История создания романа «Братья Карамазовы»

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Файл:Dostoevsky house.jpg
Дом Достоевского в Старой Руссе, в котором был написан роман «Братья Карамазовы»

Роман «Братья Карамазовы» стал итогом творчества Фёдора Михайловича Достоевского, при этом многие идеи, образы и эпизоды возникли задолго до начала работы над произведением. Первые из них обнаруживаются в творчестве писателя уже в 1846 году; в 1850-х годах на каторге Достоевский знакомится с Дмитрием Ильинским, чья история отцеубийства легла в основу сюжета романа; в творчестве 1850—1860-х годов появляются персонажи, в той или иной мере послужившие предшественниками героев романа «Братья Карамазовы». Осенью 1874 года, во время работы над романом «Подросток», Достоевский в одной из рабочих заметок впервые обрисовывает план «Братьев Карамазовых». В октябре 1877 года Достоевский написал, что займётся «одной художнической работой, сложившейся <…> неприметно и невольно».

На замысел, идеологию романа, его религиозно-философскую концепцию во многом повлияли как произведения других писателей, в частности Виктора Гюго и Льва Толстого, так и работы философов и религиозных мыслителей, таких как Владимир Соловьёв и Николай Фёдоров. К обработке материалов и продумыванию плана Достоевский приступил весной 1878 года, первые черновые записи датируются апрелем 1878 года. 2 декабря 1878 года стало известно, что публикация романа начнётся с январского номера журнала «Русский вестник». Структурно роман был разделён автором на отдельные книги, каждая из которых представляла собой законченную историю. По мере работы над романом Достоевский понимал, что не укладывается в намеченные сроки. Некоторые книги романа по сравнению с планом выросли в объёме более чем в два раза и были разделены, также были добавлены отдельные главы и даже книги, не предусмотренные первоначальным планом. Работа над эпилогом, заключительным фрагментом романа, была закончена к 8 ноября 1880 года.







Предыстория

Роман «Братья Карамазовы» стал итогом творчества Фёдора Михайловича Достоевского, результатом его длительных размышлений над проблемами литературы и искусства. Многие идеи, образы и эпизоды романа присутствуют в более ранних произведениях Достоевского либо возникли во время их написания, но до момента работы над романом оставались в творческом воображении писателя[1].

Раннее творчество

Тема раздвоения личности персонажа впервые в творчестве Достоевского появляется в 1846 году в повести «Двойник», где тайные желания со дна души героя порождают в его сознании образ ненавистного двойника. В 1877 году Достоевский писал об идее двойника в повести: «повесть эта мне положительно не удалась, но идея её была довольно светлая, и серьёзнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил». В главе «Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича» одиннадцатой книги «Братьев Карамазовых» Достоевский возвращается к идее двойника, показывая её могучие художественные возможности[2].

В 1847 году выходит повесть «Хозяйка», некоторые мысли которой предвосхищают аналогичные идеи Великого инквизитора из одноимённой главы пятой книги «Братьев Карамазовых». Главная героиня повести Катерина по характеру напоминает Грушеньку. Обе героини являются грешницами на распутье между прошлым и чистым настоящим, но только Грушеньке удаётся сделать правильный выбор в сторону новой жизни. В тот же период в творчестве Достоевского возникают темы нищего чиновничьего семейства, образы самоуничтожающихся шутов и городских подростков[3].

От Ильинского к начальной точке романа

В 1850-х годах на каторге в омском остроге Достоевский познакомился с Дмитрием Ильинским, который был несправедливо осуждён за отцеубийство. Его история дважды была изложена писателем в «Записках из мёртвого дома», прежде чем послужить прообразом истории Дмитрия Карамазова. В 1860-х годах после каторги и ссылки Достоевский близко сходится с критиком Аполлоном Григорьевым, чей образ жизни, включающий любовь к кутежам и цыганам, бурные увлечения женщинами и контраст между внешним поведением и высокими романтическими порывами, в определённой степени мог послужить источником некоторых черт характера Дмитрия Карамазова[4].

В произведениях Достоевского 1850—1860-х годов также появляются персонажи, в той или иной мере послужившие предшественниками героев романа «Братья Карамазовы». Среди наиболее значимых отмечаются предшественники Алёши Карамазова: Алёша Валковский из романа «Униженные и оскорблённые» и князь Мышкин из романа «Идиот»; Фёдора Карамазова: Евграф Ежевикин и Фома Опискин из повести «Село Степанчиково и его обитатели», Лебедев из романа «Идиот»; Ивана Карамазова: Ипполит Терентьев из романа «Идиот»; Павла Смердякова: лакей Видоплясов из повести «Село Степанчиково и его обитатели»[5].

…принято обвинять наше столетие, что оно после великих образцов прошлого времени не внесло ничего нового в литературу и в искусство. Это глубоко несправедливо. Проследите все европейские литературы нашего века, и вы увидите во всех следы той же идеи, и, может быть, хоть к концу-то века она воплотится наконец вся, целиком, ясно и могущественно в каком-нибудь таком великом произведении искусства, что выразит стремления и характеристику своего времени так же полно и вековечно, как, например, „Божественная комедия“ выразила свою эпоху средневековых католических верований и идеалов
— Из предисловия Достоевского к переводу романа «Собор Парижской богоматери» Виктора Гюго[1]

В 1862 году в предисловии к переводу романа «Собор Парижской богоматери» Виктора Гюго Достоевский выразил желание «помериться силами с Данте» и создать роман энциклопедического характера, всесторонне выражающий стремления и характеристику своего времени[6]. Созданные после этого романы «Преступление и наказание» и «Идиот», рассказывающие про восстановление погибшего человека, можно рассматривать как подступы к решению поставленной задачи. В годы завершения Львом Толстым романа «Война и мир», Достоевский формулирует замысел эпопеи о восстановлении погибшего человека. В 1868 году в письмах к Аполлону Майкову писатель обрисовывает цикл романов «Атеизм», главный герой которого, путешествуя по России, переходит от веры к безверию, а потом обратно к вере через приобщение к идеалу «русского Христа». В 1869 году «Атеизм» уступает место «Житию великого грешника», преемственно связанному с задуманным циклом. Оба замысла наметили некоторые сюжетные особенности и проблематику «Братьев Карамазовых»[7][5].

В 1870—1872 годах Достоевский работает над романом «Бесы», после чего пишет роман «Подросток» и работает над «Дневником писателя»[7]. Осенью 1874 года, во время работы над «Подростком», Достоевский в одной из рабочих заметок обрисовывает план «Братьев Карамазовых»: «13 сентября 1874 г. Драма. В Тобольске, лет двадцать назад, вроде истории Ильинского. Два брата, старый отец, у одного невеста, в которою тайно и завистливо влюблен второй брат. Но она любит старшего. Но старший, молодой прапорщик, кутит и дурит, ссорится с отцом. Отец исчезает <…> Старшего отдают под суд и осуждают на каторгу <…> Брат через 12 лет приезжает его видеть. Сцена, где безмолвно понимают друг друга <…> День рождения младшего. Гости в сборе. Выходит. „Я убил“. Думают, что удар. Конец: тот возвращается. Этот на пересыльном. Его отсылают. Младший просит старшего быть отцом его детей. „На правый путь ступил!“». Данную заметку писателя, по мнению Фридлендера, можно рассматривать в качестве начальной точки работы над романом[8].

От заметки к созданию

В заметке 1874 года действие будущего произведения сосредоточено вокруг психологической истории преступления и этического перерождения двух братьев без взаимодействия с окружающей общественной жизнью. Отсутствует и тема борьбы и смены поколений. План истории о братьях больше соответствовал психологической драме, чем роману[9]. Только в 1878 году писатель приступает к систематической работе над давним замыслом двухтомного или трёхтомного романа-жития Алексея Карамазова, «великого грешника» из прошлых планов, и его братьев[10]. Спустя четыре года тот самый план послужил фабульным стержнем, вокруг которого постепенно формировался сюжет будущего романа из многочисленных замыслов Достоевского 1874—1878 годов[11].

В начале работы над романом «Подросток» Достоевский замышлял его как произведение о детях. Позже тематика книги сместилась в сторону отцов и детей, однако, от первоначальной задумки остался нереализованный план о трёх братьях: «один брат — атеист. Отчаянье. Другой — весь фанатик. Третий — будущее поколение, живая сила, новые люди» и размышления о «новейшем поколении — детях». В «Братьях Карамазовых» эти задумки находят своё воплощение в лице Ивана, Дмитрия и Алексея Карамазовых, а также в Коле Красоткине и других мальчиках. В тех же подготовительных записях к роману разрабатывался и один из главных мотивов поэмы «Великий инквизитор». После завершения работы над «Подростком», Достоевский назвал этот «роман о русских теперешних детях, ну и, конечно, о теперешних их отцах, в теперешнем взаимном их соотношении» всего лишь первой пробой подобной мысли[11].

Отдельные аспекты детской темы, темы разложения дворянства, экономического упадка в стране, обнищания деревень, темы суда, темы русской церкви и католицизма, темы всеобщего обособления, а также темы Западной Европы и России в её прошедшем, настоящем и будущем анализировались Достоевским в «Дневнике писателя» за 1876—1878 годы, что по мнению исследователей отмечает его «особую роль в истории подготовки замысла „Братьев Карамазовых“». В подготовительных материалах «Дневника» встречаются записи, указывающие на будущий роман, а также некоторые характеры для него. «… Готовясь написать один очень большой роман <…> задумал погрузиться специально в изучение не действительности собственно, я с нею и без того знаком, а подробностей текущего. Одна из самых важных задач в этом текущем для меня <…> молодое поколение и вместе с тем современная русская семья, которая, я предчувствую это, далеко не такова, как всего ещё двадцать лет назад…» — писал Достоевский в 1876 году, отмечая необходимость «Дневника» для подготовительной работы над романом[12].

В 1877 году в октябрьском номере «Дневника писателя» Достоевский написал, что собирается приостановить издание на год или два[13]. В декабрьском номере писатель уточнил, что в 1878 году журнал выходить не будет: «в этот год отдыха от срочного издания я и впрямь займусь одной художнической работой, сложившейся у меня в эти два года издания „Дневника“ неприметно и невольно»[14].

Литературное и философское влияние

Литература

Достоевский всегда интересовался творчеством и восхищался психологической глубиной образов Виктора Гюго, который в «Отверженных» призвал к восстановлению погибшего человека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков[15]. В 1862 году в предисловии к переводу романа Гюго «Собор Парижской богоматери» Достоевский назвал эту идею французского писателя основной мыслью всего искусства девятнадцатого столетия и заявил, что эта идея должна скоро получить своё воплощение в значительном по художественному масштабу произведении[1]. По словам литературоведа Леонида Гроссмана, именно роман-эпопея «Отверженные» оказал значительное влияние на направление дальнейших творческих исканий Достоевского и стремление создать роман-эпопею о современной для писателя общественной жизни[7].

При этом писатель не во всём соглашался с французским классиком, в частности, отрицательно оценивая необходимость революционного террора во Франции в 1793 году. Как и Гюго, он соглашался с неумолимой логикой развития западноевропейского общества и допускал, что научный политический социализм окажется полезным, однако ставил под сомнение незыблемость закона науки, который, по его мнению, означал борьбу за существование и неминуемое насилие. Вместо этого Достоевский рассматривал закон любви, который привёл бы общество к той же цели, но без ненужных смут, крови и «деспотизма за кусок», лишенных нравственной цели. Эти размышления о несовершенстве человеческого общества и трагической разорванности действительности и справедливости были отражены в «Братьях Карамазовых». Виктор Гюго стал одним из идейных противников, с которыми Достоевский вёл полемический диалог при создании романа. Так, в черновиках главы «Бунт» Иван Карамазов упоминает Людовика XVII, подкрепляя свои доводы примерами из Французской революции. В изданном варианте этих фрагментов не оказалось, но скрытая полемика с Гюго сохранилась в вопросе Ивана о допустимости всеобщего счастья ценой смерти ребёнка, так как Гюго полагал, что смерть малолетнего Людовика XVII была оправдана целью благоденствия французского народа[15].

Выход романа Льва Толстого «Война и мир» поспособствовал более определенному и конкретному характеру мысли Достоевского о создании романа-эпопеи. Критики назвали «Войну и мир» образцом «нового национального русского решения проблемы современного эпоса». В 1868 году Достоевский формирует идею противопоставить историческому роману Толстого эпопею о восстановлении погибшего человека[7].

При написании изначально не запланированной девятой главы «Черт. Кошмар Ивана Федоровича» одиннадцатой книги романа Достоевский вспоминал трагедию «Фауст» Гёте. В рукописях романа неоднократно встречается упоминание «Слова». Изначально, по мнению филолога Кийко, планировалось, что чёрт затронет более широкие теологические и философские проблемы первых строк «Евангелия», которые переосмысливал и Фауст: «Вначале было Слово, и Слово было у бога, и Слово было бог…». На некоторые прямые аналогии указывают заметки писателя: «Сатана и Михаил», «Сатана и бог», перекликающиеся с некоторыми сценами трагедии Гёте[16].

Философия

На идеологию романа, его религиозно-философскую концепцию во многом повлияли философы и религиозные мыслители Владимир Соловьёв и Николай Фёдоров, к этому времени вошедшие в жизнь Достоевского[13].

Молодой философ Соловьёв обратил на себя внимание писателя своим учением о мистическом преображении мира и смелостью своих построений. Историю философ полагал богочеловеческим процессом, обличал западную цивилизацию с её безбожным человеком и верил, что «великое историческое призвание России <…> есть призвание религиозное». Достоевский разделял взгляды Соловьёва, что привело к их дружбе. По словам жены писателя Анны Григорьевны, их отношения напоминали отношения старца Зосимы и Алёши Карамазова. В начале 1878 года Соловьёв читал в Петербурге лекции «О Богочеловечестве», которые посещал Достоевский. Идеи философа совпадали с мыслями самого Достоевского, ясно и точно их формулировали, в итоге оказав влияние на идейное построение романа. По мнению Соловьёва, «последовательно проведенные и до конца осуществленные обе эти веры — вера в Бога и вера в человека — сходятся в единой, полной и всецелой истине Богочеловечества». Анна Григорьевна также отмечала, что отдельные черты Соловьёва перешли к Ивану Карамазову[17].

Прочитав книгу Николая Фёдорова «Философия общего дела», 24 марта 1878 года Достоевский заметил: «скажу, что, в сущности, совершенно согласен с этими мыслями. Их я прочел как бы за свои». Обращаясь к самому мыслителю, Достоевский писал: «Прочел я вашу рукопись с жадностью и наслаждением духа. <…> Я, со своей стороны, могу только признать вас своим учителем и отцом духовным». В своих трудах Фёдоров призывал к объединению человечества, созданию безклассового общества, представляя религию реальной космической силой, преображающей мир, и ставя перед ней практическую задачу всеобщего воскресения. Завершением богочеловеческого процесса, по Фёдорову, должно стать Царство Божие. Идеи единства, семейственности и братства Достоевского, а также его вера в религиозный смысл истории и в преображение мира любовью совпадали с положениями этого учения. Уйдя из монастыря, Алёша Карамазов приступает к созданию первого человеческого братства. Также он верит в «воскресение реальное, буквальное, личное» на земле, что совпадает со взглядами Фёдорова. По Фёдорову, «для нынешнего века слово отец — самое ненавистное», что в полной мере отразилось в отношениях Фёдора Карамазова и его сыновей[18].

Процесс создания и публикация

Momento (о романе)

— Узнать, можно ли пролежать между рельсами под вагоном, когда он пройдет во весь карьер.
— Справиться, жена осужденного в каторгу, тотчас ли может выйти замуж за другого.
— Имеет ли право идиот держать такую ораву приемных детей, иметь школу и пр.
— Справиться о детской работе на фабриках.
— О гимназиях, быть в гимназии.
— Справиться о том, может ли юноша, дворянин и помещик на много лет заключиться в монастыре (хоть у дяди) послушником? (NB по поводу провонявшего Филарета).
— В детском приюте.
— У Михаила Николаевича (Воспит. Дом).
— О Песталоцци, о Фребеле. Статью Льва Толстого о школьном современном обучении в От. Зап.

— Участвовать в Фребелевской прогулке.
— Одна из первых заметок Достоевского о романе "Братья Карамазовы"[19][20]

Весной 1878 года Достоевский приступил к обработке материалов «Дневника писателя» и продумыванию плана будущего романа[13]. 16 марта 1878 года писатель обращается за советом к педагогу Владимиру Михайлову: «Я замыслил и скоро начну большой роман, в котором, между другими, будут много участвовать дети и именно малолетние, с семи до пятнадцати лет примерно. Детей будет выведено много. Я их изучаю, и всю жизнь изучал, и очень люблю, и сам их имею. Но наблюдения такого человека, как Вы, для меня (я понимаю это), будут драгоценны. Итак, напишите мне об детях то, что сами знаете. И о петербургских детях, звавших вас дяденькой и о елисаветградских детях и о чём знаете. Случаи, привычки, ответы, слова и словечки, черты, семейственность, вера, злодейство и невинность; природа и учитель, латинский язык и проч. и проч. — одним словом, что сами знаете»[21][13][22]. Воспоминания жены Достоевского также подтверждают, что в начале года писатель уже был занят работой над будущим романом[21].

Первые записи в черновых тетрадях, относящиеся к «Братьям Карамазовым», датируются апрелем 1878 года[13]. Из этих записей можно сделать вывод, что план ещё не был продуман полностью, но уже включал в себя видоизменённую историю мнимого отцеубийцы Ильинского, персонажа, схожего с главным героем романа «Идиот», содержащего школу, и юношу-дворянина, ушедшего на несколько лет в монастырь[21][23]. Особенно выделялась в первых набросках детская тема, для разработки которой писатель посещал школы и приюты, читал педагогические работы. Коля Красоткин и остальные дети появляются только в десятой книге романа, но уже весной 1878 года писателя интересовал вопрос, можно ли пролежать под проезжающим поездом[24].

18 апреля 1878 года в своём письме «К московским студентам» Достоевский излагает идеологический план «Братьев Карамазовых». В вопросе отцов и детей писатель занимает сторону последних, полагая, что вся ответственность лежит на отцах и их «лжи со всех сторон». Достоевский отмечает два пути для молодого поколения: ложный путь в европеизм и истинный — в народ. Однако, «чтобы прийти к народу и остаться с ним, надо прежде всего разучиться презирать его. Во-вторых, надо, например, уверовать и в Бога», — пишет Достоевский. В романе Фёдор Карамазов представляет именно описанный в письме тип отцов, а Иван и Алёша — молодое поколение, выбравшее европеизм и путь в народ соответственно[25].

Работа над романом изначально отличалась от привычного писателю метода создания прошлых произведений. Достоевский обычно начинал с фабулы будущей книги, по несколько раз меняя сюжетные линии, иногда самым коренным образом. В случае же с «Братьями Карамазовыми» писатель изначально опирался на историю Ильинского, дополнив её идеями из «Жития великого грешника»[26][27]. Каких-либо резких отклонений от этого плана не произошло. В процессе работы над романом Достоевский несколько раз обращал внимание, что разделение произведения на книги сделано таким образом, что каждая заключает «в себе нечто целое и законченное»[26].

Часть первая

Файл:Dostoevsky-Brothers Karamazov.jpg
Начало романа. Первая публикация

На первые книги романа сильное влияние оказало посещение Достоевским во второй половине июня 1878 года Оптиной пустыни, куда писатель отправился, тяжело переживая смерть своего трёхлетнего сына 16 мая 1878 года[28]. Анна Григорьевна по поводу реакции Достоевского на смерть сына писала: «был страшно поражен этой смертью. Он как-то особенно любил Лешу, почти болезненною любовью, точно предчувствуя, что его скоро лишится. <…> Судя по виду, Ф. М. был спокоен и мужественно выносил разразившийся над нами удар судьбы, но я сильно опасалась, что это сдерживание своей глубокой горести фатально отразится на его и без того пошатнувшемся здоровье». Она упросила философа Владимира Соловьёва уговорить Достоевского поехать в Оптину Пустынь. Писатель давно собирался посетить русский монастырь, чтобы изобразить его в одном из своих произведений. В Оптиной пустыни Достоевский дважды наедине встречался со старцем Амвросием, после чего «вернулся утешенный и с вдохновением приступил к писанию романа»[29][30].

Соловьёв впоследствии утверждал, что в будущем романе центральной идеей должен был стать положительный общественный идеал церкви, что однако, по мнению Кийко, было лишь представлением Соловьёва о взглядах писателя в духе идеалов самого философа. Убеждённый в том, что «ложь со всех сторон», и только народ твёрд и могуч, Достоевский отмечал некоторый паралич современного ему общества и церкви, и поэтому стремился обозначить пути духовного выздоровления в виде утопического идеала свободного духовного союза людей[28].

Книга первая. История одной семейки.

Сохранившиеся заметки к первой книге начинаются с четвёртой главы и относятся к началу сентября 1878 года. Судя по почтовым штемпелям, работа велась в Петербурге и Старой Руссе. В основном, все типы и эпизоды, придуманные писателем, нашли своё место в окончательном тексте. В черновых набросках четвёртой главы «Третий сын Алёша» Алексей Карамазов часто называется Идиотом, что показывает его схожесть в замыслах автора с князем Мышкиным из романа «Идиот». В печатном варианте писатель решил не вызывать прямых ассоциаций. Примиряя в мировоззрении Алёши религию и науку, Достоевский писал в заметках: «он понял, что знание и вера — разное и противоположное»; а реализм религиозных представлений персонажа основывался на ощущении других миров и бессмертия человека, рассуждение о которых Достоевский впоследствии исключил из печатной версии романа, заменив на следующее описание: «Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и бог существуют, то сейчас же, естественно, сказал себе: „Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю“»[31][32]. Изначально Достоевский планировал сделать Алёшу философом, как и его старшего брата Ивана. В заметках намечены многочисленные беседы Алёши с детьми о положении человечества, о дьяволе, об Искушении в пустыне, о социализме и новых людях. Позже его мысли оказались выражены старцем Зосимой, Иваном в главе «Великий инквизитор» и прочими персонажами[33].

Книга вторая. Неуместное собрание.

Черновики второй книги романа относятся к сентябрю-октябрю 1878 года. К концу октября жена писателя, Анна Григорьевна, закончила переписывать первые две книги «Братьев Карамазовых». 7 ноября 1878 года книги были переданы издателю журнала «Русский вестник»[34][35]. Катков остался доволен работой писателя, а его соредактор Любимов «прочел первую треть и нашел все очень оригинальным»[36][37]. Среди черновых набросков второй книги присутствуют конспекты будущих диалогов, темы и разговоры персонажей, характеристики героев; описаны все главные персонажи. Как и в случае с заметками к первой книге, почти все материалы попали в печатный вариант романа. Дмитрий Карамазов в черновиках называется Ильинским. Иван Карамазов — Учёным или Убийцей, что может означать, что на этапе написания второй книги Достоевский предполагал сделать убийцей Фёдора Карамазова именно Ивана[38].

Незадолго до написания Достоевский посещал Оптину пустынь, откуда после встречи со старцем Амвросием вернулся утешенный. Материалом для описания монастыря в романе послужили книги инока Парфения и личные впечатления писателя от Оптиной пустыни. В одной из заметок автор отметил: «старчество из Оптиной: приходили бабы на коленях». В этих заметках ещё не до конца сформировался образ старца Зосимы, которого автор пока называет Макарием по аналогии со странником Макаром из романа «Подросток». Также из личных впечатлений формировался образ монаха Ферапонта — противника Зосимы. Достоевский в заметках писал: «Были в монастыре и враждебные старцу монахи, но их было немного. Молчали, затаив злобу, хотя важные лица. Один постник, другой полуюродивый»[33].

В главе «Верующие бабы» в причитаниях одной из женщин проявляется личное горе писателя: «Сыночка жаль, батюшка, отвечает баба, трехлеточек был, без двух только месяцев и три бы годика ему. По сыночку мучусь, отец, по сыночку. <…> Вот точно он тут передо мною стоит, не отходит. Душу мне иссушил. <…> И хотя бы я только взглянула на него лишь разочек, только один разочек на него мне бы опять поглядеть». Анна Григорьевна также отмечала, что в этой главе отражены многие её сомнения, мысли и даже слова. Тоска писателя о любимом сыне усиливает эмоциональный тон повествования. Анна Григорьевна полагала, что ответ старца Зосимы в романе на самом деле являлся словами старца Амвросия самому Достоевскому: «И не утешайся, и не надо тебе утешаться <…> не утешайся и плачь… И надолго ещё тебе сего <…> плача будет, но обратится он под конец тебе в тихую радость и будут горькие слезы твои лишь слезами тихого умиления и сердечного очищения, от грехов спасающего. А младенчика твоего помяну за упокой»[39].

Он (убийца) утверждает, что нет закона и что любовь лишь существует из веры в бессмертие.

(Миусов). Я в высшей степени несогласен. Любовь к человечеству лежит в самом человеке, как закон природы.
Все молчат: «Стараться не для чего», бормочет кто-нибудь.
(Иван). Как определить, где предел?
(Миусов). Предел, когда я врежу человечеству.
(Иван). Да для чего стесняться?
(Миусов). Да, чтоб хоть прожить удобнее. Если не будет любви, то устроятся на разуме.
(Иван). Если бы все на разуме, ничего бы не было.
(Миусов). В таком случае можно делать, что угодно?

(Иван). Да, если нет Бога и бессмертия души, то не может быть и любви к человечеству
— Черновой вариант диалога у Зосимы, не вошедший в роман[40]

Изначально главной темой дискуссии у Зосимы должен был стать вопрос: «…есть ли такой закон природы, чтоб любить человечество? Это закон божий. Закона природы такого нет, правда ли?», на который Иван даёт отрицательный ответ[41][33]. В одном из черновых вариантов также упоминался Руссо: «Руссо — любовь, общество само из себя любовь. <…> Если нет бога и бессмертия души, то не может быть и любви к человечеству. <…> „В таком случае можно делать что угодно?“ — спрашивает, очевидно, Миусов. Иван, который везде здесь назван Убийцей, отвечает утвердительно». Здесь нашла отражение проблема любви к человечеству, важность которой для писателя подтверждает отдельная глава в его «Дневнике писателя» в 1876 году. На эпизод в келье также могли повлиять беседы Достоевского с Владимиром Соловьёвым о соотношении природного и нравственного начал человека. Исследователи приводят ещё несколько записей-проблем, упоминаемых в черновике, но не попавших в печатный текст, среди которых: «Все вещи и всё в мире для человека не окончены, а между тем значение всех вещей мира в человеке же заключаются» и «Только владение землей благородит. Без земли же и миллионер — пролетарий»[41]. Заканчивая работу над планом второй книги, Достоевский оставил две заметки, определившие основное направление спора в книге: «Церковный суд» и «Что церковь — для шутки или нет?». Эпизод детально не прорабатывался в черновике, а имеющиеся материалы представляют собой цитаты из статьи Горчакова о церковно-судном праве и возражения писателя, полагавшего, что идеи церкви и государства противоположны. В черновике первых двух книг не упоминается имя Зосима, а персонаж именуется просто Старцем[42].

Книга третья. Сладострастники.

К третьей книге писатель приступил во второй половине ноября 1878 года, после того, как первые две уже были переданы в редакцию «Русского вестника». В черновой рукописи Достоевский несколько изменил структуру продуманного ранее сюжета. Так, Алёша, по замыслу автора, встречал не Дмитрия, а Смердякова с Марьей Кондратьевной, после чего следовал подробный рассказ о соседке Фёдора Карамазова и знакомстве Марьи со Смердяковым. Такой фрагмент уводил сюжет в сторону, и поэтому был исключён писателем. В конце второй главы осталось косвенное свидетельство этого изменения, когда рассказчик отказывается от описания Смердякова: «Очень бы надо примолвить кое-что и о нём специально, но мне совестно столь долго отвлекать внимание моего читателя на столь обыкновенных лакеев, а потому и перехожу к моему рассказу, уповая, что о Смердякове как-нибудь сойдет само собою в дальнейшем течении повести». Намеченный эпизод с участием Смердякова и Марьи был перенесён Достоевским в пятую книгу[43].

2 декабря 1878 года стало известно, что публикация романа начнётся с январского номера «Русского вестника». Текст романа после корректуры в редакции посылался Достоевскому для утверждения, и писатель тщательно просматривал корректурные листы. Это объясняет занятость писателя в декабре 1878 года и январе 1879 года, из-за которой работа над продолжением романа была задержана[44]. 31 января 1879 года Достоевский выслал третью книгу романа в редакцию «Русского вестника»[36]. В письме вместе с рукописью автор писал Николаю Любимову: «Я же эту третью книгу, теперь высылаемую, далеко не считаю дурною, напротив, удавшеюся (простите великодушно маленькое самохвальство…)». После этого писатель планировал сделать месячный перерыв в публикации, чтобы после непрерывно опубликовали книги следующей части[45].

Часть вторая

Книга четвёртая. Надрывы.

С февраля 1879 года Достоевский работал над четвёртой книгой романа[45][46]. В это время писателем создаётся живописная фигура отца Ферапонта, идейного противника старца Зосимы. Прообразами этого образа выступили отец Палладий из «Истории Оптиной Пустыни» и иеромонах Феодосий из жития одного из Оптинских старцев[47]. Отдельные наброски, в частности план первой главы и все намеченные в ней наброски реплик отца Ферапонта, также почти без изменений переносились в текст[48].

В черновиках сохранилась реакция Алёши на замечание отца, что Иван хочет отбить у него невесту: «Тревожное чувство. И вдруг ему померещилось, что он действительно мог сказать это, не в самом деле, а для того, чтоб глаза отвести, зачем он живёт». Алёша интуитивно понимает, что Иван ждёт убийства. В окончательной редакции романа Фёдор Карамазов уже прямо спрашивает Алёшу: «Не зарезать же меня тайком и он приехал сюда?» На что тот смутился ужасно и ответил: «Что вы! Чего вы это так говорите?»[48].

Работая над главой «Надрыв в гостиной», Достоевский одновременно прорабатывал дальнейшие реплики Алёши и Лизы для главы «Сговор» следующей книги, а также обозначил встречу Ивана и Алёши. Из главы «И на чистом воздухе» только две реплики Снегирёва не вошли в печатную версию книги. Рассказывая, что пьяные — самые добрые, штабс-капитан должен был добавить: «Нечего делать, надо бюджет-с. Надо, чтоб Россия в Европе сияла-с, за просвещение Европе надо заплатить-с, вот и пьют наши самые добрые, чтоб за весь этот блеск оплатить. Шутка ли, сколько надо денег, чтоб одних дипломатов держать». Из его размышлений о проблемах воспитания не вошла фраза: «Фребелевскую систему у нас вводят-с, — просвещение-с. Читают. Песенки поют-с». Книга была напечатана в апрельском номере «Русского вестника»[48].

Книга пятая. Pro и contra.

Файл:Bkdraft.jpg
Заметки Достоевского к пятой книге романа

После небольшого перерыва Достоевский приступил к работе над пятой книгой, которую 30 апреля в письме называл кульминационной точкой романа. «Надо выдержать хорошо, а для этого не слишком спешить» — писал автор. Также писатель выделил композиционный принцип, выдерживаемый на протяжении всего романа: «Во всяком случае всё, что будет теперь следовать далее, будет иметь, для каждой книжки, как бы законченный характер. То есть как бы ни был мал или велик отрывок, но он будет заключать в себе нечто целое и законченное». Сохранились как отдельные наброски пятой книги с планами и отдельными эпизодами, так и черновая рукопись Достоевского с переписанным его женой вариантом, что позволяет наблюдать все этапы работы над книгой[49].

Первая глава «Сговор» была намечена ещё при работе над прошлой книгой и, как отмечают исследователи, возможно, изначально планировалась как эпизод в главе «Надрыв в гостиной», судя по отдельным репликам персонажей, связанным со словами Хохлаковой. Однако при работе над текстом Достоевский вынес этот фрагмент в отдельную главу. Из-за переноса «Сговора» также претерпел изменения диалог персонажей, вследствие того что Алёша между посещениями дома Хохлаковой знакомится со Снегирёвым[50]. Изначально в главе «Смердяков с гитарой» присутствовала история романа Смердякова с дочерью соседки Карамазовых Марьей Николаевной. В печатном варианте Алёша только догадывается, с кем разговаривает Смердяков, в то время как в черновом варианте этот момент был детально проработан: «Хозяева домика были — безногая старуха вдова мещанка и её дочь… Старуха ещё года два тому назад могла ходить, кое-что работала, ходила по людям комиссионеркой, вещи продавала и процент брала <…> приехала к ней её двадцатидвухлетняя дочка Марья Николаевна <…> держалась, как барышня, и имела два-три недурных платья. Делать она ничего не умела, даже шить… <…> Марье Николаевне, любившей господ и высшее общество, понравилась именно неподатливость Смердякова, именно его холодный тон и совершенное несходство ни с каким „человеком“ из того класса, в котором пребывал Смердяков. Смердякову же очень понравились два её платья <…> Оба отличали друг в друге высших людей». Присутствовало подробное описание внешности Марьи и её знакомства со Смердяковым, что в целом, дополняло художественный портрет Смердякова в романе. Однако Достоевский, опасаясь, что развитие действия романа замедлится, исключил эпизод из произведения[51].

Главы «Братья знакомятся», «Бунт» и «Великий инквизитор» стали той самой кульминацией, о которой писал автор. Изначально в заметках присутствовал только «бунт» Ивана против созданного богом мира, после чего братья покидали трактир. Позже была добавлена поэма о Великом инквизиторе, которая в итоге заняла столько места, что опровержение слов Ивана уже не поместилось в пятую книгу, а саму книгу для печати пришлось разделить на две части[50]. 10 мая 1879 года Достоевский выслал в «Русский вестник» первые четыре главы пятой книги: «Сговор», «Смердяков с гитарою», «Братья знакомятся» и «Бунт»[52]. В письме к Любимову автор пояснил: «Сегодня выслал на Ваше имя в редакцию „Русского вестника“ два с половиною (minimum) текста „Братьев Карамазовых“ для предстоящей майской книги „Русского вестника“. Это книга пятая, озаглавленная „Pro и contra“, но не вся, а лишь половина её. 2-я половина этой 5-й книги будет выслана (своевременно) для июньской книги, и заключать будет три листа печатных. Я потому принужден был разбить на 2 книги <…> эта 5-я книга в моем воззрении есть кульминационная точка романа, и она должна быть закончена с особенною тщательностью. Мысль её, как Вы уже увидите из посланного текста, есть изображение крайнего богохульства и зерна идеи разрушения нашего времени в России, в среде оторвавшейся от действительности молодежи, и рядом с богохульством и с анархизмом — опровержение их, которое и приготовляется мною теперь в последних словах умирающего старца Зосимы…»[50][52].

В черновиках писателя поэма Ивана «Великий инквизитор» сначала чередовалась с записями для главы «Бунт», но позже была преобразована к итоговому печатному виду. В главе «Великий инквизитор» затрагивались «историко-философские и идейно-нравственные основы» жизни всего европейского человечества. В предварительных заметках Достоевского особенно заметна работа над тезисом Ивана: «…истины нет, бога, то есть того бога, которого Христос проповедовал». Также выделяются мыли о несовершенстве мира: страдания детей бессмысленны, а значит вся историческая действительность абсурдна. В черновике богохульство Ивана было показано Достоевским с большей резкостью: «Я бы желал совершенно уничтожить идею Бога»[50][53]. После этого Достоевский проработал встречу Ивана со Смердяковым в главе «С умным человеком и поговорить любопытно», заметки к которой, кроме последующих ночных раздумий Ивана, полностью вошли в печатный текст. В опущенном тексте раздумий Иван прямо предполагает, что Смердяков хочет убить Фёдора Карамазова, в тексте только упоминается ощущение вины героя при отъезде. 11 июня 1879 года Достоевский писал, что отправил для июньского номера «Русского вестника» вторую половину пятой книги: «В ней закончено то, что „говорят уста гордо и богохульно“. Современный отрицатель, из самых ярых, прямо объявляет себя за то, что советует дьявол, и утверждает, что это вернее для счастья людей, чем Христос»[54][55].

Книга шестая. Русский инок.

В шестой книге Достоевский планировал показать, что «чистый, идеальный христианин — дело не отвлеченное, а образно реальное, возможное, воочию предстоящее»[56]. В письме к Победоносцеву Достоевский обозначил, что «Русский инок» был задуман, как теодицея. Писатель отказывается от схоластических доказательств бытия Божия, противопоставляя логической аргументации Ивана Карамазова религиозное мировоззрение старца Зосимы[57]. Работа над книгой затянулась, и писатель в письме попросил перенести печать с июля на август. Также Достоевский наметил дальнейший план работы: на сентябрьский и октябрьский номера журнала написать седьмую книгу, после чего сделать перерыв в издании до следующего года, продолжив печатать роман с января. Автор заранее попросил прощения и обещал написать письмо к читателю, в котором собирался объяснить, что «Русский вестник» в задержке не виноват. Одной из причин задержки в работе стала болезнь Достоевского, из-за которой он во второй половине июля отправился на лечение в Эмс, где тем не менее, продолжал работу над «Братьями Карамазовыми»[56].

В черновых заметках Достоевский сначала планировал, что все свои поучения Зосима записывал сам. Позже автор изменил своё решение, и поучения были написаны Алёшей со слов Старца и его ранних записей. 15 июня 1879 года во время обдумывания книги Достоевский в одном из писем писал: «Болезнь и болезненное настроение лежат в корне самого нашего общества, и на того, кто сумеет это заметить и указать, — общее негодование». Исходя из этого письма и предварительных записок, исследователи полагают, что проблема социального быта в России изначально планировалась к рассмотрению в шестой книге; это частично нашло отражение в теме социального неравенства, затронутой в главе «Нечто о господах и слугах и о том, возможно ли господам и слугам стать взаимно по духу братьями» печатной версии книги. Достоевский весьма резко отзывается об общем состоянии русского общества в этих заметках: «Что же, нельзя не сознаться, в России мерзко». Несмотря на планы показать возможность существования идеального монаха, в черновых записях писатель резко отзывается также и о священнослужителях: «…никто не исполнен такого материализма, как духовное сословие»[58]. В поучениях Зосимы содержатся отдельные истории, которых в черновых материалах было больше, чем вошло в изданный роман. Так, исследователями упоминается история гордой девушки-утопленницы, мораль которой записана Достоевским: «Кто же, как не город, виноват? Кажется, так. Но город — значит, другие. Кто же, как не ты, виноват — вот где правда»; а также история про солдата: «Умирающий солдат. Ходил просить прощения к одной женщине»[59].

Спешу выслать Вам при сем книгу шестую „Карамазовых“, всю, для напечатания в 8-й (августовской) книге „Русского вестника“. Назвал эту 6-ю книгу „Русский инок“ — название дерзкое и вызывающее <…> Я же считаю, что против действительности не погрешил: не только как идеал справедливо, но и как действительность справедливо.
Не знаю только, удалось ли мне. Сам считаю, что и 1/10-й доли не удалось того выразить, что хотел
— Из письма к Любимову от 7 августа 1879 года[60]

Работу над шестой книгой Достоевский завершил к 7 августа 1879 года. В письме к Любимову писатель отметил, что изобразил действительность, но выразил далеко не всё, что хотел. Образ русского инока не был принят ни либеральной критикой, ни почитателями древних иноков и святителей; был отвергнут также и оптинскими старцами[59][61].

Часть третья

Книга седьмая. Алёша.

После завершения шестой книги Достоевский предполагал назвать следующую «Грушенька» и относил её ко второй части романа. «… с окончанием этой 2-й части, восполнится совершенно дух и смысл романа. Если не удастся, то моя вина как художника» — писал автор. В середине августа 1879 года Достоевский приступил к работе: «Сел писать роман и пишу, но пишу мало, буквально некогда <…> К приезду моему (3-го или 4-го сентября) дай бог, чтоб привезти половину на сентябрьский-то номер, а остальную половину сяду дописывать на другой же день по приезде, ничего не отдыхая». При этом половиной в этом письме назывались события романа, составившие впоследствии всю седьмую книгу, так как по замыслу автора книга «Грушенька» должна была состоять из двух отдельных повестей. По мнению исследователей, этими повестями стали «Алёша» и «Митя» — седьмая и восьмая книги романа[60].

Из черновиков следует, что писатель неоднократно менял порядок эпизодов и реплики героев в книге, тем не менее в итоге использовав почти все заметки. Только характеристика Ракитина не получила развития из заметок, в которых персонаж являлся побратимом Алёши, раскрывая популярную тему «истребить народ»: «Главное, Ракитину досадно было, что Алеша молчит и с ним не спорит. Крестами поменялись»[62]. В черновых записях в личности Ракитина в большей степени проявлялся «шестидесятник, будущий социалист и обличитель, сторонник европейского „просвещения“ и почитатель Бокля»[63].

Вернувшись в Старую Руссу, Достоевский 8 сентября написал в редакцию, что так как был сильно «изломан дорогой», то опаздывает с написанием, но надеется прислать первую часть седьмой книги до 20 сентября, чтобы успеть напечатать в сентябрьском номере журнала. С 8 по 16 сентября определился размер седьмой книги, в которую вошла только одна из двух задуманных повестей. 16 сентября Достоевский писал в редакцию: «высылаю <…> книгу седьмую „Карамазовых“ <…> В этой книге четыре главы: три высылаю, а 4-ю вышлю через два дня <…> она важнейшая и заключительная <…> Последняя глава (которую вышлю) „Кана Галилейская“ — самая существенная во всей книге, а может быть, и в романе». Название книги сменилось на «Алёша» из-за того, что в этот момент писатель решил посвятить каждому брату отдельную главу[64].

Книга восьмая. Митя.

Высылая седьмую книгу, 16 сентября Достоевский рассчитывал завершить восьмую книгу к октябрьскому номеру «Русского вестника», после чего сделать перерыв. Однако к 8 октября Достоевский пришёл к выводу, что к октябрьскому номеру успеет проработать только половину восьмой книги, так как «во всей этой 8-й книге появилось вдруг много совсем новых лиц, и хоть мельком, но каждое надо было очертить в возможной полноте, а потому книга эта вышла больше». Вторую половину восьмой книги автор рассчитывал напечатать в ноябрьском номере журнала[65].

Старика Карамазова убил слуга Смердяков. Все подробности будут выяснены в дальнейшем ходе романа. Иван Федорович участвовал в убийстве лишь косвенно и отдаленно, единственно тем, что удержался (с намерением) образумить Смердякова во время разговора с ним перед своим отбытием в Москву и высказать ему ясно и категорически свое отвращение к замышляемому им злодеянию (что видел и предчувствовал Иван Федорович ясно) и таким образом как бы позволил Смердякову совершить это злодейство. Позволение же Смердякову было необходимо, впоследствии опять-таки объяснится почему. Дмитрий Федорович в убийстве отца совсем невинен
— Из письма к читательнице от 8 ноября 1879 года[66]

В заметках к этой книге нет предварительного чёткого разбиения по главам, а некоторые из них использовались позже при написании девятой книги. Наиболее полно в черновиках сохранилась третья глава «Золотые прииски». Из четвёртой главы «В темноте» в заметках имеется только кульминационный момент нахождения Мити в саду Фёдора Карамазова, отмеченный отточием после записи: «„Как ты отсюда попала? Гостинчик приготовлен. Пойдем покажу“. „Это он про деньги“, — подумал Митя, и в сердце его вдруг закипела нестерпимая, невозможная злоба». 8 ноября в ответ на вопрос читательницы о том, что же произошло на самом деле, Достоевский подробно объясняет сюжет и мотивы героев, в частности раскрывая интригу романа[66].

Книга девятая. Предварительное следствие.

16 ноября в письме Любимову Достоевский написал, что задуманного суда будет недостаточно, поэтому необходимо описать предварительное следствие, в котором писатель также планировал сильнее наметить характер Мити Карамазова, который «очищается сердцем и совестью под грозой несчастья и ложного обвинения»[67][68]. «…на декабрьскую книгу пришлю ещё 9-ю новую книгу, чтобы тем закончить часть» — говорится в письме. При этом уже имеется в виду третья часть, так как автор замечает, что вторая часть слишком выросла в размере: «Я первоначально действительно хотел сделать лишь в 3-х частях. Но так как пишу книгами, то забыл (или пренебрег) поправить то, что давно замыслил. А потому и пришлю при письме в редакцию и приписку, чтоб эту вторую часть считать за две части, то есть за 2-ю и 3-ю, а в будущем году напечатана будет, стало быть, лишь последняя, четвёртая часть». В ходе работы над книгой её размер вырос в несколько раз, поэтому к назначенному сроку писатель не успел. Увеличение объёма некоторые исследователи объясняют как добавлением незапланированных эпизодов, так и более детальным изображением намеченных ранее глав. В частности, важность книги объясняется изображением начала процесса нравственного очищения Мити. 12 декабря Достоевский прислал для публикации в редакцию «Русского вестника» письмо, в котором объяснял читателям, что в задержке виноват только он, а не издательство[69].

Работу над девятой книгой Достоевский начал в конце ноября 1879 года. В первой главе планировалось разместить события перед допросом, в результате чего её пришлось разделить на две: «Начало карьеры чиновника Перхотина» и «Тревога». Некоторые эпизоды, наоборот, были убраны из окончательного варианта, как, например, разговор должностных лиц после предварительного следствия, в котором разоблачался государственный суд. Книга в целом построена на контрастных сопоставлениях внешних и внутренних скрытых свойств участников следствия и описании внутреннего перерождения Дмитрия Карамазова. В заметках также содержатся вопросы писателя по процессуальной стороне ведения следствия[70]. Из черновых записей следует, что Достоевский задумывал масштабную критику государственного суда, в духе обличений из романа «Воскресение» Льва Толстого. Позже тема нравственного очищения Дмитрия вышла на первый план, смягчив и заслонив критику судопроизводства[68].

14 января 1880 года девятая книга была закончена и отправлена в редакцию «Русского вестника». «Эта 9-я книга <…> вышла несравненно длиннее, чем я предполагал, сидел я за нею 2 месяца и отделывал до последней возможности тщательно. <…> Что делать! Зато на столько же неминуемо сократится 4-я часть, ибо сказанное в „Предварительном следствии“ в 4-й части, естественно, может быть теперь передано уже не в подробности» — писал автор Любимову[70].

Часть четвёртая

21 января 1880 года в письме Достоевский написал, что собирается через неделю приступить к работе над последней частью. Перед тем, как приступить к десятой книге, писатель составил план всей части: первые две книги были проработаны детально, третья только намечена, эпилог изначально не планировался[71].

Книга десятая. Мальчики.

При разработке плана последней части Достоевский не выделял тему мальчиков и не придавал важного идейно-композиционного значения клятве после похорон Илюши. После составления плана писатель начал развивать давно интересовавшую его тему детей, которая в итоге вылилась в целую книгу из-за большого количества материала и использования тем и сюжетов из прежних замыслов: атеист Коля Красоткин рассказывает Алёше о безнравственном поведении мальчиков, обсуждает вопрос переустройства общества. В черновиках сохранились и несостоявшиеся разговоры Коли и Алёши, затрагивающие философские вопросы отсутствия добра, религиозные проблемы теории Дарвина. Затрагивается давно запланированный вопрос того, что Христос был обычным человеком[72]. Работу над десятой книгой Достоевский закончил в начале апреля 1880 года, книга была напечатана в апрельском номере «Русского вестника»[73][74].

Книга одиннадцатая. Брат Иван Федорович.

23 апреля 1880 года Достоевский писал: «не дают писать <…> Виноваты же в том опять-таки „Карамазовы“ <…> ко мне ежедневно приходит столько людей, столько людей ищут моего знакомства, зовут меня к себе — что я решительно здесь потерялся и теперь бегу из Петербурга!». В том же письме автор сообщил, что к майскому выпуску журнала не успеет закончить очередную книгу романа, и рассчитывал продолжить печать с июня. Впервые упоминается будущий эпилог, который первоначально планировалось напечатать в сентябрьском номере журнала. Из-за вынужденного перерыва в работе из-за поездки в Москву в конце мая и первой половине июня работу над книгой писатель заканчивал уже во второй половине июня. Первые пять глав в редакцию были отправлены только 6 июля 1880 года[73].

Исследователи отмечают общее настроение книги, выраженное заметкой писателя: «Все в лихорадочном состоянии и все как бы в своем синтезе». В первоначальный план части были добавлены главы «Больная ножка» и «Черт. Кошмар Ивана Федоровича». Встреча Ивана с Лизой была включена в план уже во время работы над десятой книгой и должна была, по замыслу писателя, способствовать раскрытию карамазовской плотоядности. В предварительном плане книги первые два посещения Смердякова были отделены от третьего рядом эпизодов, однако, обдумывая посещения персонажами Дмитрия Карамазова, Достоевский пришел к окончательному расположению глав. Особое внимание уделялось психологическим мотивам каждого посещения. Изначально Иван задавался вопросом, на самом деле ли он хотел убийства отца, после второго посещения, но позже писатель сделал это сомнение причиной второго визита к Смердякову. По поводу причины третьего визита Ивана Достоевский писал в заметках: «(Когда дошел до своего звонка.) Ревность к Кате. И то, что трус. <…> Причина. Слова Кати: „Я была у Смердякова“. Самолюбие. Была и ещё причина (сатана). <…> 3-е свидание. У звонка (причина свидания, — что говорил Алеша)»[75].

Изначально Достоевский не планировал посещение Ивана чёртом, описанное в девятой главе «Черт. Кошмар Ивана Федоровича». Однако, задумав эту главу, писатель стремился к реалистичности, отметив 15 июня в письме: «…фантастическое в искусстве имеет предел и правила. Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему». В черновых заметках отражено стремление писателя подчеркнуть реалистичность черта при помощи мелких прозаических штрихов в описании; неправдоподобные эпизоды автор отбрасывал[76]. В письме к Любимову Достоевский подчёркивает, что чёрт является порождением безверия Ивана: «Мой герой, конечно, видит и галлюцинации, но смешивает их и со своими кошмарами. Тут не только физическая (болезненная) черта, когда человек начинает временами терять различие между реальным и призрачным (что почти с каждым человеком хоть раз в жизни случалось), но и душевная, совпадающая с характером героя: отрицая реальность призрака, он, когда исчез призрак, стоит за его реальность. Мучимый безверием, он (бессознательно) желает в то же время, чтобы призрак был не фантазия, а нечто в самом деле»[74]. 10 августа 1880 года писатель закончил работу над одиннадцатой книгой, отправив в «Русский вестник» вторую половину для печати[77][74].

Книга двенадцатая. Судебная ошибка.

Вы не поверите, до какой степени я занят, день и ночь, как в каторжной работе! Именно — кончаю „Карамазовых”, следственно, подвожу итог произведению, которым, я по крайней мере, дорожу, ибо много в нем легло меня и моего. Я же и вообще-то работаю нервно, с мукой и заботой. Когда я усиленно работаю — то болен даже физически. Теперь же подводится итог тому, что 3 года обдумывалось, составлялось, записывалось. Надо сделать хорошо, то есть по крайней мере сколько я в состоянии. Я работы из-за денег на почтовых — не понимаю. Но пришло время, что все-таки надо кончить и кончить не оттягивая. Верите ли, несмотря, что уже три года записывалось, иную главу напишу да и забракую, вновь напишу и вновь напишу. Только вдохновенные места и выходят зараз, залпом, а остальное всё претяжелая работа
— Из письма к И. С. Аксакову от 28 августа 1880 года[77]

Спустя неделю, 17 августа 1880 года, Достоевский приступил к работе над последней двенадцатой книгой романа. Многие заметки относительно судебного процесса были сделаны Достоевским заранее во время пребывания в Петербурге. «Не думаю, чтоб я сделал какие-нибудь технические ошибки в рассказе: советовался предварительно с двумя прокурорами ещё в Петербурге» — писал автор. Тем не менее, боясь что-то упустить или ошибиться, Достоевский словами рассказчика заранее предупреждает об этом. В письме 16 августа Достоевский отметил, что собирается сосредоточить внимание в книге на адвокате и прокуроре. Наибольшее количество черновых заметок было впоследствии посвящено именно этим персонажам[77].

Объём получившейся книги превысил запланированный вдвое. 8 сентября 1880 года писатель отправил в редакцию «Русского вестника» первые пять глав последней книги, написав при этом в письме Любимову: «Как ни старался кончить и прислать Вам всю двенадцатую и последнюю книгу „Карамазовых“, чтоб напечатать зараз, но увидел наконец, что это мне невозможно. Прервал на таком месте, на котором действительно рассказ может представлять нечто целое (хотя, может быть, и не столь эффектное), да и действие кстати у меня на время прерывается (…) Остановил рассказ на перерыве пред „судебными прениями“». К 6 октября Достоевский закончил работу над двенадцатой книгой[78].

Эпилог

Изначально Достоевский не планировал писать эпилог[71]. Впервые писатель сообщает о том, что у романа может появиться эпилог, в письме от 23 апреля 1880 года. В то время автор рассчитывал, что эпилог будет напечатан уже в сентябрьском номере журнала «Русский вестник»[73]. В письме 18 октября 1880 года Достоевский сообщил, что с 20 октября «должен сесть работать, чтоб написать заключительный „Эпилог“». Предварительные заметки к его содержанию были сделаны писателем ещё весной: «…несколько слов о судьбе лиц и совершенно отдельная сцена: похороны Илюши и надгробная речь Алексея Карамазова мальчикам, в которой отчасти отразится смысл всего романа». Почти все запланированное в черновиках в итоге оказалось в окончательной версии романа. Изначально Достоевский задумывал примирить Дмитрия, Грушеньку и Катерину, но впоследствии отказался от этой идеи[79]. Работа над эпилогом была закончена к 8 ноября 1880 года[80][81].

«Ну, вот и кончен роман! Работал его три года, печатал два — знаменательная для меня минута. К рождеству хочу выпустить отдельное издание. Ужасно спрашивают, и здесь, и книгопродавцы по России; присылают уже деньги» — написал Достоевский в письме к Любимову, пересылая в редакцию «Русского вестника» эпилог романа[80][13][30].

Стенографирование

Для ускорения работы над романом Достоевскому помогала его жена Анна Григорьевна, которая переписывала отдельные книги и стенографировала значительную часть произведения под диктовку писателя. Исследователями было обнаружено 28 страниц большого формата со стенографическими записями, которые после расшифровки оказались речами прокурора и адвоката из двенадцатой книги романа. Достоевский вынужден был прибегнуть к помощи жены, так как заключительные книги произведения должны были быть готовы к заранее установленному сроку, чтобы к Рождеству 1881 года роман «Братья Карамазовы» мог выйти отдельным изданием. Из-за работы над «Дневником писателя» и ряда других причин Достоевский, несмотря на «каторжную работу» над текстом, не укладывался в намеченный план. Кроме того, в процессе работы над двенадцатой книгой её объём увеличился почти вдвое[82].

8 сентября 1880 года Достоевский по этому поводу написал Любимову: «Как ни старался кончить и прислать Вам всю двенадцатую и последнюю книгу „Карамазовых“, чтоб напечатать зараз, но увидел наконец, что это мне невозможно. Прервал на таком месте, на котором действительно рассказ может представлять нечто целое». Характер стенографических записей, по мнению исследователей, показывает, что писатель диктовал очень близкую к окончательному виду черновую рукопись романа. Когда Анна Григорьевна не успевала записывать, она не прерывала Достоевского, а оставляла пробелы, которые после заполнял сам автор. При сравнении стенографических записей с окончательным вариантом исследователи отметили, что писатель не только заполнил пробелы, но и дополнительно правил текст. Так, для придания предельной достоверности были убраны домыслы прокурора за Дмитрия Карамазова, поясняющие его мотивы, и полемические характеристики психологического метода в речи адвоката. Кроме того, исследователями был приведён список различий между стенограммой и текстом 6-13 глав двенадцатой книги[82].

Напишите отзыв о статье "История создания романа «Братья Карамазовы»"

Примечания

  1. 1 2 3 Фридлендер, 1976, Примечания. § 1, с. 399.
  2. Фридлендер, 1976, Примечания. § 2, с. 401—402.
  3. Фридлендер, 1976, Примечания. § 2, с. 402.
  4. Фридлендер, 1976, Примечания. § 2, с. 403—404.
  5. 1 2 Фридлендер, 1976, Примечания. § 2, с. 404.
  6. Фридлендер, 1976, Примечания. § 1, с. 399—400.
  7. 1 2 3 4 Фридлендер, 1976, Примечания. § 1, с. 400.
  8. Фридлендер, 1976, Примечания. § 2, с. 405.
  9. Фридлендер, 1976, Примечания. § 2, с. 405—406.
  10. Фридлендер, 1976, Примечания. § 1, с. 400—401.
  11. 1 2 Фридлендер, 1976, Примечания. § 2, с. 406.
  12. Фридлендер, 1976, Примечания. § 2, с. 407.
  13. 1 2 3 4 5 6 Мочульский, 1980, с. 465.
  14. Фридлендер, 1976, Примечания. § 2, с. 409.
  15. 1 2 Кийко, 1978, с. 166—172.
  16. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 442—443.
  17. Мочульский, 1980, с. 466—467.
  18. Мочульский, 1980, с. 467—468.
  19. Мочульский, 1980, с. 468—469.
  20. Долинин, 1963, с. 233.
  21. 1 2 3 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 411.
  22. Долинин, 1963, с. 231.
  23. Долинин, 1963, с. 234.
  24. Мочульский, 1980, с. 469.
  25. Мочульский, 1980, с. 469—470.
  26. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 411—412.
  27. Мочульский, 1980, с. 474—475.
  28. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 412—413.
  29. Мочульский, 1980, с. 470—471.
  30. 1 2 Долинин, 1963, с. 237.
  31. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 413—415.
  32. Мочульский, 1980, с. 472—473.
  33. 1 2 3 Мочульский, 1980, с. 473.
  34. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 415.
  35. Мочульский, 1980, с. 472.
  36. 1 2 Мочульский, 1980, с. 476.
  37. Долинин, 1963, с. 236.
  38. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 415—416.
  39. Мочульский, 1980, с. 471—472.
  40. Мочульский, 1980, с. 473—474.
  41. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 417.
  42. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 417—419.
  43. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 419—420.
  44. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 420—421.
  45. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 421.
  46. Мочульский, 1980, с. 477.
  47. Мочульский, 1980, с. 477—478.
  48. 1 2 3 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 421—422.
  49. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 422.
  50. 1 2 3 4 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 422—423.
  51. Мочульский, 1980, с. 479—480.
  52. 1 2 Мочульский, 1980, с. 480.
  53. Мочульский, 1980, с. 481—482.
  54. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 424—425.
  55. Долинин, 1963, с. 290—291.
  56. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 425—426.
  57. Мочульский, 1980, с. 485—486.
  58. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 426—428.
  59. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 428—429.
  60. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 429.
  61. Мочульский, 1980, с. 484.
  62. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 430.
  63. Мочульский, 1980, с. 486—487.
  64. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 429—430.
  65. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 430—431.
  66. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 431—432.
  67. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 432.
  68. 1 2 Мочульский, 1980, с. 487.
  69. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 432—435.
  70. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 435—437.
  71. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 437—438.
  72. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 438—440.
  73. 1 2 3 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 440.
  74. 1 2 3 Мочульский, 1980, с. 488.
  75. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 440—442.
  76. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 442.
  77. 1 2 3 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 445.
  78. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 446.
  79. Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 446—447.
  80. 1 2 Кийко, 1976, Примечания. § 3, с. 447.
  81. Мочульский, 1980, с. 489.
  82. 1 2 Кийко, Пошеманская, 1978, с. 3—12.

Литература

  • Долинин, А. С. Последние романы Достоевского. Как создавались «Подросток» и «Братья Карамазовы». — Москва-Ленинград: Советский писатель, 1963. — 343 с.
  • Кийко, Е. И. Примечания. § 3 // Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений в тридцати томах / под ред. Г. М. Фридлендера. — Ленинград: Наука, 1976. — Т. 15. — С. 411—-447. — 624 с. — 200 000 экз.
  • Кийко, Е. И. Достоевский и Гюго (Из истории создания «Братьев Карамазовых») // Достоевский. Материалы и исследования / под ред. Г. М. Фридлендера. — Ленинград: Наука, 1978. — Т. 3. — С. 166—-172. — 296 с. — 27 200 экз.
  • Кийко, Е. И., Пошеманская, Ц. М. Неизвестный источник текста романа «Братья Карамазовы» // Достоевский. Материалы и исследования / под ред. Г. М. Фридлендера. — Ленинград: Наука, 1978. — Т. 3. — С. 3—-12. — 296 с. — 27 200 экз.
  • Мочульский, К. В. Достоевский. Жизнь и творчество. — Париж: Ymca-press, 1980. — 565 с.
  • Фридлендер, Г. М. Примечания. §§ 1—2 // Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений в тридцати томах / под ред. Г. М. Фридлендера. — Ленинград: Наука, 1976. — Т. 15. — С. 399—-410. — 624 с. — 200 000 экз.


Отрывок, характеризующий История создания романа «Братья Карамазовы»

И только теперь, через много, много лет (уже давно впитав своей «изголодавшейся» душой знания моего удивительного мужа, Николая), просматривая сегодня для этой книги своё забавное прошлое, я с улыбкой вспомнила Атенайс, и, конечно же, поняла, что то, что она называла «отпечатком», было просто энергетическим всплеском, который происходит с каждым из нас в момент нашей смерти, и достигает именно того уровня, на который своим развитием сумел попасть умерший человек. А то, что Атенайс называла тогда «прощание» с тем, «кем она была», было ни что иное, как окончательное отделение всех имеющихся «тел» сущности от её мёртвого физического тела, чтобы она имела возможность теперь уже окончательно уйти, и там, на своём «этаже», слиться со своей недостающей частичкой, уровня развития которой она, по той или иной причине, не успела «достичь» живя на земле. И этот уход происходил именно через год.
Но всё это я понимаю сейчас, а тогда до этого было ещё очень далеко, и мне приходилось довольствоваться своим, совсем ещё детским, пониманием всего со мной происходящего, и своими, иногда ошибочными, а иногда и правильными, догадками...
– А на других «этажах» сущности тоже имеют такие же «отпечатки»? – заинтересованно спросила любознательная Стелла.
– Да, конечно имеют, только уже иные, – спокойно ответила Атенайс. – И не на всех «этажах» они так же приятны, как здесь... Особенно на одном...
– О, я знаю! Это, наверное «нижний»! Ой, надо обязательно туда пойти посмотреть! Это же так интересно! – уже опять довольно щебетала Стелла.
Было просто удивительно, с какой быстротой и лёгкостью она забывала всё, что ещё минуту назад её пугало или удивляло, и уже опять весело стремилась познать что-то для неё новое и неведомое.
– Прощайте, юные девы... Мне пора уходить. Да будет ваше счастье вечным... – торжественным голосом произнесла Атенайс.
И снова плавно взмахнула «крылатой» рукой, как бы указывая нам дорогу, и перед нами тут же побежала, уже знакомая, сияющая золотом дорожка...
А дивная женщина-птица снова тихо поплыла в своей воздушной сказочной ладье, опять готовая встречать и направлять новых, «ищущих себя» путешественников, терпеливо отбывая какой-то свой особый, нам непонятный, обет...
– Ну что? Куда пойдём, «юная дева»?.. – улыбнувшись спросила я свою маленькую подружку.
– А почему она нас так называла? – задумчиво спросила Стелла. – Ты думаешь, так говорили там, где она когда-то жила?
– Не знаю... Это было, наверное, очень давно, но она почему-то это помнит.
– Всё! Пошли дальше!.. – вдруг, будто очнувшись, воскликнула малышка.
На этот раз мы не пошли по так услужливо предлагаемой нам дорожке, а решили двигаться «своим путём», исследуя мир своими же силами, которых, как оказалось, у нас было не так уж и мало.
Мы двинулись к прозрачному, светящемуся золотом, горизонтальному «тоннелю», которых здесь было великое множество, и по которым постоянно, туда-сюда плавно двигались сущности.
– Это что, вроде земного поезда? – засмеявшись забавному сравнению, спросила я.
– Нет, не так это просто... – ответила Стелла. – Я в нём была, это как бы «поезд времени», если хочешь так его называть...
– Но ведь времени здесь нет? – удивилась я.
– Так-то оно так, но это разные места обитания сущностей... Тех, которые умерли тысячи лет назад, и тех, которые пришли только сейчас. Мне это бабушка показала. Это там я нашла Гарольда... Хочешь посмотреть?
Ну, конечно же, я хотела! И, казалось, ничто на свете не могло бы меня остановить! Эти потрясающие «шаги в неизвестное» будоражили моё и так уже слишком живое воображение и не давали спокойно жить, пока я, уже почти падая от усталости, но дико довольная увиденным, не возвращалась в своё «забытое» физическое тело, и не валилась спать, стараясь отдохнуть хотя бы час, чтобы зарядить свои окончательно «севшие» жизненные «батареи»...
Так, не останавливаясь, мы снова преспокойно продолжали своё маленькое путешествие, теперь уже покойно «плывя», повиснув в мягком, проникающем в каждую клеточку, убаюкивающем душу «тоннеле», с наслаждением наблюдая дивное перетекание друг через друга кем-то создаваемых, ослепительно красочных (наподобие Стеллиного) и очень разных «миров», которые то уплотнялись, то исчезали, оставляя за собой развевающиеся хвосты сверкающих дивными цветами радуг...
Неожиданно вся эта нежнейшая красота рассыпалась на сверкающие кусочки, и нам во всем своём великолепии открылся блистающий, умытый звёздной росой, грандиозный по своей красоте, мир...
У нас от неожиданности захватило дух...
– Ой, красоти-и-ще како-о-е!.. Ма-а-амочка моя!.. – выдохнула малышка.
У меня тоже от щемящего восторга перехватило дыхание и, вместо слов, вдруг захотелось плакать...
– А кто же здесь живёт?.. – Стелла дёрнула меня за руку. – Ну, как ты думаешь, кто здесь живёт?..
Я понятия не имела, кем могут быть счастливые обитатели подобного мира, но мне вдруг очень захотелось это узнать.
– Пошли! – решительно сказала я и потянула Стеллу за собой.
Нам открылся дивный пейзаж... Он был очень похож на земной и, в то же время, резко отличался. Вроде бы перед нами было настоящее изумрудно зелёное «земное» поле, поросшее сочной, очень высокой шелковистой травой, но в то же время я понимала, что это не земля, а что-то очень на неё похожее, но чересчур уж идеальное... ненастоящее. И на этом, слишком красивом, человеческими ступнями не тронутом, поле, будто красные капли крови, рассыпавшись по всей долине, насколько охватывал глаз, алели невиданные маки... Их огромные яркие чашечки тяжело колыхались, не выдерживая веса игриво садившихся на цветы, большущих, переливающихся хаосом сумасшедших красок, бриллиантовых бабочек... Странное фиолетовое небо полыхало дымкой золотистых облаков, время от времени освещаясь яркими лучами голубого солнца... Это был удивительно красивый, созданный чьей-то буйной фантазией и слепящий миллионами незнакомых оттенков, фантастический мир... А по этому миру шёл человек... Это была малюсенькая, хрупкая девочка, издали чем-то очень похожая на Стеллу. Мы буквально застыли, боясь нечаянно чем-то её спугнуть, но девочка, не обращая на нас никакого внимания, спокойно шла по зелёному полю, почти полностью скрывшись в сочной траве... а над её пушистой головкой клубился прозрачный, мерцающий звёздами, фиолетовый туман, создавая над ней дивный движущийся ореол. Её длинные, блестящие, фиолетовые волосы «вспыхивали» золотом, ласково перебираемые лёгким ветерком, который, играясь, время от времени шаловливо целовал её нежные, бледные щёчки. Малютка казалась очень необычной, и абсолютно спокойной...
– Заговорим? – тихо спросила Стелла.
В тот момент девочка почти поравнялась с нами и, как будто очнувшись от каких-то своих далёких грёз, удивлённо подняла на нас свои странные, очень большие и раскосые... фиолетовые глаза. Она была необыкновенно красива какой-то чужой, дикой, неземной красотой и выглядела очень одинокой...
– Здравствуй, девочка! Почему ты такая грустная идёшь? Тебе нужна какая-то помощь? – осторожно спросила Стелла.
Малютка отрицательно мотнула головкой:
– Нет, помощь нужна вам, – и продолжала внимательно рассматривать нас своими странными раскосыми глазами.
– Нам? – удивилась Стелла. – А в чём она нам нужна?..
Девочка раскрыла свои миниатюрные ладошки, а на них... золотистым пламенем сверкали два, изумительно ярких фиолетовых кристалла.
– Вот! – и неожиданно тронув кончиками пальчиков наши лбы, звонко засмеялась – кристаллы исчезли...
Это было очень похоже на то, как когда-то дарили мне «зелёный кристалл» мои «звёздные» чудо-друзья. Но то были они. А это была всего лишь малюсенькая девчушка... да ещё совсем не похожая на нас, на людей...
– Ну вот, теперь хорошо! – довольно сказала она и, больше не обращая на нас внимания, пошла дальше...
Мы ошалело смотрели ей в след и, не в состоянии ничего понять, продолжали стоять «столбом», переваривая случившееся. Стелла, как всегда очухавшись первой, закричала:
– Девочка, постой, что это? Что нам с этим делать?! Ну, подожди же!!!
Но маленький человечек, лишь, не оборачиваясь, помахал нам своей хрупкой ладошкой и преспокойно продолжал свой путь, очень скоро полностью исчезнув в море сочной зелёной, неземной травы... над которой теперь лишь светлым облачком развевался прозрачный фиолетовый туман...
– Ну и что это было? – как бы спрашивая саму себя, произнесла Стелла.
Ничего плохого я пока не чувствовала и, немного успокоившись после неожиданно свалившегося «подарка», сказала.
– Давай не будем пока об этом думать, а позже будет видно...
На этом и порешили.
Радостное зелёное поле куда-то исчезло, сменившись на этот раз совершенно безлюдной, холодно-ледяной пустыней, в которой, на единственном камне, сидел единственный там человек... Он был чем-то явно сильно расстроен, но, в то же время, выглядел очень тёплым и дружелюбным. Длинные седые волосы спадали волнистыми прядями на плечи, обрамляя серебристым ореолом измождённое годами лицо. Казалось, он не видел где был, не чувствовал на чём сидел, и вообще, не обращал никакого внимания на окружающую его реальность...
– Здравствуй, грустный человек! – приблизившись достаточно, чтобы начать разговор, тихо поздоровалась Стелла.
Человек поднял глаза – они оказались голубыми и чистыми, как земное небо.
– Что вам, маленькие? Что вы здесь потеряли?.. – отрешённо спросил «отшельник».
– Почему ты здесь один сидишь, и никого с тобой нет? – участливо спросила Стелла. – И место такое жуткое...
Было видно, что человек совсем не хотел общаться, но тёплый Стеллин голосок не оставлял ему никакого выхода – приходилось отвечать...
– Мне никто не нужен уже много, много лет. В этом нет никакого смысла, – прожурчал его грустный, ласковый голос.
– А что же тогда ты делаешь тут один? – не унималась малышка, и я испугалась, что мы покажемся ему слишком навязчивыми, и он просто попросит нас оставить его в покое.
Но у Стеллы был настоящий талант разговорить любого, даже самого молчаливого человека... Поэтому, забавно наклонив на бок свою милую рыжую головку, и, явно не собираясь сдаваться, она продолжала:
– А почему тебе не нужен никто? Разве такое бывает?
– Ещё как бывает, маленькая... – тяжко вздохнул человек. – Ещё как бывает... Я всю свою жизнь даром прожил – кто же мне теперь нужен?..
Тут я кое-что потихонечку начала понимать... И собравшись, осторожно спросила:
– Вам открылось всё, когда вы пришли сюда, так ведь?
Человек удивлённо вскинулся и, вперив в меня свой, теперь уже насквозь пронизывающий, взгляд, резко спросил:
– Что ты об этом знаешь, маленькая?.. Что ты можешь об этом знать?... – он ещё больше ссутулился, как будто тяжесть, навалившаяся на него, была неподъёмной. – Я всю жизнь бился о непонятное, всю жизнь искал ответ... и не нашёл. А когда пришёл сюда, всё оказалось так просто!.. Вот и ушла даром вся моя жизнь...
– Ну, тогда всё прекрасно, если ты уже всё узнал!.. А теперь можешь что-то другое снова искать – здесь тоже полно непонятного! – «успокоила» незнакомца обрадованная Стелла. – А как тебя зовут, грустный человек?
– Фабий, милая. А ты знаешь девочку, что тебе дала этот кристалл?
Мы со Стеллой от неожиданности дружно подпрыгнули и, теперь уже вместе, «мёртвой хваткой» вцепились в бедного Фабия...
– Ой, пожалуйста, расскажите нам кто она!!! – тут же запищала Стелла. – Нам обязательно нужно это знать! Ну, совсем, совсем обязательно! У нас такое случилось!!! Такое случилось!.. И мы теперь абсолютно не знаем, что с этим делать... – слова летели из её уст пулемётной очередью и невозможно было хоть на минуту её остановить, пока сама, полностью запыхавшись, не остановилась.
– Она не отсюда, – тихо сказал человек. – Она издалека...
Это абсолютно и полностью подтверждало мою сумасшедшую догадку, которая появилась у меня мельком и, сама себя испугавшись, сразу исчезла...
– Как – издалека? – не поняла малышка. – Дальше ведь нельзя? Мы ведь дальше не ходим?..
И тут Стеллины глаза начали понемножко округляться, и в них медленно, но уверенно стало появляться понимание...
– Ма-а-мочки, она что ли к нам прилете-е-ла?!.. А как же она прилетела?!.. И как же она одна совсем? Ой, она же одна!.. А как же теперь её найти?!
В Стеллином ошарашенном мозгу мысли путались и кипели, заслоняя друг друга... А я, совершенно ошалев, не могла поверить, что вот наконец-то произошло то, чего я так долго и с такой надеждой тайком ждала!.. А теперь вот, наконец-то найдя, я не смогла это дивное чудо удержать...
– Да не убивайся так, – спокойно обратился ко мне Фабий. – Они были здесь всегда... И всегда есть. Только увидеть надо...
– Как?!.. – будто два ошалевших филина, вытаращив на него глаза, дружно выдохнули мы. – Как – всегда есть?!..
– Ну, да, – спокойно ответил отшельник. – А её зовут Вэя. Только она не придёт второй раз – она никогда не появляется дважды... Так жаль! С ней было так интересно говорить...
– Ой, значит, вы общались?! – окончательно этим убитая, расстроено спросила я.
– Если ты когда-нибудь увидишь её, попроси вернуться ко мне, маленькая...
Я только кивнула, не в состоянии что-либо ответить. Мне хотелось рыдать навзрыд!.. Что вот, получила – и потеряла такую невероятную, неповторимую возможность!.. А теперь уже ничего не поделать и ничего не вернуть... И тут меня вдруг осенило!
– Подождите, а как же кристалл?.. Ведь она дала свой кристалл! Разве она не вернётся?..
– Не знаю, девонька... Я не могу тебе сказать.
– Вот видишь!.. – тут же радостно воскликнула Стелла. – А говоришь – всё знаешь! Зачем же тогда грустить? Я же говорила – здесь очень много непонятного! Вот и думай теперь!..
Она радостно подпрыгивала, но я чувствовала, что у неё в головке назойливо крутиться та же самая, как и у меня, единственная мысль...
– А ты, правда, не знаешь, как нам её найти? А может, ты знаешь, кто это знает?..
Фабий отрицательно покачал головой. Стелла поникла.
– Ну, что – пойдём? – я тихонько её подтолкнула, пытаясь показать, что уже пора.
Мне было одновременно радостно и очень грустно – на коротенькое мгновение я увидела настоящее звёздное существо – и не удержала... и не сумела даже поговорить. А у меня в груди ласково трепетал и покалывал её удивительный фиолетовый кристалл, с которым я совершенно не знала, что делать... и не представляла, как его открыть. Маленькая, удивительная девочка со странными фиолетовыми глазами, подарила нам чудесную мечту и, улыбаясь, ушла, оставив нам частичку своего мира, и веру в то, что там, далеко, за миллионами световых лет, всё-таки есть жизнь, и что может быть когда-то увижу её и я...
– А как ты думаешь, где она? – тихо спросила Стелла.
Видимо, удивительная «звёздная» малышка так же накрепко засела и у неё в сердечке, как и у меня, поселившись там навсегда... И я была почти что уверенна, что Стелла не теряла надежду когда-нибудь её найти.
– А хочешь, покажу что-то? – видя моё расстроенное лицо, тут же поменяла тему моя верная подружка.
И «вынесла» нас за пределы последнего «этажа»!.. Это очень ярко напомнило мне ту ночь, когда мои звёздные друзья приходили в последний раз – приходили прощаться... И вынесли меня за пределы земли, показывая что-то, что я бережно хранила в памяти, но пока ещё никак не могла понять...
Вот и теперь – мы парили в «нигде», в какой-то странной настоящей, ужасающей пустоте, которая не имела ничего общего с той тёплой и защищённой, нами так называемой, пустотой «этажей»... Огромный и бескрайний, дышащий вечностью и чуточку пугающий Космос простирал к нам свои объятия, как бы приглашая окунуться в ещё незнакомый, но так сильно всегда меня притягивавший, звёздный мир... Стелла поёжилась и побледнела. Видимо ей пока что было тяжеловато такую большую нагрузку переносить.
– Как же ты придумала такое? – в полном восторге от увиденного, удивлённо спросила я.
– О, это нечаянно, – вымученно улыбаясь, ответила девчушка. – Один раз я была очень взволнована, и скорее всего, мои слишком сильно бушевавшие эмоции вынесли меня прямо туда... Но бабушка сказала, что мне ещё туда нельзя, что пока рано ещё... А вот тебе, думаю, можно. Ты мне расскажешь, что там найдёшь? Обещаешь?
Я готова была расцеловать эту милую, добрую девочку за её открытое сердечко, которое готово было поделиться всем без остатка, только бы людям рядом с ней было хорошо...
Мы почувствовали себя очень уставшими и, так или иначе, мне уже пора была возвращаться, потому что я пока ещё не знала всего предела своих возможностей, и предпочитала возвращаться до того, как станет по-настоящему плохо.
Тем же вечером у меня сильно поднялась температура. Бабушка ходила кругами, что-то чувствуя, и я решила, что будет самое время честно ей всё рассказать...
Грудь у меня странно пульсировала, и я чувствовала, будто кто-то издалека пытается что-то мне «объяснить», но я уже почти что ничего не понимала, так как жар всё поднимался, и мама в панике решила вызывать скорую помощь, чтобы меня хоть как-то от всей этой непонятной температуры «защитить»... Вскоре у меня уже начался настоящий бред, и, испугав всех до смерти... я вдруг перестала «гореть». Температура так же непонятно исчезла, как и поднялась. В доме висело насторожённое ожидание, так как никто так и не понял, что же такое в очередной раз со мной стряслось. Расстроенная мама обвиняла бабушку, что она за мной недостаточно хорошо смотрела, а бабушка, как всегда, молчала, принимая любую вину на себя...
На следующее утро со мной снова всё было в полном порядке и домашние на какое-то время успокоились. Только бабушка не переставала внимательно за мной наблюдать, как будто чего-то ожидала.
Ну и, конечно же, как уже стало обычным, ей не пришлось слишком долго ожидать...

После весьма необычного «всплеска» температуры, которое произошло после возвращения домой с «этажей», несколько дней ничего особенного со мной не происходило. Я прекрасно себя чувствовала, если не считать того, что мысли о девочке с фиолетовыми глазами неотступно будоражили мой взвинченный мозг, цеплялся за каждую, даже абсурдную мысль, как бы и где бы я могла бы её снова найти... Множество раз возвращаясь на Ментал, я пыталась отыскать раннее нами виденный, но, казалось, теперь уже навсегда потерявшийся Вэйин мир – всё было тщётно... Девочка исчезла, и я понятия не имела, где её искать...
Прошла неделя. Во дворе уже ударили первые морозы. Выходя на улицу, от холодного воздуха пока ещё непривычно захватывало дыхание, а от ярко слепящего зимнего солнышка слезились глаза. Робко припорошив пушистыми хлопьями голые ветви деревьев, выпал первый снег. А по утрам, раскрашивая окна причудливыми узорами, шаловливо гулял, поблёскивая застывшими голубыми лужицами, весёлый Дедушка Мороз. Потихоньку начиналась зима...
Я сидела дома, прислонившись к тёплой печке (дом у нас в то время ещё отапливался печами) и спокойно наслаждалась чтением очередной «новинки», как вдруг почувствовала уже привычное покалывание в груди, в том же месте, где находился фиолетовый кристалл. Я подняла голову – прямо на меня серьёзно смотрели огромные, раскосые фиолетовые глаза... Она спокойно стояла посередине комнаты, такая же удивительно хрупкая и необычная, и протягивала мне в своей крошечной ладошке чудесный красный цветок. Первой моей панической мыслью было – быстрее закрыть дверь, чтобы не дай Бог, никто не вошёл!..
– Не надо, меня всё равно никто кроме тебя не видит, – спокойно сказала девчушка.
Её мысли звучали в моём мозгу очень непривычно, как будто кто-то не совсем правильно переводил чужую речь. Но, тем не менее, я её прекрасно понимала.
– Ты меня искала – зачем? – внимательно глядя мне в глаза, спросила Вэя.
Её взгляд был тоже очень необычным – как будто вместе со взглядом она одновременно передавала образы, которых я никогда не видела, и значения которых пока, к сожалению, ещё не понимала.
– А так? – улыбнувшись, спросила «звёздная» малышка.
У меня в голове что-то «вспыхнуло»... и открылось умопомрачительное видение совершенно чужого, но необыкновенно красивого мира... Видимо того, в котором она когда-то жила. Этот мир был чем-то похож на уже нами виденный (который она себе создавала на «этажах»), и всё же, чем-то чуточку отличался, как если бы там я смотрела на рисованную картину, а сейчас вдруг увидела эту картину наяву...
Над изумрудно-зелёной, очень «сочной» землёй, освещая всё вокруг непривычным голубоватым светом, весело поднималось потрясающе красивое и яркое, фиолетово-голубое солнце... Это наступало чужое, видимо инопланетное, утро... Вся буйно растущая здесь зелень, от падающих на неё солнечных лучей, сверкала золотисто-фиолетовыми бриллиантами «местной» утренней росы, и, счастливо ими умываясь, готовилась к наступающему новому чудесному дню... Всё вокруг благоухало невероятно богатыми красками, слишком яркими для наших, привыкших ко всему «земному», глаз. Вдали, по покрытому золотистой дымкой небу клубились почти «плотные», нежно-розовые кудрявистые облака, похожие на красивые розовые подушки. Неожиданно, с противоположной стороны небо ярко вспыхнуло золотым.... Я обернулась, и от удивления застыла – с другой стороны царственно поднималось невероятно огромное, золотисто-розовое, второе солнце!.. Оно было намного больше первого, и казалось, было больше самой планеты... Но его лучи, в отличие от первого, почему-то светили несравнимо мягче и ласковее, напоминая тёплое «пушистое» объятие... Казалось, это огромное доброе светило, уже устало от каждодневных забот, но всё ещё по привычке отдавало этой невероятно красивой планете своё последнее тепло и, уже «собираясь на покой», с удовольствием уступало место молодому, «кусачему» солнцу, которое ещё только-только начинало своё небесное путешествие и светило яро и весело, не боясь расплескать свой молодой жар, щедро заливая светом всё вокруг.
Удивлённо оглядываясь по сторонам, я вдруг заметила причудливое явление – у растений появилась вторая тень... И она почему-то очень резко контрастировала с освещённой частью – как будто светотень была нарисована яркими, кричащими цветами, резко противоположными друг другу. В теневой части воздух мерцал яркими миниатюрными звёздочками, вспыхивающими от малейшего движения. Это было сумасшедше красиво... и необыкновенно интересно. Пробудившийся волшебный мир звучал тысячами незнакомых голосов, будто радостно оповещая о своём счастливом пробуждении всю вселенную. Я очень сильно, почти наяву, почувствовала, насколько невероятно чистым был здесь воздух! Он благоухал, наполненный удивительно приятными, незнакомыми запахами, которые чем-то неуловимо напоминали запахи роз, если бы их было здесь тысяча разных сортов одновременно. Повсюду, сколько охватывал глаз, алели те же самые ярко-красные, огромные «маки»... И тут только я вспомнила, что Вэя принесла мне такой же цветок! Я протянула к ней руку – цветок плавно перетёк с её хрупкой ладошки на мою ладонь, и вдруг, в моей груди что-то сильно «щёлкнуло»... Я с удивлением увидела, как миллионами невиданных фантастических оттенков на моей груди раскрылся и засверкал изумительный кристалл... Он всё время пульсировал и менялся, как бы показывая, каким ещё он может быть. Я застыла в шоке, полностью загипнотизированная открывшимся зрелищем, и не могла отвести глаз от всё время по-новому открывающейся красоты...
– Ну вот, – довольно произнесла Вэя, – теперь ты сможешь это смотреть когда захочешь!
– А почему этот кристалл у меня на груди, если ты поставила его в лоб? – наконец-то я решилась задать мучивший меня несколько дней вопрос.
Девочка очень удивилась, и чуть подумав, ответила:
– Я не знаю почему ты спрашиваешь, тебе ведь известен ответ. Но, если тебе хочется услышать его от меня – пожалуйста: я тебе просто дала его через твой мозг, но открыть его надо там, где должно быть его настоящее место.
– А откуда же мне было знать? – удивилась я.
Фиолетовые глаза очень внимательно несколько секунд меня изучали, а потом прозвучал неожиданный ответ:
– Я так и думала – ты ещё спишь... Но я не могу тебя разбудить – тебя разбудят другие. И это будет не сейчас.
– А когда? И кто будут эти – другие?..
– Твои друзья... Но ты не знаешь их сейчас.
– А как же я буду знать, что они друзья, и что это именно они? – озадаченно спросила я.
– Ты вспомнишь, – улыбнулась Вэя.
– Вспомню?! Как же я могу вспомнить то, чего ещё нет?..– ошарашено уставилась на неё я.
– Оно есть, только не здесь.
У неё была очень тёплая улыбка, которая её необыкновенно красила. Казалось, будто майское солнышко выглянуло из-за тучки и осветило всё вокруг.
– А ты здесь совсем одна, на Земле? – никак не могла поверить я.
– Конечно же – нет. Нас много, только разных. И мы живём здесь очень давно, если ты это хотела спросить.
– А что вы здесь делаете? И почему вы сюда пришли? – не могла остановиться я.
– Мы помогаем, когда это нужно. А откуда пришли – я не помню, я там не была. Только смотрела, как ты сейчас... Это мой дом.
Девчушка вдруг стала очень печальной. И мне захотелось хоть как-то ей помочь, но, к моему большому сожалению, пока это было ещё не в моих маленьких силах...
– Тебе очень хочется домой, правда же? – осторожно спросила я.
Вэя кивнула. Вдруг её хрупкая фигурка ярко вспыхнула... и я осталась одна – «звёздная» девочка исчезла. Это было очень и очень нечестно!.. Она не могла так просто взять и уйти!!! Такого никак не должно было произойти!.. Во мне бушевала самая настоящая обида ребёнка, у которого вдруг отняли самую любимую игрушку... Но Вэя не была игрушкой, и, если честно, то я должна была быть ей благодарна уже за то, что она вообще ко мне пришла. Но в моей «исстрадавшейся» душе в тот момент крушил оставшиеся крупицы логики настоящий «эмоциональный шторм», а в голове царил полный сумбур... Поэтому ни о каком «логическом» мышлении в данный момент речи идти не могло, и я, «убитая горем» своей страшной потери, полностью «окунулась» в океан «чёрного отчаяния», думая, что моя «звёздная» гостья больше уже никогда ко мне не вернётся... Мне о скольком ещё хотелось её спросить! А она так неожиданно взяла и исчезла... И тут вдруг мне стало очень стыдно... Если бы все желающие спрашивали её столько же, сколько хотела спросить я, у неё, чего доброго, не оставалось бы время жить!.. Эта мысль как-то сразу меня успокоила. Надо было просто с благодарностью принимать всё то чудесное, что она успела мне показать (даже если я ещё и не всё поняла), а не роптать на судьбу за недостаточность желаемого «готовенького», вместо того, чтобы просто пошевелить своими обленившимися «извилинами» и самой найти ответы на мучившие меня вопросы. Я вспомнила бабушку Стеллы и подумала, что она была абсолютно права, говоря о вреде получения чего-то даром, потому что ничего не может быть хуже, чем привыкший всё время только брать человек. К тому же, сколько бы он ни брал, он никогда не получит радости того, что он сам чего то достиг, и никогда не испытает чувства неповторимого удовлетворения оттого, что сам что-либо создал.
Я ещё долго сидела одна, медленно «пережёвывая» данную мне пищу для размышлений, с благодарностью думая об удивительной фиолетовоглазой «звёздной» девчушке. И улыбалась, зная, что теперь уже точно ни за что не остановлюсь, пока не узнаю, что же это за друзья, которых я не знаю, и от какого такого сна они должны меня разбудить... Тогда я не могла ещё даже представить, что, как бы я не старалась, и как бы упорно не пробовала, это произойдёт только лишь через много, много лет, и меня правда разбудят мои «друзья»... Только это будет совсем не то, о чём я могла когда-либо даже предположить...
Но тогда всё казалось мне по-детски возможным, и я со всем своим не сгорающим пылом и «железным» упорством решила пробовать...
Как бы мне ни хотелось прислушаться к разумному голосу логики, мой непослушный мозг верил, что, несмотря на то, что Вэя видимо совершенно точно знала, о чём говорила, я всё же добьюсь своего, и найду раньше, чем мне было обещано, тех людей (или существ), которые должны были мне помочь избавиться от какой-то там моей непонятной «медвежьей спячки». Сперва я решила опять попробовать выйти за пределы Земли, и посмотреть, кто там ко мне придёт... Ничего глупее, естественно, невозможно было придумать, но так как я упорно верила, что чего-то всё-таки добьюсь – приходилось снова с головой окунаться в новые, возможно даже очень опасные «эксперименты»...
Моя добрая Стелла в то время почему-то «гулять» почти перестала, и, непонятно почему, «хандрила» в своём красочном мире, не желая открыть мне настоящую причину своей грусти. Но мне всё-таки как-то удалось уговорить её на этот раз пойти со мной «прогуляться», заинтересовав опасностью планируемого мною приключения, и ещё тем, что одна я всё же ещё чуточку боялась пробовать такие, «далеко идущие», эксперименты.
Я предупредила бабушку, что иду пробовать что-то «очень серьёзное», на что она лишь спокойно кивнула головой и пожелала удачи (!)... Конечно же, это меня «до косточек» возмутило, но решив не показывать ей своей обиды, и надувшись, как рождественский индюк, я поклялась себе, что, чего бы мне это не стоило, а сегодня что-то да произойдёт!... Ну и конечно же – оно произошло... только не совсем то, чего я ожидала.
Стелла уже ждала меня, готовая на «самые страшные подвиги», и мы, дружно и собранно устремились «за предел»...
На этот раз у меня получилось намного проще, может быть потому, что это был уже не первый раз, а может ещё и потому, что был «открыт» тот же самый фиолетовый кристалл... Меня пулей вынесло за предел ментального уровня Земли, и вот тут-то я поняла, что чуточку перестаралась... Стелла, по общему договору, ждала на «рубеже», чтобы меня подстраховать, если увидит, что что-то пошло не так... Но «не так» пошло уже с самого начала, и там, где я в данный момент находилась, она, к моему великому сожалению, уже не могла меня достать.
Вокруг холодом ночи дышал чёрный, зловещий космос, о котором я мечтала столько лет, и который пугал теперь своей дикой, неповторимой тишиной... Я была совсем одна, без надёжной защиты своих «звёздных друзей», и без тёплой поддержки своей верной подружки Стеллы... И, несмотря на то, что я видела всё это уже не в первый раз, я вдруг почувствовала себя совсем маленькой и одинокой в этом незнакомом, окружающем меня мире далёких звёзд, которые здесь выглядели совсем не такими же дружелюбными и знакомыми, как с Земли, и меня понемногу стала предательски охватывать подленькая, трусливо пищащая от неприкрытого ужаса, паника... Но так как человечком я всё ещё была весьма и весьма упёртым, то решила, что нечего раскисать, и начала осматриваться, куда же это всё-таки меня занесло...
Я висела в чёрной, почти физически ощутимой пустоте, а вокруг лишь иногда мелькали какие-то «падающие звёзды», оставляя на миг ослепительные хвосты. И тут же, вроде бы, совсем рядом, мерцала голубым сиянием такая родная и знакомая Земля. Но она, к моему великому сожалению, только казалась близкой, а на самом деле была очень и очень далеко... И мне вдруг дико захотелось обратно!!!.. Уже не хотелось больше «геройски преодолевать» незнакомые препятствия, а просто очень захотелось вернуться домой, где всё было таким родным и привычным (к тёплым бабушкиным пирогам и любимым книгам!), а не висеть замороженной в каком то чёрном, холодном «безмирье», не зная, как из всего этого выбраться, да притом, желательно без каких-либо «ужасающих и непоправимых» последствий... Я попробовала представить единственное, что первое пришло в голову – фиолетовоглазую девочку Вэю. Почему-то не срабатывало – она не появлялась. Тогда попыталась развернуть её кристалл... И тут же, всё вокруг засверкало, засияло и закружилось в бешеном водовороте каких-то невиданных материй, я почувствовала будто меня резко, как большим пылесосом, куда-то втянуло, и тут же передо мной «развернулся» во всей красе уже знакомый, загадочный и прекрасный Вэйин мир.... Как я слишком поздно поняла – ключом в который и являлся мой открытый фиолетовый кристалл...
Я не знала, как далеко был этот незнакомый мир... Был ли он на этот раз реальным? И уж совершенно не знала, как из него вернуться домой... И не было никого вокруг, у кого я могла бы хоть что-либо спросить...
Передо мной простиралась дивная изумрудная долина, залитая очень ярким, золотисто-фиолетовым светом. По чужому розоватому небу, искрясь и сверкая, медленно плыли золотистые, облака, почти закрывая одно из солнц. Вдалеке виднелись очень высокие, остроконечные, блестящие тяжёлым золотом, чужие горы... А прямо у моих ног, почти по-земному, журчал маленький, весёлый ручеек, только вода в нём была совсем не земная – «густая» и фиолетовая, и ни чуточки не прозрачная... Я осторожно окунула руку – ощущение было потрясающим и очень неожиданным – будто коснулась мягкого плюшевого мишки... Тёплое и приятное, но уж никак не «свежее и влажное», как мы привыкли ощущать на Земле. Я даже усомнилась, было ли это тем, что на Земле называлось – «вода»?..
Дальше «плюшевый» ручеек убегал прямо в зелёный туннель, который образовывали, сплетаясь между собой, «пушистые» и прозрачные, серебристо-зелёные «лианы», тысячами висевшие над фиолетовой «водой». Они «вязали» над ней причудливый рисунок, который украшали малюсенькие «звёздочки» белых, сильно пахнувших, невиданных цветов.
Да, этот мир был необычайно красив... Но в тот момент я бы многое отдала, чтобы оказаться в своём, может и не таком красивом, но за то таком знакомом и родном, земном мире!.. Мне впервые было так страшно, и я не боялась себе честно это признать... Я была совершенно одна, и некому было дружески посоветовать, что же делать дальше. Поэтому, не имея другого выбора, и как-то собрав всю свою «дрожавшую» волю в кулак, я решилась двинуться куда-нибудь дальше, чтобы только не стоять на месте и не ждать, когда что-то жуткое (хотя и в таком красивом мире!) произойдёт.
– Как ты сюда попала? – послышался, в моём измученном страхом мозгу, ласковый голосок.
Я резко обернулась... и опять столкнулась с прекрасными фиолетовыми глазами – позади меня стояла Вэя...
– Ой, неужели это ты?!!.. – от неожиданного счастья, чуть ли не завизжала я.
– Я видела, что ты развернула кристалл, я пришла помочь, – совершенно спокойно ответила девочка.
Только её большие глаза опять очень внимательно всматривались в моё перепуганное лицо, и в них теплилось глубокое, «взрослое» понимание.
– Ты должна верить мне, – тихо прошептала «звёздная» девочка.
И мне очень захотелось ей сказать, что, конечно же – я верю!.. И что это просто мой дурной характер, который всю жизнь заставляет меня «биться головой об стенку», и этими же, собственноручно набитыми шишками, постигать окружающий мир... Но Вэя видимо всё прекрасно поняла, и, улыбнувшись своей удивительной улыбкой, приветливо сказала:
– Хочешь, покажу тебе свой мир, раз ты уже здесь?..
Я только радостно закивала головой, уже снова полностью воспрянув духом и готовая на любые «подвиги», только лишь потому, что я уже была не одна, и этого было достаточно, чтобы всё плохое мгновенно забылось и мир опять казался увлекательным и прекрасным.
– Но ты ведь говорила, что никогда здесь не была? – расхрабрившись, спросила я.
– А я и сейчас не здесь, – спокойно ответила девочка. – С тобой моя сущность, но моё тело никогда не жило там. Я никогда не знала свой настоящий дом... – её огромные глаза наполнились глубокой, совсем не детской печалью.
– А можно тебя спросить – сколько тебе лет?.. Конечно, если не хочешь – не отвечай, – чуть смутившись, спросила я.
– По земному исчислению, наверное это будет около двух миллионов лет, – задумчиво ответила «малышка».
У меня от этого ответа ноги почему-то вдруг стали абсолютно ватными... Этого просто не могло быть!.. Никакое существо не в состоянии жить так долго! Или, смотря какое существо?..
– А почему же тогда ты выглядишь такой маленькой?! У нас такими бывают только дети... Но ты это знаешь, конечно же.
– Такой я себя помню. И чувствую – это правильно. Значит так и должно быть. У нас живут очень долго. Я, наверное, и есть маленькая...
У меня от всех этих новостей закружилась голова... Но Вея, как обычно, была удивительно спокойна, и это придало мне сил спрашивать дальше.
– А кто же у вас зовётся взрослым?.. Если такие есть, конечно же.
– Ну, разумеется! – искренне рассмеялась девочка. – Хочешь увидеть?
Я только кивнула, так как у меня вдруг с перепугу полностью перехватило горло, и куда-то потерялся мои «трепыхавшийся» разговорный дар... Я прекрасно понимала, что вот прямо сейчас увижу настоящее «звёздное» существо!.. И, несмотря на то, что, сколько я себя помнила, я всю свою сознательную жизнь этого ждала, теперь вдруг вся моя храбрость почему-то быстренько «ушла в пятки»...
Вея махнула ладошкой – местность изменилась. Вместо золотых гор и ручья, мы оказались в дивном, движущемся, прозрачном «городе» (во всяком случае, это было похоже на город). А прямо к нам, по широкой, мокро-блестящей серебром «дороге», медленно шёл потрясающий человек... Это был высокий гордый старец, которого нельзя было по-другому назвать, кроме как – величественный!.. Всё в нём было каким-то очень правильным и мудрым – и чистые, как хрусталь, мысли (которые я почему-то очень чётко слышала); и длинные, покрывающие его мерцающим плащом, серебристые волосы; и те же, удивительно добрые, огромные фиолетовые «Вэины» глаза... И на его высоком лбу сиявшая, дивно сверкающая золотом, бриллиантовая «звезда».
– Покоя тебе, Отец, – коснувшись пальчиками своего лба, тихо произнесла Вея.
– И тебе, ушедшая, – печально ответил старец.
От него веяло бесконечным добром и лаской. И мне вдруг очень захотелось, как маленькому ребёнку, уткнуться ему в колени и, спрятаться от всего хотя бы на несколько секунд, вдыхая исходящий от него глубокий покой, и не думать о том, что мне страшно... что я не знаю, где мой дом... и, что я вообще не знаю – где я, и что со мной в данный момент по-настоящему происходит...
– Кто ты, создание?.. – мысленно услышала я его ласковый голос.
– Я человек, – ответила я. – Простите, что потревожила ваш покой. Меня зовут Светлана.
Старец тепло и внимательно смотрел на меня своими мудрыми глазами, и в них почему-то светилось одобрение.
– Ты хотела увидеть Мудрого – ты его видишь, – тихо произнесла Вея. – Ты хочешь что-то спросить?
– Скажите пожалуйста, в вашем чудесном мире существует зло? – хотя и стыдясь своего вопроса, всё же решилась спросить я.
– Что ты называешь «злом», Человек-Светлана? – спросил мудрец.
– Ложь, убийство, предательство... Разве нет у вас таких слов?..
– Это было давно... уже никто не помнит. Только я. Но мы знаем, что это было. Это заложено в нашу «древнюю память», чтобы никогда не забыть. Ты пришла оттуда, где живёт зло?
Я грустно кивнула. Мне было очень обидно за свою родную Землю, и за то, что жизнь на ней была так дико несовершенна, что заставляла спрашивать подобные вопросы... Но, в то же время, мне очень хотелось, чтобы Зло ушло из нашего Дома навсегда, потому что я этот дом всем своим сердцем любила, и очень часто мечтала о том, что когда-нибудь всё-таки придёт такой чудесный день, когда:
человек будет с радостью улыбаться, зная, что люди могут принести ему только добро...
когда одинокой девушке не страшно будет вечером проходить самую тёмную улицу, не боясь, что кто-то её обидит...
когда можно будет с радостью открыть своё сердце, не боясь, что предаст самый лучший друг...
когда можно будет оставить что-то очень дорогое прямо на улице, не боясь, что стоит тебе отвернуться – и это сразу же украдут...
И я искренне, всем сердцем верила, что где-то и вправду существует такой чудесный мир, где нет зла и страха, а есть простая радость жизни и красоты... Именно поэтому, следуя своей наивной мечте, я и пользовалась малейшей возможностью, чтобы хоть что-то узнать о том, как же возможно уничтожить это же самое, такое живучее и такое неистребимое, наше земное Зло... И ещё – чтобы уже никогда не было стыдно кому-то где-то сказать, что я – Человек...
Конечно же, это были наивные детские мечты... Но ведь и я тогда была ещё всего лишь ребёнком.
– Меня зовут Атис, Человек-Светлана. Я живу здесь с самого начала, я видел Зло... Много зла...
– А как же вы от него избавились, мудрый Атис?! Вам кто-то помог?.. – с надеждой спросила я. – Можете ли вы помочь нам?.. Дать хотя бы совет?
– Мы нашли причину... И убили её. Но ваше зло неподвластно нам. Оно другое... Так же, как другие и вы. И не всегда чужое добро может оказаться добром для вас. Вы должны найти сами свою причину. И уничтожить её, – он мягко положил руку мне на голову и в меня заструился чудесный покой... – Прощай, Человек-Светлана... Ты найдёшь ответ на свой вопрос. Покоя тебе...
Я стояла глубоко задумавшись, и не обратила внимания, что реальность меня окружавшая, уже давно изменилась, и вместо странного, прозрачного города, мы теперь «плыли» по плотной фиолетовой «воде» на каком-то необычном, плоском и прозрачном приспособлении, у которого не было ни ручек, ни вёсел – вообще ничего, как если бы мы стояли на большом, тонком, движущемся прозрачном стекле. Хотя никакого движения или качки совершенно не чувствовалось. Оно скользило по поверхности на удивление плавно и спокойно, заставляя забыть, что двигалось вообще...
– Что это?.. Куда мы плывём? – удивлённо спросила я.
– Забрать твою маленькую подружку, – спокойно ответила Вэя.
– Но – как?!. Она ведь не сможет?..
– Сможет. У неё такой же кристалл, как у тебя, – был ответ. – Мы её встретим у «моста», – и ничего более не объяснив, она вскоре остановила нашу странную «лодку».
Теперь мы уже находились у подножья какой-то блестящей «отполированной» чёрной, как ночь, стены, которая резко отличалась от всего светлого и сверкающего вокруг, и казалась искусственно созданной и чужеродной. Неожиданно стена «расступилась», как будто в том месте состояла из плотного тумана, и в золотистом «коконе» появилась... Стелла. Свеженькая и здоровенькая, будто только что вышла на приятную прогулку... И, конечно же – дико довольная происходящим... Увидев меня, её милая мордашка счастливо засияла и по-привычке она сразу же затараторила:
– А ты тоже здесь?!... Ой, как хорошо!!! А я так волновалась!.. Так волновалась!.. Я думала, с тобой обязательно что-то случилось. А как же ты сюда попала?.. – ошарашено уставилась на меня малышка.
– Думаю так же, как и ты, – улыбнулась я.
– А я, как увидела, что тебя унесло, сразу попробовала тебя догнать! Но я пробовала, пробовала и ничего не получалось... пока вот не пришла она. – Стелла показала ручкой на Вэю. – Я тебе очень за это благодарна, девочка Вэя! – по своей забавной привычке обращаться сразу к двоим, мило поблагодарила она.
– Этой «девочке» два миллиона лет... – прошептала своей подружке на ушко я.
Стеллины глаза округлились от неожиданности, а сама она так и осталась стоять в тихом столбняке, медленно переваривая ошеломляющую новость...
– Ка-а-ак – два миллиона?.. А что же она такая маленькая?.. – выдохнула обалдевшая Стелла.
– Да вот она говорит, что у них долго живут... Может и твоя сущность оттуда же? – пошутила я. Но Стелле моя шутка, видимо, совсем не понравилась, потому, что она тут же возмутилась:
– Как же ты можешь?!.. Я ведь такая же, как ты! Я же совсем не «фиолетовая»!..
Мне стало смешно, и чуточку совестно – малышка была настоящим патриотом...
Как только Стелла здесь появилась, я сразу же почувствовала себя счастливой и сильной. Видимо наши общие, иногда опасные, «этажные прогулки» положительно сказывались на моём настроении, и это сразу же ставило всё на свои места.
Стелла в восторге озиралась по сторонам, и было видно, что ей не терпится завалить нашего «гида» тысячей вопросов. Но малышка геройски сдерживалась, стараясь казаться более серьёзной и взрослой, чем она на самом деле была...
– Скажи пожалуйста, девочка Вэя, а куда нам можно пойти? – очень вежливо спросила Стелла. По всей видимости, она так и не смогла «уложить» в своей головке мысль о том, что Вэя может быть такой «старой»...
– Куда желаете, раз уж вы здесь, – спокойно ответила «звёздная» девочка.
Мы огляделись вокруг – нас тянуло во все стороны сразу!.. Было невероятно интересно и хотелось посмотреть всё, но мы прекрасно понимали, что не можем находиться здесь вечно. Поэтому, видя, как Стелла ёрзает на месте от нетерпения, я предложила ей выбирать, куда бы нам пойти.
– Ой, пожалуйста, а можно нам посмотреть, какая у вас здесь «живность»? – неожиданно для меня, спросила Стелла.
Конечно же, я бы хотела посмотреть что-то другое, но деваться было некуда – сама предложила ей выбирать...
Мы очутились в подобии очень яркого, бушующего красками леса. Это было совершенно потрясающе!.. Но я вдруг почему-то подумала, что долго я в таком лесу оставаться не пожелала бы... Он был, опять же, слишком красивым и ярким, немного давящим, совсем не таким, как наш успокаивающий и свежий, зелёный и светлый земной лес.
Наверное, это правда, что каждый должен находиться там, чему он по-настоящему принадлежит. И я тут же подумала о нашей милой «звёздной» малышке... Как же ей должно было не хватать своего дома и своей родной и знакомой среды!.. Только теперь я смогла хотя бы чуточку понять, как одиноко ей должно было быть на нашей несовершенной и временами опасной Земле...
– Скажи пожалуйста, Вэя, а почему Атис назвал тебя ушедшей? – наконец-то спросила назойливо кружившейся в голове вопрос я.
– О, это потому, что когда-то очень давно, моя семья добровольно ушла помогать другим существам, которым нужна была наша помощь. Это у нас происходит часто. А ушедшие уже не возвращаются в свой дом никогда... Это право свободного выбора, поэтому они знают, на что идут. Вот потому Атис меня и пожалел...
– А кто же уходит, если нельзя вернуться обратно? – удивилась Стелла.
– Очень многие... Иногда даже больше чем нужно, – погрустнела Вэя. – Однажды наши «мудрые» даже испугались, что у нас недостаточно останется виилисов, чтобы нормально обживать нашу планету...
– А что такое – виилис? – заинтересовалась Стелла.
– Это мы. Так же, как вы – люди, мы – виилисы. А наша планета зовётся – Виилис. – ответила Вэя.
И тут только я вдруг поняла, что мы почему-то даже не додумались спросить об этом раньше!.. А ведь это первое, о чём мы должны были спросить!
– А вы менялись, или были такими всегда? – опять спросила я.
– Менялись, но только внутри, если ты это имела в виду, – ответила Вэя.
Над нашими головами пролетела огромная, сумасшедше яркая, разноцветная птица... На её голове сверкала корона из блестящих оранжевых «перьев», а крылья были длинные и пушистые, как будто она носила на себе разноцветное облако. Птица села на камень и очень серьёзно уставилась в нашу сторону...
– А что это она нас так внимательно рассматривает? – поёжившись, спросила Стелла, и мне показалось, что у неё в голове сидел другой вопрос – «обедала ли уже эта «птичка» сегодня?»...
Птица осторожно прыгнула ближе. Стелла пискнула и отскочила. Птица сделала ещё шаг... Она была раза в три крупнее Стеллы, но не казалась агрессивной, а скорее уж любопытной.
– Я что, ей понравилась, что ли? – надула губки Стелла. – Почему она не идёт к вам? Что она от меня хочет?..
Было смешно наблюдать, как малышка еле сдерживается, чтобы не пуститься пулей отсюда подальше. Видимо красивая птица не вызывала у неё особых симпатий...
Вдруг птица развернула крылья и от них пошло слепящее сияние. Медленно-медленно над крыльями начал клубиться туман, похожий на тот, который развевался над Вэйей, когда мы увидели её первый раз. Туман всё больше клубился и сгущался, становясь похожим на плотный занавес, а из этого занавеса на нас смотрели огромные, почти человеческие глаза...
– Ой, она что – в кого-то превращается?!.. – взвизгнула Стелла. – Смотрите, смотрите!..
Смотреть и правда было на что, так как «птица» вдруг стала «деформироваться», превращаясь то ли в зверя, с человеческими глазами, то ли в человека, со звериным телом...
– Что-о это? – удивлённо выпучила свои карие глазки моя подружка. – Что это с ней происходит?..
А «птица» уже выскользнула из своих крыльев, и перед нами стояло очень необычное существо. Оно было похоже на полуптицу-получеловека, с крупным клювом и треугольным человеческим лицом, очень гибким, как у гепарда, телом и хищными, дикими движениями... Она была очень красивой и, в то же время, очень страшной.
– Это Миард. – представила существо Вэя. – Если хотите, он покажет вам «живность», как вы говорите.
У существа, по имени Миард, снова начали появляться сказочные крылья. И он ими приглашающе махнул в нашу сторону.
– А почему именно он? Разве ты очень занята, «звёздная» Вэя?
У Стеллы было очень несчастное лицо, потому что она явно боялась это странное «красивое страшилище», но признаться в этом ей, по-видимому, не хватало духу. Думаю, она скорее бы пошла с ним, чем смогла бы признаться, что ей было просто-напросто страшно... Вэя, явно прочитав Стеллины мысли, тут же успокоила:
– Он очень ласковый и добрый, он понравится вам. Вы ведь хотели посмотреть живое, а именно он и знает это лучше всех.
Миард осторожно приблизился, как будто чувствуя, что Стелла его боится... А мне на этот раз почему-то совершенно не было страшно, скорее наоборот – он меня дико заинтересовал.
Он подошёл в плотную к Стелле, в тот момент уже почти пищавшей внутри от ужаса, и осторожно коснулся её щеки своим мягким, пушистым крылом... Над рыжей Стеллиной головкой заклубился фиолетовый туман.
– Ой, смотри – у меня так же, как у Вэйи!.. – восторженно воскликнула удивлённая малышка. – А как же это получилось?.. О-о-ой, как красиво!.. – это уже относилось к появившейся перед нашим взором новой местности с совершенно невероятными животными.
Мы стояли на холмистом берегу широкой, зеркальной реки, вода в которой была странно «застывшей» и, казалось, по ней можно было спокойно ходить – она совершенно не двигалась. Над речной поверхностью, как нежный прозрачный дымок, клубился искрящийся туман.
Как я наконец-то догадалась, этот «туман, который мы здесь видели повсюду, каким-то образом усиливал любые действия живущих здесь существ: открывал для них яркость видения, служил надёжным средством телепортации, вообще – помогал во всём, чем бы в тот момент эти существа не занимались. И думаю, что использовался для чего-то ещё, намного, намного большего, чего мы пока ещё не могли понять...
Река извивалась красивой широкой «змеёй» и, плавно уходя в даль, пропадала где-то между сочно-зелёными холмами. А по обоим её берегам гуляли, лежали и летали удивительные звери... Это было настолько красиво, что мы буквально застыли, поражённые этим потрясающим зрелищем...
Животные были очень похожи на невиданных царственных драконов, очень ярких и гордых, как будто знающих, насколько они были красивыми... Их длиннющие, изогнутые шеи сверкали оранжевым золотом, а на головах красными зубцами алели шипастые короны. Царские звери двигались медленно и величественно, при каждом движении блистая своими чешуйчатыми, перламутрово-голубыми телами, которые буквально вспыхивали пламенем, попадая под золотисто-голубые солнечные лучи.
– Красоти-и-и-ще!!! – в восторге еле выдохнула Стелла. – А они очень опасные?
– Здесь не живут опасные, у нас их уже давно нет. Я уже не помню, как давно... – прозвучал ответ, и тут только мы заметили, что Вэйи с нами нет, а обращается к нам Миард...
Стелла испуганно огляделась, видимо не чувствуя себя слишком комфортно с нашим новым знакомым...
– Значит опасности у вас вообще нет? – удивилась я.
– Только внешняя, – прозвучал ответ. – Если нападут.
– А такое тоже бывает?
– Последний раз это было ещё до меня, – серьёзно ответил Миард.
Его голос звучал у нас в мозгу мягко и глубоко, как бархат, и было очень непривычно думать, что это общается с нами на нашем же «языке» такое странное получеловеческое существо... Но мы наверное уже слишком привыкли к разным-преразным чудесам, потому что уже через минуту свободно с ним общались, полностью забыв, что это не человек.
– И что – у вас никогда не бывает никаких-никаких неприятностей?!. – недоверчиво покачала головкой малышка. – Но тогда вам ведь совсем не интересно здесь жить!..
В ней говорила настоящая, неугасающая Земная «тяга к приключениям». И я её прекрасно понимала. Но вот Миарду, думаю, было бы очень сложно это объяснить...
– Почему – не интересно? – удивился наш «проводник», и вдруг, сам себя прервав, показал в верх. – Смотрите – Савии!!!
Мы взглянули на верх и остолбенели.... В светло-розовом небе плавно парили сказочные существа!.. Они были совершенно прозрачны и, как и всё остальное на этой планете, невероятно красочны. Казалось, что по небу летели дивные, сверкающие цветы, только были они невероятно большими... И у каждого из них было другое, фантастически красивое, неземное лицо.
– О-ой.... Смотри-и-те... Ох, диво како-о-е... – почему-то шёпотом произнесла, совершенно ошалевшая Стелла.
По-моему, я никогда не видела её настолько потрясённой. Но удивиться и правда было чему... Ни в какой, даже самой буйной фантазии, невозможно было представить таких существ!.. Они были настолько воздушными, что казалось, их тела были сотканы из блистающего тумана... Огромные крылья-лепестки плавно колыхались, распыляя за собой сверкающую золотую пыль... Миард что-то странно «свистнул», и сказочные существа вдруг начали плавно спускаться, образуя над нами сплошной, вспыхивающий всеми цветами их сумасшедшей радуги, огромный «зонт»... Это было так красиво, что захватывало дух!..
Первой к нам «приземлилась» перламутрово-голубая, розовокрылая Савия, которая сложив свои сверкающие крылья-лепестки в «букет», начала с огромным любопытством, но безо всякой боязни, нас разглядывать... Невозможно было спокойно смотреть на её причудливую красоту, которая притягивала, как магнит и хотелось любоваться ею без конца...
– Не смотрите долго – Савии завораживают. Вам не захочется отсюда уходить. Их красота опасна, если не хотите себя потерять, – тихо сказал Миард.
– А как же ты говорил, что здесь ничего опасного нет? Значит это не правда? – тут же возмутилась Стелла.
– Но это же не та опасность, которую нужно бояться или с которой нужно воевать. Я думал вы именно это имели в виду, когда спросили, – огорчился Миард.
– Да ладно! У нас, видимо, о многом понятия будут разными. Это нормально, правда ведь? – «благородно» успокоила его малышка. – А можно с ними поговорить?
– Говорите, если сможете услышать. – Миард повернулся к спустившейся к нам, чудо-Савии, и что-то показал.
Дивное существо заулыбалось и подошло к нам ближе, остальные же его (или её?..) друзья всё также легко парили прямо над нами, сверкая и переливаясь в ярких солнечных лучах.
– Я Лилис...лис...ис...– эхом прошелестел изумительный голос. Он был очень мягким, и в то же время очень звонким (если можно соединить в одно такие противоположные понятия).
– Здравствуй, красивая Лилис. – радостно приветствовала существо Стелла. – Я – Стелла. А вот она – Светлана. Мы – люди. А ты, мы знаем, Савия. Ты откуда прилетела? И что такое Савия? – вопросы опять сыпались градом, но я даже не попыталась её остановить, так как это было совершенно бесполезно... Стелла просто «хотела всё знать!». И всегда такой оставалась.
Лилис подошла к ней совсем близко и начала рассматривать Стеллу своими причудливыми, огромными глазами. Они были ярко малиновые, с золотыми крапинками внутри, и сверкали, как драгоценные камни. Лицо этого чудо-существа выглядело удивительно нежным и хрупким, и имело форму лепестка нашей земной лилии. «Говорила» она, не раскрывая рта, в то же время улыбаясь нам своими маленькими, круглыми губами... Но, наверное, самыми удивительными у них были волосы... Они были очень длинными, почти достигали края прозрачного крыла, абсолютно невесомыми и, не имея постоянного цвета, всё время вспыхивали самыми разными и самыми неожиданными блестящими радугами... Прозрачные тела Савий были бесполы (как тело маленького земного ребёнка), и со спины переходили в «лепестки-крылья», что и вправду делало их похожими на огромные яркие цветы...
– Мы прилетели с гор-ор... – опять прозвучало странное эхо.
– А может ты нам быстрее расскажешь? – попросила Миарда нетерпеливая Стелла. – Кто они?
– Их привезли из другого мира когда-то. Их мир умирал, и мы хотели их спасти. Сперва думали – они смогут жить со всеми, но не смогли. Они живут очень высоко в горах, туда никто не может попасть. Но если долго смотреть им в глаза – они заберут с собой... И будешь жить с ними.
Стелла поёжилась и чуть отодвинулась от стоявшей рядом Лилис... – А что они делают, когда забирают?
– Ничего. Просто живут с теми, кого забирают. Наверно у них в мире было по-другому, а сейчас они делают это просто по-привычке. Но для нас они очень ценны – они «чистят» планету. Никто никогда не болел после того, как они пришли.
– Значит, вы их спасли не потому, что жалели, а потому, что они вам были нужны?!.. А разве это хорошо – использовать? – я испугалась, что Миард обидится (как говорится – в чужую хату с сапогами не лезь...) и сильно толкнула Стеллу в бок, но она не обратила на меня ни какого внимания, и теперь уже повернулась к Савии. – А вам нравится здесь жить? Вы грустите по своей планете?
– Нет-ет... Здесь красиво-сиво-иво...– прошелестел тот же мягкий голос. – И хорошо-ошо...
Лилис неожиданно подняла один из своих сверкающих «лепестков» и нежно погладила Стеллу по щеке.
– Малыш-ка... Хорошая-шая-ая... Стелла-ла-а... – и у Стеллы над головой второй раз засверкал туман, но на этот раз он был разноцветным...
Лилис плавно махнула прозрачными крыльями-лепестками и начала медленно подниматься, пока не присоединилась к своим. Савии заволновались, и вдруг, очень ярко вспыхнув, исчезли...
– А куда они делись? – удивилась малышка.
– Они ушли. Вот, посмотри... – и Миард показал на уже очень далеко, в стороне гор, плавно паривших в розовом небе, освещённых солнцем дивных существ. – Они пошли домой...
Неожиданно появилась Вэя...
– Вам пора, – грустно сказала «звёздная» девочка. – Вам нельзя так долго здесь находиться. Это тяжело.
– Ой, но мы же ещё ничего ничего не успели увидеть! – огорчилась Стелла. – А мы можем ещё сюда вернуться, милая Вэя? Прощай добрый Миард! Ты хороший. Я к тебе обязательно вернусь! – как всегда, обращаясь ко всем сразу, попрощалась Стелла.
Вэя взмахнула ручкой, и мы снова закружились в бешеном водовороте сверкающих материй, через короткое (а может только казалось коротким?) мгновение «вышвырнувших» нас на наш привычный Ментальный «этаж»...
– Ох, как же там интересно!.. – в восторге запищала Стелла.
Казалось, она готова была переносить самые тяжёлые нагрузки, только бы ещё раз вернуться в так полюбившийся ей красочный Вэйин мир. Вдруг я подумала, что он и вправду должен был ей нравиться, так как был очень похож на её же собственный, который она любила себе создавать здесь, на «этажах»...
У меня же энтузиазма чуточку поубавилось, потому что я уже увидела для себя эту красивую планету, и теперь мне зверски хотелось что-нибудь ещё!.. Я почувствовала тот головокружительный «вкус неизвестного», и мне очень захотелось это повторить... Я уже знала, что этот «голод» отравит моё дальнейшее существование, и что мне всё время будет этого не хватать. Таким образом, желая в дальнейшем оставаться хоть чуточку счастливым человеком, я должна была найти какой-то способ, чтобы «открыть» для себя дверь в другие миры... Но тогда я ещё едва ли понимала, что открыть такую дверь не так-то просто... И, что пройдёт ещё много зим, пока я буду свободно «гулять», куда захочу, и что откроет для меня эту дверь кто-то другой... И этим другим будет мой удивительный муж.
– Ну и что будем дальше делать? – вырвала меня из моих мечтаний Стелла.
Она была расстроенной и грустной, что не удалось увидеть больше. Но я была очень рада, что она опять стала сама собой и теперь я была совершенно уверена, что с этого дня она точно перестанет хандрить и будет снова готова к любым новым «приключениям».
– Ты меня прости, пожалуйста, но я наверное уже сегодня ничего больше делать не буду... – извиняясь, сказала я. – Но спасибо тебе большое, что помогла.
Стелла засияла. Она очень любила чувствовать себя нужной, поэтому, я всегда старалась ей показать, как много она для меня значит (что было абсолютной правдой).
– Ну ладно. Пойдём куда-нибудь в другой раз, – благодушно согласилась она.
Думаю, она, как и я, была чуточку измождённой, только, как всегда, старалась этого не показать. Я махнула ей рукой... и оказалась дома, на своей любимой софе, с кучей впечатлений, которые теперь спокойно нужно было осмыслить, и медленно, не спеша «переварить»...