Дуэль Гамильтона с Бёрром

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск

Дуэль Гамильтона с Бёрром — дуэль, произошедшая 11 июля 1804 года между двумя видными политиками Соединённых Штатов: Александром Гамильтоном (секретарь казначейства) и Аароном Бёрром (вице-президент).[1]

После того, как прозвучала команда, Бёрр поднял пистолет, но Гамильтон намеренно медлил. Потом, когда прочли его предсмертную записку, выяснилось, что эта медлительность не была случайной. «Мои религиозные и моральные принципы, — писал министр, — решительно против практики дуэлей. Вынужденное пролитие крови человеческого существа в частном поединке, запрещённом законом, причинит мне боль… Если Господу будет угодно предоставить мне такую возможность, я выстрелю в сторону первый раз и, думаю, даже второй». Гамильтон, стреляя первым, сознательно промахнулся. Роковой выстрел Бёрра поразил печень Гамильтона и позвоночник. После ранения Гамильтон прожил ещё полтора дня. Секундантом на этой дуэли был Натаниэль Пендлтон[en].





Причины дуэли

Во время избирательной кампании за пост губернатора Нью-Йорка Александр Гамильтон выпустил немало оскорбительных памфлетов против Бёрра, в связи с чем последний и вызвал его на дуэль.

В литературе

Эта дуэль упоминается в книге «Клуб патриотов» Кристофера Райха (англ. Cristopher Reich), ISBN 978-5-9985-0936-0.

Напишите отзыв о статье "Дуэль Гамильтона с Бёрром"

Примечания

  1. [http://memory.loc.gov/ammem/today/jul11.html Today in History: July 11]. Library of Congress. Проверено 23 апреля 2007. [http://www.webcitation.org/66iDYuQOS Архивировано из первоисточника 6 апреля 2012].

Отрывок, характеризующий Дуэль Гамильтона с Бёрром

Резко повернувшись, он исчез за дверью, даже не попрощавшись и не известив, как долго я могу оставаться одна в своём, так нежданно воскресшем, прошлом...
Время остановилось... безжалостно швырнув меня, с помощью больной фантазии Караффы, в мои счастливые, безоблачные дни, совсем не волнуясь о том, что от такой неожиданной «реальности» у меня просто могло остановиться сердце...
Я грустно опустилась на стул у знакомого зеркала, в котором так часто когда-то отражались любимые лица моих родных... И у которого теперь, окружённая дорогими призраками, я сидела совсем одна... Воспоминания душили силой своей красоты и глубоко казнили горькой печалью нашего ушедшего счастья...
Когда-то (теперь казалось – очень давно!) у этого же огромного зеркала я каждое утро причёсывала чудесные, шёлковистые волосы моей маленькой Анны, шутливо давая ей первые детские уроки «ведьминой» школы... В этом же зеркале отражались горящие любовью глаза Джироламо, ласково обнимавшего меня за плечи... Это зеркало отражало в себе тысячи бережно хранимых, дивных мгновений, всколыхнувших теперь до самой глубины мою израненную, измученную душу.
Здесь же рядом, на маленьком ночном столике, стояла чудесная малахитовая шкатулка, в которой покоились мои великолепные украшения, так щедро когда-то подаренные мне моим добрым мужем, и вызывавшие дикую зависть богатых и капризных венецианок в те далёкие, прошедшие дни... Только вот сегодня эта шкатулка пустовала... Чьи-то грязные, жадные руки успели «убрать» подальше все, хранившееся там «блестящие безделушки», оценив в них только лишь денежную стоимость каждой отдельной вещи... Для меня же это была моя память, это были дни моего чистого счастья: вечер моей свадьбы... рождение Анны... какие-то мои, уже давно забытые победы или события нашей совместной жизни, каждое из которых отмечалось новым произведением искусства, право на которое имела лишь я одна... Это были не просто «камни», которые стоили дорого, это была забота моего Джироламо, его желание вызвать мою улыбку, и его восхищение моей красотой, которой он так искренне и глубоко гордился, и так честно и горячо любил... И вот теперь этих чистых воспоминаний касались чьи-то похотливые, жадные пальцы, на которых, съёжившись, горько плакала наша поруганная любовь...