Кильские мирные договоры (1814)

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск

Ки́льские мирные договоры 1814 года — шведско-датский и англо-датский мирные договоры, положившие конец Англо-датской войне 1807—1814 годов. Подписаны в северогерманском городе Киль 14 января 1814 года.







Договор между Швецией и Данией

По шведско-датскому мирному договору Дания уступала Швеции Норвегию. Взамен Дания получала остров Рюген и право на Шведскую Померанию (кроме Штральзунда — для него устанавливался особый режим). В 1816 году эти территории были переданы Данией Пруссии в обмен на Лауэнбург и денежную компенсацию.

Англо-датский договор

По договору Дании с Великобританией последняя возвращала Дании все захваченные ею в ходе войны датские владения, кроме острова Гельголанд. Великобритания получала особые права в Штральзунде, который должен был в течение 20 лет служить базой для английских товаров и быть открытым для английской и шведской торговли без каких-либо ограничений. Дания обязывалась участвовать в войне против наполеоновской Франции.

Исторические последствия и значение

Помимо окончания Англо-датской войны, договоры ознаменовали конец личной унии Дании и Норвегии, существовавшей с 1380 года (сначала в рамках Кальмарской унии, затем с 1536 года в рамках датско-норвежской унии) и оказавшей большое влияние на развитие норвежской культуры.

Датско-норвежское королевство существовало при доминировании Дании, королевские особы которой правили и в Дании, и в Норвегии. Однако личная уния не подразумевала подчинение одного государства другому, поэтому тот факт, что Дания «передавала» Норвегию Швеции, вызвал возмущение в норвежском обществе. Кильский договор привёл к череде событий 1814 года, результатами которых стало принятие Конституции Норвегии, шведско-норвежская война и установление шведско-норвежской унии, в рамках которой Норвегия сохраняла свою конституцию и обладала внутренней самостоятельностью.

Другим значимым последствием Кильского договора стало то, что исконно норвежские территории — Гренландия, Исландия и Фарерские острова, — с которыми Норвегия вступила в унию с Данией, остались у Дании.

Утрата заморских владений норвежской державы — Исландии, Гренландии и Фарерских островов — в 1814 году и особенно то, как эта утрата произошла, всегда отзывались в умах норвежцев болью и гневом[1].

Й. Л. Мовинкель (премьер-министр Норвегии)

Попытки Норвегии вернуть утраченные территории в сферу своего влияния в 1930-е годы не принесли никаких результатов. В частности, полный суверенитет Дании над всей Гренландией был признан Международным судом[2].

См. также

Напишите отзыв о статье "Кильские мирные договоры (1814)"

Примечания

  1. Odd-Bjørn Fure. Mellomkrigstid. P. 118—119.(цит. по Улав Ристе. История внешней политики Норвегии. — М.: Весь Мир, 2003. — С. 158.)
  2. Улав Ристе (англ.). История внешней политики Норвегии. — М.: Весь Мир, 2003. — С. 160—162. — ISBN 5-7777-0280-5

Ссылки

  • [http://hem.passagen.se/klas.hasselstig/w_tryck/fred1814.html Текст шведско-датского мирного договора (на шведском и французском языках)]

Отрывок, характеризующий Кильские мирные договоры (1814)

– Простите, ваше святейшество, могу ли я на какое-то время остаться здесь одна?
– Ну, конечно же, Изидора! Это теперь ваши покои! Надеюсь, они вам нравятся.
Неужели же он и в правду не понимал, что творил?!.. Или наоборот – прекрасно знал?.. И это всего лишь «веселилось» его неугомонное зверство, которое всё ещё не находило покоя, выдумывая для меня какие-то новые пытки?!.. Вдруг меня полоснула жгучая мысль – а что же, в таком случае, стало со всем остальным?.. Что стало с нашим чудесным домом, который мы все так сильно любили? Что стало со слугами и челядью, со всеми людьми, которые там жили?!.
– Могу ли я спросить ваше святейшество, что стало с нашим родовым дворцом в Венеции?– севшим от волнения голосом прошептала я. – Что стало с теми, кто там жил?.. Вы ведь не выбросили людей на улицу, я надеюсь? У них ведь нет другого дома, святейшество!..
Караффа недовольно поморщился.
– Помилуйте, Изидора! О них ли вам стоит сейчас заботиться?.. Ваш дом, как вы, конечно же, понимаете, теперь стал собственностью нашей святейшей церкви. И всё, что с ним было связано – более уже не является Вашей заботой!
– Мой дом, как и всё то, что находится внутри него, Ваше святейшество, после смерти моего горячо любимого мужа, Джироламо, принадлежит моей дочери Анне, пока она жива! – возмущённо воскликнула я. – Или «святая» церковь уже не считает её жильцом на этом свете?!
Внутри у меня всё кипело, хотя я прекрасно понимала, что, злясь, я только усложняла своё и так уже безнадёжное, положение. Но бесцеремонность и наглость Караффы, я уверена, не могла бы оставить спокойным ни одного нормального человека! Даже тогда, когда речь шла всего лишь о поруганных, дорогих его сердцу воспоминаниях...
– Пока Анна будет жива, она будет находиться здесь, мадонна, и служить нашей любимой святейшей церкви! Ну, а если она, к своему несчастью, передумает – ей, так или иначе, уже не понадобится ваш чудесный дом! – в бешенстве прошипел Караффа. – Не переусердствуйте в своём рвении найти справедливость, Изидора! Оно может лишь навредить вам. Моё долготерпение тоже имеет границы... И я искренне не советую вам их переступать!..
Резко повернувшись, он исчез за дверью, даже не попрощавшись и не известив, как долго я могу оставаться одна в своём, так нежданно воскресшем, прошлом...
Время остановилось... безжалостно швырнув меня, с помощью больной фантазии Караффы, в мои счастливые, безоблачные дни, совсем не волнуясь о том, что от такой неожиданной «реальности» у меня просто могло остановиться сердце...
Я грустно опустилась на стул у знакомого зеркала, в котором так часто когда-то отражались любимые лица моих родных... И у которого теперь, окружённая дорогими призраками, я сидела совсем одна... Воспоминания душили силой своей красоты и глубоко казнили горькой печалью нашего ушедшего счастья...
Когда-то (теперь казалось – очень давно!) у этого же огромного зеркала я каждое утро причёсывала чудесные, шёлковистые волосы моей маленькой Анны, шутливо давая ей первые детские уроки «ведьминой» школы... В этом же зеркале отражались горящие любовью глаза Джироламо, ласково обнимавшего меня за плечи... Это зеркало отражало в себе тысячи бережно хранимых, дивных мгновений, всколыхнувших теперь до самой глубины мою израненную, измученную душу.
Здесь же рядом, на маленьком ночном столике, стояла чудесная малахитовая шкатулка, в которой покоились мои великолепные украшения, так щедро когда-то подаренные мне моим добрым мужем, и вызывавшие дикую зависть богатых и капризных венецианок в те далёкие, прошедшие дни... Только вот сегодня эта шкатулка пустовала... Чьи-то грязные, жадные руки успели «убрать» подальше все, хранившееся там «блестящие безделушки», оценив в них только лишь денежную стоимость каждой отдельной вещи... Для меня же это была моя память, это были дни моего чистого счастья: вечер моей свадьбы... рождение Анны... какие-то мои, уже давно забытые победы или события нашей совместной жизни, каждое из которых отмечалось новым произведением искусства, право на которое имела лишь я одна... Это были не просто «камни», которые стоили дорого, это была забота моего Джироламо, его желание вызвать мою улыбку, и его восхищение моей красотой, которой он так искренне и глубоко гордился, и так честно и горячо любил... И вот теперь этих чистых воспоминаний касались чьи-то похотливые, жадные пальцы, на которых, съёжившись, горько плакала наша поруганная любовь...