруг, а только не отрываясь смотрела на своего ненаглядного Тристана... Казалось, она хотела впитать в себя каждую его чёрточку... каждый волосок... родной изгиб его губ... тепло его карих глаз... чтобы сохранить это в своём исстрадавшемся сердце навечно, а возможно даже и пронести в свою следующую «земную» жизнь...
– Льдинушка моя светлая... Солнце моё... Уходи, не мучай меня... – Тристан испуганно смотрел на неё, не желая поверить, что это явь, и закрываясь от болезненного «видения» руками, повторял: – Уходи, радость моя... Уходи теперь...
Не в состоянии более наблюдать эту душераздирающую сцену, мы со Стеллой решили вмешаться...
– Простите пожалуйста нас, Тристан, но это не видение, это ваша Изольда! Притом, самая настоящая...– ласково произнесла Стелла. – Поэтому лучше примите её, не раньте больше...
– Льдинушка, ты ли это?.. Сколько раз я видел тебя вот так, и сколько терял!... Ты всегда исчезала, как только я пытался заговорить с тобой, – он осторожно протянул к ней руки, будто боясь спугнуть, а она, забыв всё на свете, кинулась ему на шею и застыла, будто хотела так и остаться, слившись с ним в одно, теперь уже не расставаясь навечно...
Я наблюдала эту встречу с нарастающим беспокойством, и думала, как бы можно было помочь этим двум настрадавшимся, а теперь вот таким беспредельно счастливым людям, чтобы хоть эту, оставшуюся здесь (до их следующего воплощения) жизнь, они могли бы остаться вместе...
– Ой, ты не думай об этом сейчас! Они же только что встретились!.. – прочитала мои мысли Стелла. – А там мы обязательно придумаем что-нибудь...
Они стояли, прижавшись друг к другу, как бы боясь разъединиться... Боясь, что это чудное видение вдруг исчезнет и всё опять станет по-старому...
– Как же мне пусто без тебя, моя Льдинушка!.. Как же без тебя темно...
И только тут я заметила, что Изольда выглядела иначе!.. Видимо, то яркое «солнечное» платье предназначалось только ей одной, так же, как и усыпанное цветами поле... А сейчас она встречала своего Тристана... И надо сказать, в своём белом, вышитом красным узором платье, она выглядела потрясающе!.. И была похожа на юную невесту...
– Не вели нам с тобой хороводов, сокол мой, не говорили здравниц... Отдали меня чужому, по воде женили... Но я всегда была женой тебе. Всегда была суженой... Даже когда потеряла тебя. Теперь мы всегда будем вместе, радость моя, теперь никогда не расстанемся... – нежно шептала Изольда.
У меня предательски защипало глаза и, чтобы не показать, что плачу, я начала собирать на берегу какие-то камушки. Но Стеллу не так-то просто было провести, да и у неё самой сейчас глаза тоже были «на мокром месте»...
– Как грустно, правда? Она ведь не живёт здесь... Разве она не понимает?.. Или, думаешь, она останется с ним?.. – малышка прямо ёрзала на месте, так сильно ей хотелось тут же «всё-всё» знать.
У меня роились в голове десятки вопросов к этим двоим, безумно счастливым, не видящим ничего вокруг, людям. Но я знала наверняка, что не сумею ничего спросить, и не смогу потревожить их неожиданное и такое хрупкое счастье...
– Что же будем делать? – озабочено спросила Стелла. – Оставим её здесь?
– Это не нам решать, думаю... Это её решение и её жизнь, – и, уже обращаясь к Изольде, сказала. – Простите меня, Изольда, но мы хотели бы уже пойти. Мы можем вам ещё как-то помочь?
– Ой, девоньки мои дорогие, а я и забыла!.. Вы уж простите меня!..– хлопнула в ладошки стыдливо покрасневшая девушка. – Тристанушка, это их благодарить надо!.. Это они привели меня к тебе. Я и раньше приходила, как только нашла тебя, но ты не мог слышать меня... И тяжело это было. А с ними столько счастья пришло!
Тристан вдруг низко-низко поклонился:
– Благодарю вас, славницы... за то, что счастье моё, мою Льдинушку мне вернули. Радости вам и добра, небесные... Я ваш должник на веки вечные... Только скажите.
У него подозрительно блестели глаза, и я поняла, что ещё чуть-чуть – и он заплачет. Поэтому, чтобы не ронять (и так сильно битую когда-то!) его мужскую гордость, я повернулась к Изольде и как можно ласковее сказала:
– Я так понимаю, вы хотите остаться?
Она грустно кивнула.
– Тогда, посмотрите внимательно на вот это... Оно поможет вам здесь находиться. И облегчит надеюсь... – я показала ей свою «особую» зелёную защиту, надеясь что с ней они будут здесь более или менее в безопасности. – И ещё... Вы, наверное, поняли, что и здесь вы можете создавать свой «солнечный мир»? Думаю ему (я показала на Тристана) это очень понравится...
Изольда об этом явно даже не подумала, и теперь просто засияла настоящим счастьем, видимо предвкушая «убийственный» сюрприз...
Вокруг них всё засверкало весёлыми цветами, море заблестело радугами, а мы, поняв, что с ними точно будет всё хорошо, «заскользили» обратно, в свой любимый Ментальный этаж, чтобы обсудить свои возможные будущие путешествия...

Как и всё остальное «интересненькое», мои удивительные прогулки на разные уровни Земли, понемногу становились почти что постоянными, и сравнительно быстро угодили на мою «архивную» полочку «обычных явлений». Иногда я ходила туда одна, огорчая этим свою маленькую подружку. Но Стелла, даже она если чуточку и огорчалась, никогда ничего не показывала и, если чувствовала, что я предпочитаю остаться одна, никогда не навязывала своё присутствие. Это, конечно же, делало меня ещё более виноватой по отношению к ней, и после своих маленьких «личных» приключений я оставалась погулять с ней вместе, что, тем же самым, уже удваивало нагрузку на моё ещё к этому не совсем привыкшее физическое тело, и домой я возвращалась измученная, как до последней капли выжатый, спелый лимон... Но постепенно, по мере того, как наши «прогулки» становились всё длиннее, моё, «истерзанное» физическое тело понемногу к этому привыкало, усталость становилась всё меньше, и время, которое требовалось для восстановления моих физических сил, становилось намного короче. Эти удивительные прогулки очень быстро затмили всё остальное, и моя повседневная жизнь теперь казалась на удивление тусклой и совершенно неинтересной...
Конечно же, всё это время я жила своей нормальной жизнью нормального ребёнка: как обычно – ходила в школу, участвовала во всех там организуемых мероприятиях, ходила с ребятами в кино, в общем – старалась выглядеть как можно более нормальной, чтобы привлекать к своим «необычным» способностям как можно меньше ненужного внимания.
Некоторые занятия в школе я по-настоящему любила, некоторые – не очень, но пока что все предметы давались мне всё ещё достаточно легко и больших усилий для домашних заданий не требовали.
Ещё я очень любила астрономию... которая, к сожалению, у нас пока ещё не преподавалась. Дома у нас имелись всевозможные изумительно иллюстрированные книги по астрономии, которую мой папа тоже обожал, и я могла целыми часами читать о далёких звёздах, загадочных туманностях, незнакомых планетах... Мечтая когда-нибудь хотя бы на один коротенький миг, увидеть все эти удивительные чудеса, как говорится, живьём... Наверное, я тогда уже «нутром» чувствовала, что этот мир намного для меня ближе, чем любая, пусть даже самая красивая, страна на нашей Земле... Но все мои «звёздные» приключения тогда ещё были очень далёкими (я о них пока ещё даже не предполагала!) и поэтому, на данном этапе меня полностью удовлетворяли «гуляния» по разным «этажам» нашей родной планеты, с моей подружкой Стеллой или в одиночку.
Бабушка, к моему большому удовлетворению, меня в этом полностью поддерживала, таким образом, уходя «гулять», мне не нужно было скрываться, что делало мои путешествия ещё более приятными. Дело в том, что, для того, чтобы «гулять» по тем же самым «этажам», моя сущность должна была выйти из тела, и если кто-то в этот момент заходил в комнату, то находил там презабавнейшую картинку... Я сидела с открытыми глазами, вроде бы в полностью нормальном состоянии, но не реагировала ни на какое ко мне обращение, не отвечала на вопросы и выглядела совершенно и полностью «замороженной». Поэтому бабушкина помощь в такие минуты была просто незаменимой. Помню однажды в моём «гуляющем» состоянии меня нашёл мой тогдашний друг, сосед Ромас... Когда я очнулась, то увидела перед собой совершенно ошалевшее от страха лицо и круглые, как две огромные голубые тарелки, глаза... Ромас меня яростно тряс за плечи и звал по имени, пока я не открыла глаза...
– Ты что – умерла что ли?!.. Или это опять какой-то твой новый «эксперимент»? – чуть ли не стуча с перепугу зубами, тихо прошипел мой друг.
Хотя, за все эти годы нашего общения, уж его-то точно трудно было чем-то удивить, но, видимо, открывшаяся ему в этот момент картинка «переплюнула» самые впечатляющие мои ранние «эксперименты»... Именно Ромас и рассказал мне после, как пугающе со стороны выглядело такое моё «присутствие»...
Я, как могла, постаралась его успокоить и кое-как объяснить, что же такое «страшное» со мной здесь происходило. Но как бы я его бедного не успокаивала, я была почти стопроцентно уверенна, что впечатление от увиденного останется в его мозгу ещё очень и очень надолго...
Поэтому, после этого смешного (для меня) «инцидента», я уже всегда старалась, чтобы, по возможности, никто не заставал меня врасплох, и никого не пришлось бы так бессовестно ошарашивать или пугать... Вот потому-то бабушкина помощь так сильно мне и была необходима. Она всегда знала, когда я в очередной раз шла «погулять» и следила, чтобы никто в это время, по возможности, меня не беспокоил. Была и ещё одна причина, по которой я не очень любила, когда меня насильно «вытаскивали» из моих «походов» обратно – во всём моём физическом теле в момент такого «быстрого возвращения» чувствовалось ощущение очень сильного внутреннего удара и это воспринималось весьма и весьма болезненно. Поэтому, такое резкое возвращение сущности обратно в физическое тело было очень для меня неприятно и совершенно нежелательно.
Так, в очередной раз гуляя со Стеллой по «этажам», и не находя чем заняться, «не подвергая при этом себя большой опасности», мы наконец-то решили «поглубже» и «посерьёзнее» исследовать, ставший для неё уже почти что родным, Ментальный «этаж»...
Её собственный красочный мир в очередной раз исчез, и мы как бы «повисли» в сверкающем, припорошенном звёздными бликами воздухе, который, в отличие от обычного «земного», был здесь насыщенно «плотным» и постоянно меняющимся, как если бы был наполнен миллионами малюсеньких снежинок, которые искрились и сверкали в морозный солнечный день на Земле... Мы дружно шагнули в эту серебристо-голубую мерцающую «пустоту», и тут же уже привычно под нашими стопами появилась «тропинка»... Вернее, не просто тропинка, а очень яркая и весёлая, всё время меняющаяся дорожка, которая была создана из мерцающих пушистых серебристых «облачков»... Она сама по себе появлялась и исчезала, как бы дружески приглашая по ней пройтись. Я шагнула на сверкающее «облачко» и сделала несколько осторожных шагов... Не чувствовалось ни движения, ни малейшего для него усилия, только лишь ощущение очень лёгкого скольжения в какой-то спокойной, обволакивающей, блистающей серебром пустоте... Следы тут же таяли, рассыпаясь тысячами разноцветных сверкающих пылинок... и появлялись новые по мере того, как я ступала по этой удивительной и полностью меня очаровавшей «местной земле»....
Вдруг, во всей этой глубокой, переливающейся серебристыми искрами тишине появилась странная прозрачная ладья, а в ней стояла очень красивая молодая женщина. Её длинные золотистые волосы то мягко развевались, как будто тронутые дуновением ветерка, то опять застывали, загадочно сверкая тяжёлыми золотыми бликами. Женщина явно направлялась прямо к нам, всё так же легко скользя в своей сказочной ладье по каким-то невидимым нами «волнам», оставляя за собой длиннющие, вспыхивающие серебряными искрами развевающиеся хвосты... Её белое лёгкое платье, похожее на мерцающую тунику, также – то развевалось, то плавно опускалось, спадая мягкими складками вниз, и делая незнакомку похожей на дивную греческую богиню.
– Она всё время здесь плавает, ищет кого-то – прошептала Стелла.
– Ты её знаешь? Кого она ищет? – не поняла я.
– Я не знаю, но я её видела много раз.
– Ну, так давай спросим? – уже освоившись на «этажах», храбро предложила я.
Женщина «подплыла» ближе, от неё веяло грустью, величием и теплом.
– Я Атенайс, – очень мягко, мысленно произнесла она. – Кто вы, дивные создания?
«Дивные создания» чуточку растерялись, точно не зная, что на такое приветствие ответить...
– Мы просто гуляем, – улыбаясь сказала Стелла. – Мы не будем вам мешать.
– А кого вы ищете? – спросила Атенайс.
– Никого, – удивилась малышка. – А почему вы думаете, что мы должны кого-то искать?
– А как же иначе? Вы сейчас там, где все ищут себя. Я тоже искала... – она печально улыбнулась. – Но это было так давно!..
– А как давно? – не выдержала я.
– О, очень давно!... Здесь ведь нет времени, как же мне знать? Всё, что я помню – это было давно.
Атенайс была очень красивой и какой-то необычайно грустной... Она чем-то напоминала гордого белого лебедя, когда тот, падая с высоты, отдавая душу, пел свою последнюю песню – была такой же величественной и трагичной...
Когда она смотрела на нас своими искристыми зелёными глазами, казалось – она старее, чем сама вечность. В них было столько мудрости, и столько невысказанной печали, что у меня по телу побежали мурашки...
– Можем ли мы вам чем-то помочь? – чуточку стесняясь спрашивать у неё подобные вопросы, спросила я.
– Нет, милое дитя, это моя работа... Мой обет... Но я верю, что когда-нибудь она закончится... и я смогу уйти. А теперь, скажите мне, радостные, куда вы хотели бы пойти?
Я пожала плечами:
– Мы не выбирали, мы просто гуляли. Но мы будем счастливы, если вы хотите нам что-нибудь предложить.
Атенайс кивнула:
– Я охраняю это междумирье, я могу пропустить вас туда, – и, ласково посмотрев на Стеллу, добавила. – А тебе, дитя, я помогу найти себя...
Женщина мягко улыбнулась, и взмахнула рукой. Её странное платье колыхнулось, и рука стала похожа на бело-серебристое, мягкое пушистое крыло... от которого протянулась, рассыпаясь золотыми бликами, уже другая, слепящая золотом и почти что плотная, светлая солнечная дорога, которая вела прямо в «пламенеющую» вдали, открытую золотую дверь...
– Ну, что – пойдём? – уже заранее зная ответ, спросила я Стеллу.
– Ой, смотри, а там кто-то есть... – показала пальчиком внутрь той же самой двери, малышка.
Мы легко скользнули внутрь и ... как будто в зеркале, увидели вторую Стеллу!.. Да, да, именно Стеллу!.. Точно такую же, как та, которая, совершенно растерянная, стояла в тот момент рядом со мной...
– Но это же я?!.. – глядя на «другую себя» во все глаза, прошептала потрясённая малышка. – Ведь это правда я... Как же так?..
Я пока что никак не могла ответить на её, такой вроде бы простой вопрос, так как сама стояла совершенно опешив, не находя никакого объяснения этому «абсурдному» явлению...
Стелла тихонько протянула ручку к своему близнецу и коснулась протянутых к ней таких же маленьких пальчиков. Я хотела крикнуть, что это может быть опасно, но, увидев её довольную улыбку – промолчала, решив посмотреть, что же будет дальше, но в то же время была настороже, на тот случай, если вдруг что-то пойдёт не так.
– Так это же я... – в восторге прошептала малышка. – Ой, как чудесно! Это же, правда я...
Её тоненькие пальчики начали ярко светиться, и «вторая» Стелла стала медленно таять, плавно перетекая через те же самые пальчики в «настоящую», стоявшую около меня, Стеллу. Её тело стало уплотняться, но не так, как уплотнялось бы физическое, а как будто стало намного плотнее светиться, наполняясь каким-то неземным сиянием.
Вдруг я почувствовала за спиной чьё-то присутствие – это опять была наша знакомая, Атенайс.
– Прости меня, светлое дитя, но ты ещё очень нескоро придёшь за своим «отпечатком»... Тебе ещё очень долго ждать, – она внимательнее посмотрела мне в глаза. – А может, и не придёшь вовсе...
– Как это «не приду»?!.. – испугалась я. – Если приходят все – значит приду и я!
– Не знаю. Твоя судьба почему-то закрыта для меня. Я не могу тебе ничего ответить, прости...
Я очень расстроилась, но, стараясь изо всех сил не показать этого Атенайс, как можно спокойнее спросила:
– А что это за «отпечаток»?
– О, все, когда умирают, возвращаются за ним. Когда твоя душа кончает своё «томление» в очередном земном теле, в тот момент, когда она прощается с ним, она летит в свой настоящий Дом, и как бы «возвещает» о своём возвращении... И вот тогда, она оставляет эту «печать». Но после этого, она должна опять возвратиться обратно на плотную землю, чтобы уже навсегда проститься с тем, кем она была... и через год, сказав «последнее прощай», оттуда уйти... И вот тогда-то, эта свободная душа приходит сюда, чтобы слиться со своей оставленной частичкой и обрести покой, ожидая нового путешествия в «старый мир»...
Я не понимала тогда, о чём говорила Атенайс, просто это звучало очень красиво...
И только теперь, через много, много лет (уже давно впитав своей «изголодавшейся» душой знания моего удивительного мужа, Николая), просматривая сегодня для этой книги своё забавное прошлое, я с улыбкой вспомнила Атенайс, и, конечно же, поняла, что то, что она называла «отпечатком», было просто энергетическим всплеском, который происходит с каждым из нас в момент нашей смерти, и достигает именно того уровня, на который своим развитием сумел попасть умерший человек. А то, что Атенайс называла тогда «прощание» с тем, «кем она была», было ни что иное, как окончательное отделение всех имеющихся «тел» сущности от её мёртвого физического тела, чтобы она имела возможность теперь уже окончательно уйти, и там, на своём «этаже», слиться со своей недостающей частичкой, уровня развития которой она, по той или иной причине, не успела «достичь» живя на земле. И этот уход происходил именно через год.
Но всё это я понимаю сейчас, а тогда до этого было ещё очень далеко, и мне приходилось довольствоваться своим, совсем ещё детским, пониманием всего со мной происходящего, и своими, иногда ошибочными, а иногда и правильными, догадками...
– А на других «этажах» сущности тоже имеют такие же «отпечатки»? – заинтересованно спросила любознательная Стелла.
– Да, конечно имеют, только уже иные, – спокойно ответила Атенайс. – И не на всех «этажах» они так же приятны, как здесь... Особенно на одном...
– О, я знаю! Это, наверное «нижний»! Ой, надо обязательно туда пойти посмотреть! Это же так интересно! – уже опять довольно щебетала Стелла.
Было просто удивительно, с какой быстротой и лёгкостью она забывала всё, что ещё минуту назад её пугало или удивляло, и уже опять весело стремилась познать что-то для неё новое и неведомое.
– Прощайте, юные девы... Мне пора уходить. Да будет ваше счастье вечным... – торжественным голосом произнесла Атенайс.
И снова плавно взмахнула «крылатой» рукой, как бы указывая нам дорогу, и перед нами тут же побежала, уже знакомая, сияющая золотом дорожка...
А дивная женщина-птица снова тихо поплыла в своей воздушной сказочной ладье, опять готовая встречать и направлять новых, «ищущих себя» путешественников, терпеливо отбывая какой-то свой особый, нам непонятный, обет...
– Ну что? Куда пойдём, «юная дева»?.. – улыбнувшись спросила я свою маленькую подружку.
– А почему она нас так называла? – задумчиво спросила Стелла. – Ты думаешь, так говорили там, где она когда-то жила?
– Не знаю... Это было, наверное, очень давно, но она почему-то это помнит.
– Всё! Пошли дальше!.. – вдруг, будто очнувшись, воскликнула малышка.
На этот раз мы не пошли по так услужливо предлагаемой нам дорожке, а решили двигаться «своим путём», исследуя мир своими же силами, которых, как оказалось, у нас было не так уж и мало.
Мы двинулись к прозрачному, светящемуся золотом, горизонтальному «тоннелю», которых здесь было великое множество, и по которым постоянно, туда-сюда плавно двигались сущности.
– Это что, вроде земного поезда? – засмеявшись забавному сравнению, спросила я.
– Нет, не так это просто... – ответила Стелла. – Я в нём была, это как бы «поезд времени», если хочешь так его называть...
– Но ведь времени здесь нет? – удивилась я.
– Так-то оно так, но это разные места обитания сущностей... Тех, которые умерли тысячи лет назад, и тех, которые пришли только сейчас. Мне это бабушка показала. Это там я нашла Гарольда... Хочешь посмотреть?
Ну, конечно же, я хотела! И, казалось, ничто на свете не могло бы меня остановить! Эти потрясающие «шаги в неизвестное» будоражили моё и так уже слишком живое воображение и не давали спокойно жить, пока я, уже почти падая от усталости, но дико довольная увиденным, не возвращалась в своё «забытое» физическое тело, и не валилась спать, стараясь отдохнуть хотя бы час, чтобы зарядить свои окончательно «севшие» жизненные «батареи»...
Так, не останавливаясь, мы снова преспокойно продолжали своё маленькое путешествие, теперь уже покойно «плывя», повиснув в мягком, проникающем в каждую клеточку, убаюкивающем душу «тоннеле», с наслаждением наблюдая дивное перетекание друг через друга кем-то создаваемых, ослепительно красочных (наподобие Стеллиного) и очень разных «миров», которые то уплотнялись, то исчезали, оставляя за собой развевающиеся хвосты сверкающих дивными цветами радуг...
Неожиданно вся эта нежнейшая красота рассыпалась на сверкающие кусочки, и нам во всем своём великолепии открылся блистающий, умытый звёздной росой, грандиозный по своей красоте, мир...
У нас от неожиданности захватило дух...
– Ой, красоти-и-ще како-о-е!.. Ма-а-амочка моя!.. – выдохнула малышка.
У меня тоже от щемящего восторга перехватило дыхание и, вместо слов, вдруг захотелось плакать...
– А кто же здесь живёт?.. – Стелла дёрнула меня за руку. – Ну, как ты думаешь, кто здесь живёт?..
Я понятия не имела, кем могут быть счастливые обитатели подобного мира, но мне вдруг очень захотелось это узнать.
– Пошли! – решительно сказала я и потянула Стеллу за собой.
Нам открылся дивный пейзаж... Он был очень похож на земной и, в то же время, резко отличался. Вроде бы перед нами было настоящее изумрудно зелёное «земное» поле, поросшее сочной, очень высокой шелковистой травой, но в то же время я понимала, что это не земля, а что-то очень на неё похожее, но чересчур уж идеальное... ненастоящее. И на этом, слишком красивом, человеческими ступнями не тронутом, поле, будто красные капли крови, рассыпавшись по всей долине, насколько охватывал глаз, алели невиданные маки... Их огромные яркие чашечки тяжело колыхались, не выдерживая веса игриво садившихся на цветы, большущих, переливающихся хаосом сумасшедших красок, бриллиантовых бабочек... Странное фиолетовое небо полыхало дымкой золотистых облаков, время от времени освещаясь яркими лучами голубого солнца... Это был удивительно красивый, созданный чьей-то буйной фантазией и слепящий миллионами незнакомых оттенков, фантастический мир... А по этому миру шёл человек... Это была малюсенькая, хрупкая девочка, издали чем-то очень похожая на Стеллу. Мы буквально застыли, боясь нечаянно чем-то её спугнуть, но девочка, не обращая на нас никакого внимания, спокойно шла по зелёному полю, почти полностью скрывшись в сочной траве... а над её пушистой головкой клубился прозрачный, мерцающий звёздами, фиолетовый туман, создавая над ней дивный движущийся ореол. Её длинные, блестящие, фиолетовые волосы «вспыхивали» золотом, ласково перебираемые лёгким ветерком, который, играясь, время от времени шаловливо целовал её нежные, бледные щёчки. Малютка казалась очень необычной, и абсолютно спокойной...
– Заговорим? – тихо спросила Стелла.
В тот момент девочка почти поравнялась с нами и, как будто очнувшись от каких-то своих далёких грёз, удивлённо подняла на нас свои странные, очень большие и раскосые... фиолетовые глаза. Она была необыкновенно красива какой-то чужой, дикой, неземной красотой и выглядела очень одинокой...
– Здравствуй, девочка! Почему ты такая грустная идёшь? Тебе нужна какая-то помощь? – осторожно спросила Стелла.
Малютка отрицательно мотнула головкой:
– Нет, помощь нужна вам, – и продолжала внимательно рассматривать нас своими странными раскосыми глазами.
– Нам? – удивилась Стелла. – А в чём она нам нужна?..
Девочка раскрыла свои миниатюрные ладошки, а на них... золотистым пламенем сверкали два, изумительно ярких фиолетовых кристалла.
– Вот! – и неожиданно тронув кончиками пальчиков наши лбы, звонко засмеялась – кристаллы исчезли...
Это было очень похоже на то, как когда-то дарили мне «зелёный кристалл» мои «звёздные» чудо-друзья. Но то были они. А это была всего лишь малюсенькая девчушка... да ещё совсем не похожая на нас, на людей...
– Ну вот, теперь хорошо! – довольно сказала она и, больше не обращая на нас внимания, пошла дальше...
Мы ошалело смотрели ей в след и, не в состоянии ничего понять, продолжали стоять «столбом», переваривая случившееся. Стелла, как всегда очухавшись первой, закричала:
– Девочка, постой, что это? Что нам с этим делать?! Ну, подожди же!!!
Но маленький человечек, лишь, не оборачиваясь, помахал нам своей хрупкой ладошкой и преспокойно продолжал свой путь, очень скоро полностью исчезнув в море сочной зелёной, неземной травы... над которой теперь лишь светлым облачком развевался прозрачный фиолетовый туман...
– Ну и что это было? – как бы спрашивая саму себя, произнесла Стелла.
Ничего плохого я пока не чувствовала и, немного успокоившись после неожиданно свалившегося «подарка», сказала.
– Давай не будем пока об этом думать, а позже будет видно...
На этом и порешили.
Радостное зелёное поле куда-то исчезло, сменившись на этот раз совершенно безлюдной, холодно-ледяной пустыней, в которой, на единственном камне, сидел единственный там человек... Он был чем-то явно сильно расстроен, но, в то же время, выглядел очень тёплым и дружелюбным. Длинные седые волосы спадали волнистыми прядями на плечи, обрамляя серебристым ореолом измождённое годами лицо. Казалось, он не видел где был, не чувствовал на чём сидел, и вообще, не обращал никакого внимания на окружающую его реальность...
– Здравствуй, грустный человек! – приблизившись достаточно, чтобы начать разговор, тихо поздоровалась Стелла.
Человек поднял глаза – они оказались голубыми и чистыми, как земное небо.
– Что вам, маленькие? Что вы здесь потеряли?.. – отрешённо спросил «отшельник».
– Почему ты здесь один сидишь, и никого с тобой нет? – участливо спросила Стелла. – И место такое жуткое...
Было видно, что человек совсем не хотел общаться, но тёплый Стеллин голосок не оставлял ему никакого выхода – приходилось отвечать...
– Мне никто не нужен уже много, много лет. В этом нет никакого смысла, – прожурчал его грустный, ласковый голос.
– А что же тогда ты делаешь тут один? – не унималась малышка, и я испугалась, что мы покажемся ему слишком навязчивыми, и он просто попросит нас оставить его в покое.
Но у Стеллы был настоящий талант разговорить любого, даже самого молчаливого человека... Поэтому, забавно наклонив на бок свою милую рыжую головку, и, явно не собираясь сдаваться, она продолжала:
– А почему тебе не нужен никто? Разве такое бывает?
– Ещё как бывает, маленькая... – тяжко вздохнул человек. – Ещё как бывает... Я всю свою жизнь даром прожил – кто же мне теперь нужен?..
Тут я кое-что потихонечку начала понимать... И собравшись, осторожно спросила:
– Вам открылось всё, когда вы пришли сюда, так ведь?
Человек удивлённо вскинулся и, вперив в меня свой, теперь уже насквозь пронизывающий, взгляд, резко спросил:
– Что ты об этом знаешь, маленькая?.. Что ты можешь об этом знать?... – он ещё больше ссутулился, как будто тяжесть, навалившаяся на него, была неподъёмной. – Я всю жизнь бился о непонятное, всю жизнь искал ответ... и не нашёл. А когда пришёл сюда, всё оказалось так просто!.. Вот и ушла даром вся моя жизнь...
– Ну, тогда всё прекрасно, если ты уже всё узнал!.. А теперь можешь что-то другое снова искать – здесь тоже полно непонятного! – «успокоила» незнакомца обрадованная Стелла. – А как тебя зовут, грустный человек?
– Фабий, милая. А ты знаешь девочку, что тебе дала этот кристалл?
Мы со Стеллой от неожиданности дружно подпрыгнули и, теперь уже вместе, «мёртвой хваткой» вцепились в бедного Фабия...
– Ой, пожалуйста, расскажите нам кто она!!! – тут же запищала Стелла. – Нам обязательно нужно это знать! Ну, совсем, совсем обязательно! У нас такое случилось!!! Такое случилось!.. И мы теперь абсолютно не знаем, что с этим делать... – слова летели из её уст пулемётной очередью и невозможно было хоть на минуту её остановить, пока сама, полностью запыхавшись, не остановилась.
– Она не отсюда, – тихо сказал человек. – Она издалека...
Это абсолютно и полностью подтверждало мою сумасшедшую догадку, которая появилась у меня мельком и, сама себя испугавшись, сразу исчезла...
– Как – издалека? – не поняла малышка. – Дальше ведь нельзя? Мы ведь дальше не ходим?..
И тут Стеллины глаза начали понемножко округляться, и в них медленно, но уверенно стало появляться понимание...
– Ма-а-мочки, она что ли к нам прилете-е-ла?!.. А как же она прилетела?!.. И как же она одна совсем? Ой, она же одна!.. А как же теперь её найти?!
В Стеллином ошарашенном мозгу мысли путались и кипели, заслоняя друг друга... А я, совершенно ошалев, не могла поверить, что вот наконец-то произошло то, чего я так долго и с такой надеждой тайком ждала!.. А теперь вот, наконец-то найдя, я не смогла это дивное чудо удержать...
– Да не убивайся так, – спокойно обратился ко мне Фабий. – Они были здесь всегда... И всегда есть. Только увидеть надо...
– Как?!.. – будто два ошалевших филина, вытаращив на него глаза, дружно выдохнули мы. – Как – всегда есть?!..
– Ну, да, – спокойно ответил отшельник. – А её зовут Вэя. Только она не придёт второй раз – она никогда не появляется дважды... Так жаль! С ней было так интересно говорить...
– Ой, значит, вы общались?! – окончательно этим убитая, расстроено спросила я.
– Если ты когда-нибудь увидишь её, попроси вернуться ко мне, маленькая...
Я только кивнула, не в состоянии что-либо ответить. Мне хотелось рыдать навзрыд!.. Что вот, получила – и потеряла такую невероятную, неповторимую возможность!.. А теперь уже ничего не поделать и ничего не вернуть... И тут меня вдруг осенило!
– Подождите, а как же кристалл?.. Ведь она дала свой кристалл! Разве она не вернётся?..
– Не знаю, девонька... Я не могу тебе сказать.
– Вот видишь!.. – тут же радостно воскликнула Стелла. – А говоришь – всё знаешь! Зачем же тогда грустить? Я же говорила – здесь очень много непонятного! Вот и думай теперь!..
Она радостно подпрыгивала, но я чувствовала, что у неё в головке назойливо крутиться та же самая, как и у меня, единственная мысль...
– А ты, правда, не знаешь, как нам её найти? А может, ты знаешь, кто это знает?..
Фабий отрицательно покачал головой. Стелла поникла.
– Ну, что – пойдём? – я тихонько её подтолкнула, пытаясь показать, что уже пора.
Мне было одновременно радостно и очень грустно – на коротенькое мгновение я увидела настоящее звёздное существо – и не удержала... и не сумела даже поговорить. А у меня в груди ласково трепетал и покалывал её удивительный фиолетовый кристалл, с которым я совершенно не знала, что делать... и не представляла, как его открыть. Маленькая, удивительная девочка со странными фиолетовыми глазами, подарила нам чудесную мечту и, улыбаясь, ушла, оставив нам частичку своего мира, и веру в то, что там, далеко, за миллионами световых лет, всё-таки есть жизнь, и что может быть когда-то увижу её и я...
– А как ты думаешь, где она? – тихо спросила Стелла.
Видимо, удивительная «звёздная» малышка так же накрепко засела и у неё в сердечке, как и у меня, поселившись там навсегда... И я была почти что уверенна, что Стелла не теряла надежду когда-нибудь её найти.
– А хочешь, покажу что-то? – видя моё расстроенное лицо, тут же поменяла тему моя верная подружка.
И «вынесла» нас за пределы последнего «этажа»!.. Это очень ярко напомнило мне ту ночь, когда мои звёздные друзья приходили в последний раз – приходили прощаться... И вынесли меня за пределы земли, показывая что-то, что я бережно хранила в памяти, но пока ещё никак не могла понять...
Вот и теперь – мы парили в «нигде», в какой-то странной настоящей, ужасающей пустоте, которая не имела ничего общего с той тёплой и защищённой, нами так называемой, пустотой «этажей»... Огромный и бескрайний, дышащий вечностью и чуточку пугающий Космос простирал к нам свои объятия, как бы приглашая окунуться в ещё незнакомый, но так сильно всегда меня притягивавший, звёздный мир... Стелла поёжилась и побледнела. Видимо ей пока что было тяжеловато такую большую нагрузку переносить.
– Как же ты придумала такое? – в полном восторге от увиденного, удивлённо спросила я.
– О, это нечаянно, – вымученно улыбаясь, ответила девчушка. – Один раз я была очень взволнована, и скорее всего, мои слишком сильно бушевавшие эмоции вынесли меня прямо туда... Но бабушка сказала, что мне ещё туда нельзя, что пока рано ещё... А вот тебе, думаю, можно. Ты мне расскажешь, что там найдёшь? Обещаешь?