Конституция Японской империи

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
<tr><th style="">Действующая редакция:</th><td class="" style=""> Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value). </td></tr><tr><th style="">Утрата силы:</th><td class="" style=""> 3 мая1947 года </td></tr><tr><td colspan="2" class="" style="text-align:center; "> Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value). </td></tr><tr><td colspan="2" class="" style="text-align:center; background-color:#EEE;border-top:1px solid #DDD;">15pxЭлектронная версия в Викитеке</td></tr> </table>
Конституция Великой Японской Империи
яп. 大日本帝國憲法
Издание
Страница оригинального экземпляра Конституции с оттиском императорской печати
Отрасль права:

конституционное право

Вид:

конституция

Номер:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Принятие:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Голосование нижней палаты:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Одобрение:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Голосование верхней палаты:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Подписание:

императором Мэйдзи 11 февраля 1889 года

Вступление в силу:

29 ноября 1890 года

Первая публикация:

«Канпо</span>ruja», 11 февраля 1889 года[1]

60px На этой странице есть текст на японском языке. Без поддержки восточноазиатской письменности вы можете видеть знаки вопроса или другие знаки вместо японских символов.

Конститу́ция Япо́нской импе́рии (яп. 大日本帝國憲法 Дай-Ниппон Тэйкоку Кэмпо:, современными иероглифами: 大日本帝国憲法), известная также как Конституция Мэйдзи (яп. 明治憲法 Мэйдзи Кэмпо:), являлась основным законом Японской империи в 1890—1947 годах. Помимо определения основ правового статуса императора и органов исполнительной власти устанавливала перечень основополагающих прав и свобод японских подданных, вводила в систему государственных органов обладавший законодательной властью парламент, нижняя палата которого избиралась населением, а также учреждала независимый суд. Принятая 11 февраля 1889 года, Конституция стала одним из важнейших итогов комплекса политических реформ, проведённых в ходе реставрации Мэйдзи. В соответствии с общим духом модернизации страны по западным образцам большое влияние на содержание Конституции оказали конституционные акты европейских стран, прежде всего Пруссии и других германских государств. Краткость Конституции не позволяла охватить все области конституционного права, в связи с чем она выполняла роль источника права лишь отчасти, в определённой мере являясь политической декларацией; более подробная регламентация соответствующих вопросов осуществлялась текущими законами и императорскими указами.

В результате принятия Конституции Мэйдзи Япония стала второй страной в Азии (вслед за Османской империей), которая ввела у себя конституционную форму правления и заложила основы представительной демократии. Несмотря на расширенный характер императорских прерогатив, сравнительно небольшие полномочия парламента и влияние внеконституционных институтов, нормы Конституции были одним из механизмов дальнейшей либерализации японского государственно-общественного строя в период демократии Тайсё, включая создание первых партийных кабинетов и введение всеобщего избирательного права, а включение в Конституцию положений о правах и свободах подданных стало важным прорывом для традиционного общества с многовековым коллективистским укладом. В то же время Конституция в силу лаконичности своих правил и других особенностей конституционно-правового регулирования так и не смогла стать сколько-нибудь существенным препятствием на пути складывания военно-бюрократического режима 1930-х годов, а также массовых ограничений прав и свобод, возможность осуществления которых прямо предусматривалась её положениями.







Содержание

Предпосылки принятия Конституции

Проблема государственного управления в период реставрации Мэйдзи. Клятва Пяти пунктов

Файл:Goseimon by takahito.jpg
Клятва Пяти пунктов
Файл:Meiji tenno1.jpg
Император Мэйдзи

Переход власти в руки новой группы японских лидеров в результате реставрации Мэйдзи сам по себе не мог решить одну из главных проблем поздней эпохи Эдоуправления государством. Вопросы управляемости государства, власти и законности стали первостепенными для нового режима. Конституция Японской империи, принятая на заключительном этапе реформ, в этом смысле зачастую рассматривается как один из главных итогов реставрации: по мнению ряда японских историков, революция Мэйдзи представляет собой исключительно процесс конституционного преобразования Японии и создания конституционного государства[2][3].

Главной целью проводимых в 1870—1880-х годах реформ было создание национального централизованного государства. Первым шагом стало возвращение императору всей полноты государственной власти, а также власти над землями и населением, вторым — формирование центрального аппарата власти: необходимо было полностью упразднить старую административную систему, оставшуюся в наследство от феодальной эпохи Эдо, и создать новый государственный аппарат. Проведённые реформы определили основные черты японской государственной и политической системы новой эпохи Мэйдзи, и в свете этого Конституция Японской империи 1889 года стала завершающим актом реформирования японской государственности, законодательно закрепившим все осуществлённые с 1868 года преобразования[4].

Идея создания писаной конституции, включающей западные принципы управления государством, была сформулирована ещё в первые годы реставрации. Принятие Конституции явилось заключительным этапом последовательных политико-правовых реформ, исходным пунктом которых стала клятва Пяти пунктов, разработанная при участии Кидо Такаёси и данная молодым императором Мэйдзи 6 апреля 1868 года во дворце в Киото в присутствии придворной аристократии и феодальных князей[5][6][7].

Клятва состояла из пяти статей, в которых в общих словах были намечены принципы дальнейшего управления государством и провозглашена политика модернизации: решение государственных дел с участием «общего совещания» (статья 1), всесословность власти, опирающейся на всех подданных и поощряющей личную предприимчивость во всех сословиях (статьи 2 и 3), упразднение всех дурных обычаев и соблюдение правосудия (статья 4), а также заимствование полезных знаний во всём мире (статья 5). Сущность этой декларации сводилась к обещанию руководствоваться во внешней и внутренней политике общественным мнением, а также к заявлению, что опору власти отныне будут составлять все японцы, а не только военное сословие. Обтекаемые формулировки документа оставляли широкую свободу для их толкования; в частности, в статье 1 прямо не говорилось об учреждении парламента, но признавалась необходимость создания государственного органа, в работе которого приняли бы участие разные слои населения. Таким образом, клятва Пяти пунктов, во исполнение которой правительство Мэйдзи</span>ruen с 1868 года приступило к модернизации всех сторон жизни японского общества, уже содержала некоторые гарантии будущего представительного строя и впоследствии рассматривалось как высочайшее обещание об учреждении парламентской монархии[8][9].

Административные реформы 1868—1871 годов

Файл:Blueprint of the Dajokan Building.jpg
Здание Дайдзёкан
Файл:Sanetomi Sanjo formal.jpg
Сандзё Санэтоми
Файл:Дайдзёкан в 1868 г.png
Структура Дайдзёкан

Следующим шагом в формировании новой структуры власти стал принятый 11 июня 1868 года Указ о государственном устройстве — Сэйтайсё. В литературе этот документ иногда именуется «первой конституцией Мэйдзи»; клятва Пяти пунктов была включена в него в качестве статьи 1. Авторами проекта Указа были Фукуока Такатика</span>ruen и Соэдзима Танэоми, в процессе составления опиравшиеся на древнейшие основы японского политического строя, изложенные в книгах «Рё но гигэ</span>ruja» и «Сёкугэнсё</span>ruja», а также на описание структуры государственного устройства США, изложенное в работе Фукудзавы Юкити «Западные страны»; участие в разработке проекта приписывается также государственному деятелю Яи Ури, который представил императору записку о пяти принципах конституции на основании изучения голландских государственных учреждений. Система Сэйтайсё сменила недолго просуществовавшую систему сансёку — «трех должностных рангов» (сосай, гидзё, санъё), введённую в январе 1868 года[10][11][12][13].

В соответствии с Указом о государственном устройстве было образовано центральное императорское правительство — Государственный совет (Дайдзёкан), состоявший из исполнительного совета (гёсэй), консультативного совета (гисэйкан) и пяти ведомств — религии (синси), финансов (кайкэй), военных дел (гумму), иностранных дел (гайкоку) и юстиции (кэйхо). Консультативный совет обладал законодательной властью, исполнительный совет и ведомства религии, финансов, военных и иностранных дел — исполнительной властью, а ведомство юстиции — судебной властью. Таким образом, особенность новой правительственной структуры заключалась в заимствованном из Конституции США принципе разделения властей, который, тем не менее, был подчинён абсолютистскому принципу единой власти, принадлежащей Государственному совету. Пост главного министра — председателя Государственного совета — занял Сандзё Санэтоми[14][15].

Консультативный совет делился по западному образцу на верхнюю палату, образованную из старших и младших советников прежнего сансёку (гидзё и санъё), и нижнюю палату, в которой заседали самураи, представлявшие все 276 кланов Японии. Вся полнота законодательной власти принадлежала верхней палате (дзёкёку кайги). Нижняя палата (какёку кайги) являлась совещательным органом, члены которого назначались правительством на неограниченный срок; при этом статья 5 Указа гласила, что «целью создания совещательного учреждения является открытое обсуждение и установление мнения большинства». Несмотря на то, что состоялось всего лишь две сессии какёку кайги (в 1869—1870 годах), этот представительный орган имел большое значение как предшественник нижней палаты будущего японского парламента[16][17][18].

Указ о государственном устройстве не проводил чёткого разделения между законодательной и исполнительной властью. В частности, посты двух старших советников — членов верхней палаты (гидзё) — занимали по совместительству председатели исполнительного совета, а посты председателя нижней палаты и его заместителя занимали государственные чиновники (бэндзи). Во многом система Сэйтайсё была переходной формой власти, необходимой в момент равновесия различных противостоящих друг другу феодальных группировок (придворной знати и самураев, самураев различных княжеств, а также даймё и рядовых самураев). Консультативный совет был упразднён 19 сентября 1868 года, временно восстановлен в апреле 1869 года и окончательно ликвидирован уже в мае 1869 года. Осталась только нижняя палата в виде Бюро представителей из районов (коси тайсакусё), которое могло вносить предложения, но не имело никакого влияния на политическую жизнь страны[19][20].

В 1871 году, после ликвидации княжеств и образования префектур, Дайдзёкан был разделён на три палаты — Центральную палату (Сэй-ин), в ведении которой находились вопросы религии, дипломатии, войны и мира, заключения международных договоров; Правую палату (У-ин), в которую входили главы ведомств, и Левую палату</span>ruja (Са-ин) — законосовещательное учреждение, которое могло рассматривать и подавать советы по поводу отдельных законопроектов. В том же году были учреждены восемь министерств — синто, иностранных дел, финансов, военное</span>ruen, культуры, промышленности</span>ruen, юстиции и императорского двора</span>ruen[21][22].

Японское либеральное движение и первые конституционные проекты. Речь императора 2 мая 1874 года

Файл:The first Japanese students dispatched abroad.png
Первая группа японской молодёжи, отправленная в 1862 году за границу. Крайний справа в нижнем ряду — Ниси Аманэ
Файл:Proposal for Drafting a Constitution (Rikkokukengi).jpg
Предложение Миядзимы Сэйитиро (1872)
Файл:Itagaki Taisuke young.jpg
Итагаки Тайсукэ
Файл:MinsenGiin.jpg
Меморандум 17 января 1874 года

После краха политики самоизоляции в японском обществе начинают распространяться пришедшие с Запада идеи естественного права, общественного договора и народного суверенитета. Благодаря переводам Накаэ Тёмина</span>ruen особой популярностью пользовались труды Руссо; с опорой на идеи Дж. Ст. Милля Фукудзава Юкити писал свои труды, а Мори Аринори выступил с предложением ввести в Японии конституционную монархию и парламентские учреждения. Ещё до событий реставрации Мэйдзи Ниси Аманэ</span>ruen разработал проект конституции по европейскому образцу. Дипломат Канэко Кэнтаро</span>ruen в период своего пребывания в Англии неоднократно консультировался по политическим и административным вопросам с Г. Спенсером. В 1870 году советник правительства Ито Хиробуми был отправлен с целью ознакомления с политическим устройства США в Вашингтон, где изучал американскую конституцию и «Записки Федералиста». Знакомство с трудами западных мыслителей, а также дипломатические миссии и зарубежные поездки (включая отправку на учёбу за границу первой группы японской молодёжи в 1862 году) оказывали значительное влияние на умы и настроения образованных японцев; модернизация страны в их сознании стала связываться с уважением прав человека и народным представительством[23][24].

Первый официальный правительственный проект конституции рассматривался в Левой палате. В апреле 1872 года член Левой палаты Миядзима Сэйитиро</span>ruja внёс «предложение об основном государственном законе». Это послужило стимулом для внесения от имени председателя Левой палаты и его заместителя «предложения об учреждении подготовительной комиссии». Затем был составлен проект образования государственного собрания (коккай гиин), и в июне 1873 года Левой палатой было принято решение о «составлении государственной конституции и кодекса гражданских прав». Внося соответствующее предложение, Миядзима исходил из основных принципов абсолютизма: в работе «Источники составления конституции Японии» он писал: «Прежде всего необходимо поднять на должную высоту государственную власть, установить власть монарха и разъяснить нашему народу, что представляет из себя власть монарха и что такое конституция страны». Права народа, по его мнению, представляли собой права и обязанности, разрешённые монархом и государственной властью[25].

В 1873 году крупный государственный деятель Окубо Тосимити по возвращении из правительственной миссии в Европу и США опубликовал статью, в которой рассматривал возможность принятия конституции как средства, благодаря которому Япония приобретёт уважение со стороны Запада и устранит раздробленность в стране; более того, он признавал, что некоторая степень общественного участия будет способствовать стабильности. Юридическое обоснование монархической власти и власти государства, которые должны были объединить правительственные круги и подчинить народ, Окубо назвал «государственным законом»[26][25].

В 1870-х годах появляются первые либеральные ассоциации, требовавшие в своих петициях введения в стране представительного строя. Одним из первых документов подобного рода стал меморандум</span>ruja, представленный 17 января 1874 года в Левую палату группой из девяти высокопоставленных чиновников, в состав которой вошли учредители Общественной партии патриотовИтагаки Тайсукэ, Гото Сёдзиро, Соэдзима Танэоми, Это Симпэй, Юри Кимимаса</span>ruen, Окамото Кэндзабуро</span>ruja и другие. В меморандуме, первоначально напечатанном в газете «Ниссин синдзиси», было выражено опасение по поводу затягивания процесса введения парламентской системы правления. Авторы документа, подчёркивая свою лояльность правительству, писали[27][28]:

В последнее время народ находится в возбуждённом состоянии, между правящими и управляемыми возникло взаимное недоверие… Мы опасаемся, что если не будет проведена реформа, государство будет разрушено… Мы искали средство избавить государство от той опасности, которая ему угрожает, и нашли, что оно заключается в развитии в империи общественного обсуждения. Средством развития общественного обсуждения является учреждение палаты, избираемой народом… Общепризнанным принципом является положение о том, что люди, обязанностью которых является уплата налогов правительству, обладают правом участия в делах своих правительств и правом одобрения или осуждения.

Либералы группы Итагаки, указывая на рост социального напряжения в японском обществе, грозящий вылиться в революционные потрясения, видели во введении представительной системы организации политической власти единственный выход из создавшейся ситуации. Конкретные предложения сводились к тому, чтобы «ввести систему выборов депутатов от каждого княжества» и «самурайству, богатым крестьянам и купечеству предоставить право иметь своих представителей в правительстве». Самый веский аргумент авторов меморандума в пользу нововведений заключался в том, что открытие парламента «сделает страну сильной», поскольку это создаст «общность чувств народа и правительства»[27][28].

Правительство ответило на меморандум неопределённо, обещая обсудить поднятые в послании вопросы позднее. Более чёткий ответ содержался в статье государственного деятеля и учёного Като Хироюки, опубликованной в правительственной газете «Нити-Нити симбун</span>ruen». Като заявил, что Япония «еще не достигла соответствующей стадии прогресса и не готова к учреждению парламента». В японской прессе развернулась дискуссия. Либералы уточнили, что не собираются предоставлять избирательные права всем подданным, но отметили, что воспитание интеллекта у народа займёт значительно меньше времени в рамках парламентского строя, нежели вне его[29].

Тем не менее правительство приняло решение прислушаться к общественному мнению. 2 мая 1874 года император Мэйдзи произнёс речь, в которой объявил об учреждении совещательного «собрания представителей всей нации, дабы издавать законы путём публичного обсуждения». В качестве представителей народа должны были созываться «главные чины различных местных ведомств», то есть представители местной бюрократии, которые должны были «доложить мнение народа»[30].

Политические реформы и конституционное движение в 1875—1881 годах

Совещание в Осаке и реформы государственного управления 1875 года

Файл:Draft Proposal of the Osaka Conference Agreement.jpg
Проект соглашения Осакской конференции
Файл:Chamber of Elders.JPG
Здание Гэнроин

В январе 1875 года состоялось совещание в Осаке</span>ruen по вопросу о принципах постепенного перехода к конституционной форме правления. В совещании участвовали лидеры правительства и оппозиции — Кидо Такаёси, Окубо Тосимити, Ито Хиробуми, Итагаки Тайсукэ и Иноуэ Каору. Ито предложил компромисс между пожеланиями одной группы, которая настаивала на немедленном введении представительного правления, и другой, которая стремилась сохранить статус-кво до тех пор, пока народ не достигнет соответствующего уровня образования, чтобы иметь возможность принимать участие в государственных делах. В итоге на совещании была достигнута договоренность о проведении политической реформы, которая была провозглашена императорским Указом о преобразовании внутреннего управления</span>ruja от 14 апреля 1875 года[31][32].

В соответствии с Указом от 14 апреля 1875 года наряду с Государственным советом (Дайдзёкан) были учреждены сенат (Гэнроин) и верховная судебная палата (Дайсинъин</span>ruen). На Гэнроин была возложена задача «обсуждать и принимать решения по поводу новых законодательных мероприятий или в связи с пересмотром существующих законов». В соответствии с правилами от 28 декабря 1875 года Гэнроин представлял собой консультативный орган, занимающийся вопросами законодательства. Члены Гэнроин собирались на совещания по желанию императора и назначались императором из четырёх групп — знати, действующих или бывших чиновников, лиц, имеющих заслуги перед государством, а также лиц, обладающих юридическими и политическими знаниями и опытом. По велению императора в Гэнроин направлялись все проекты из Дайдзёкан. Гэнроин имел право представлять императору рекомендации по вопросам обновления законодательства или поправок к существующим законам, требовать присутствия на своих заседаниях главного министра или члена Дайдзёкан, а также принимать петиции по вопросам законодательства[32][33].

Гэнроин мог рассматривать только те вопросы, которые ставил перед ним Дайдзёкан, причём последний имел право указать, предлагаются ли законопроекты «на решение» или просто «на рассмотрение». По сути, сенат не обладал полноценной законодательной властью и мог влиять на правительство лишь косвенно, в силу статуса и влияния своих членов[34].

Дайсинъин, представлявший собой верховный суд, по замыслу своих создателей должен был контролировать исполнение законов, но фактически служил лишь инстанцией для окончательного разрешения судебных споров. При учреждении этого органа за образец был взят французский Кассационный суд</span>ruen с той разницей, что последний мог отклонять решения нижестоящих судов, но не имел полномочий принимать решения по существу дела, в то время как Дайсинъин обладал таким правом. Так же, как и Гэнроин, японский верховный суд был поставлен под контроль Дайдзёкан посредством законоположений, подчинявших его деятельность Министерству юстиции. Тем не менее создание Дайсинъин стало большим шагом на пути модернизации японской судебной системы[35][36].

В том же 1875 году было учреждено так называемое Собрание провинциальных властей (тихокан кайги), состоявшее из губернаторов японских провинций. Создание этого органа было частью компромисса, выработанного на совещании в Осаке. Предполагалось, что Собрание станет одним из средств выражения местных взглядов, однако на практике оно находилось под полным контролем центрального правительства. Тем не менее Собрание приняло участие в разработке законодательства о местном управлении, принятого в 1878 и последующие годы[37][38].

Реформы 1875 года были маневром, предпринятым с целью погасить набиравшее силу либеральное движение. Императорский указ декларировал постепенный переход к конституционному правлению, однако в последующих декларациях правительство высказывалось против «поспешности в действиях». Несмотря на учреждение Гэнроин, верховного суда и собрания губернаторов, высшей государственной властью, по сути, обладало правительство. Это вызывало протест со стороны как самураев, недовольных потерей своих привилегий, так и представителей либерального Движения за свободу и народные права</span>ruen. В начале 1876 года протесты переросли в открытую оппозицию; на страницах «Хёрон симбун», «Сомо дзасси», «Кокай симпо» и других газет стали помещаться критические статьи с кричащими заголовками вроде «Самоубийственный курс деспотического правительства», «Деспотическое правительство должно быть сброшено», «Смерть чиновникам — приспешникам тирании», «Уничтожить деспотизм», «Свобода может быть куплена только кровью» и т. д. В ответ правительство прибегло к репрессиям: только в течение первой половины 1876 года были предъявлены обвинения 17 редакторам и журналистам[39].

Власти признавали абсолютистский характер существующего строя, однако считали его необходимым. Министр внутренних дел Окубо Тосимити утверждал, что «эту политическую систему с полным основанием следует признать наиболее подходящей для нынешних условий». Тем не менее, заявлял он, не следует «цепляться» за эту систему, нужно начать разработку «определённого государственного закона» — конституции. Однако принятие конституции не должно было создать в Японии разновидность ограниченной монархии или нечто вроде европейских монархий. По мнению Окубо, конституционная форма правлении в Японии должна была носить «самобытный характер, соответствующий своеобразным географическим, национальным, духовным, историческим внутренним условиям нашей страны»[40].

Указ 1876 года о составлении проекта Конституции. Конституционные проекты Гэнроин

Файл:Motoda Nagazane.jpg
Мотода Эйфу
Файл:Imperial rescript for drafting of the constitution 1.jpg
Указ императора от 1 сентября 1876 года

1 сентября 1876 года был издан императорский указ о составлении проекта конституции. Работа над проектом была доверена Гэнроин как органу, в чьей компетенции находились вопросы законодательства. Комиссия из четырёх членов Гэнроин подготовила три проекта конституции, которые были представлены императору в 1876, 1878 и 1880 годах. В своих комментариях к предложенным проектам члены комиссии указывали, что при составлении ряда статей они опирались на тексты конституций Пруссии, Австрии и Дании[41].

Конституционные проекты Гэнроин поступали на рассмотрение к императору, который обращался к своему наставнику Мотоде Эйфу</span>ruja с просьбой дать заключение на проекты. Так, проект 1878 года вызвал резкую критику Мотоды, особенно в части правил о свободе вероисповедания. Он придерживался мнения, что подданные могут исповедовать любую религию, но только в том случае, если это не нарушает государственного порядка и не противоречит государственной религии. В качестве такой религии Мотода рассматривал конфуцианство и настаивал на том, что император должен контролировать религиозные воззрения и нравственность подданных. В своём проекте конституции, озаглавленном «Основы национальной конституции» (Коккэн тайко), он наделял императора теократической властью, что предопределяло единство религиозного и политического церемониала. Идея разделения властей и ответственности министров была для Мотоды ересью, поскольку это разбивало единую унифицированную моральную жизнь подданных на несколько уровней, где всеобщие этические принципы не могли быть определяющей силой. Конституционное правление и представительство Мотода рассматривал с точки зрения Конституции семнадцати статей — японского законодательного акта VII века, проводившего мысль об усилении позиций императорского дома посредством использования конфуцианской философии[42].

Проект Гэнроин 1878 года, предусматривавший передачу законодательной власти собранию, избираемому по принципу формирования учреждённых в том же году местных собраний, подвергся критике со стороны правительства как слишком прогрессивный. Ивакура Томоми и Ито Хиробуми желали сделать упор на прерогативах императора. Как считал Ито, выбор фигуры императора в качестве центра политической системы должен был обезоружить возможную критику; в то же время император не должен был являться ядром реальной власти. Ямагата Аритомо настаивал на том, чтобы законодательное собрание состояло из назначенных лиц или лиц, избранных непосредственно собраниями префектур[43].

Либеральное крыло правительства в лице министра финансов Окумы Сигэнобу требовало не только учреждения выборного собрания, но и партийного правительства и кабинета, ответственного перед парламентом по английскому образцу. Кроме того, Окума требовал быстрых действий: оформления конституции в течение 1881 года, её обнародования в 1882 году и первых выборов в 1883 году. 1 октября 1881 года министр представил императору доклад об учреждении парламента в 1883 году. Таким образом Окума пытался на волне общественной поддержки оказаться на вершине власти, но результаты были обратными: его предложения были отвергнуты, а сам он был отправлен в отставку за критику правительства[44][45].

Петиционное движение и частные конституционные проекты. Указ 1881 года об учреждении парламента

Файл:Petition Requesting Permission to Establish a National Assembly.jpg
Петиция с требованием учреждения парламента. Карикатура из японской газеты (1881)
Файл:Imperial Rescript on Establishment of the National Diet 1.jpg
Указ императора от 12 октября 1881 года

К 1879 году число японских политических организаций, выдвигавших требование скорейшего учреждения представительного правления, превысило три десятка. В марте 1879 года в Осаке состоялся съезд представителей этих организаций, на котором от имени собравшихся было принято решение представить императору новые петиции. В результате слияния ряда организаций была образована Лига учреждения парламента, в уставе которой, в частности, говорилось: «не распускать Лигу до тех пор, пока парламент не будет создан, сколько бы лет ни прошло». Борьба за учреждение парламента проходила в форме петиционной кампании: к 1880 году правительство получило уже более 48 петиций с соответствующими требованиями. Правительство со своей стороны приняло меры, чтобы ограничить поток петиций: в конце 1880 года вышел закон, согласно которому запрещалось подавать петиции непосредственно в центральное правительство — отныне это допускалось лишь через местные органы; власти разгоняли митинги, арестовывали их участников, закрывали газеты и журналы[46][47].

Тем не менее петиционное движение продолжало набирать обороты. В адрес правительства начали направляться уже частные конституционные проекты. Так, например, по проекту Фукути Гэнъитиро</span>ruen Япония представляла собой конституционную монархию с широкими полномочиями «божественного императора», декларировалось равенство всех граждан перед законом, избирательное право ограничивалось введением имущественного ценза, а гражданские свободы осуществлялись «в пределах, предусмотренных законом». Согласно проекту политического клуба «Кодзюнся», возглавляемого Баба Тацуи</span>ruja и Яно Фумио</span>ruja, император должен был управлять страной через кабинет министров и двухпалатный парламент, ответственный только перед правительством и политическими партиями; гражданские права имели различного рода ограничения, предусматривался высокий имущественный ценз. Наиболее демократичным был проект Общества свободомыслящих, составленный Уэки Эмори</span>ruen и Сакамото Намио: статьи о гражданских свободах были в значительной степени основаны на французской Конституции 1791 года, законодательная власть принадлежала парламенту при сохранении за императором лишь права вето, суверенитет народа признавался без каких-либо ограничений[48].

Правительство отдавало себе отчёт, что движение за принятие конституции и созыв парламента приобретает угрожающие для политической стабильности масштабы. Во главе оппозиции встали влиятельные силы в лице Итагаки Тайсукэ и Окумы Сигэнобу. Окружение императора приняло решение перехватить инициативу у либералов: 12 октября 1881 года был опубликован императорский указ, в котором было объявлено о созыве парламента в девятилетний срок — в 1890 году, а также подчёркивалось, что «в надлежащее время» будут приняты высочайшие решения об ограничении прерогатив императора и устройстве парламента. В указе особо оговаривалось, что те, «кто думает защищать внезапные и насильственные перемены, нарушающие мир Нашей державы, навлекут на себя Наше неудовольствие»[49][36][44].

В сложившейся ситуации учреждение парламента и принятие конституции рассматривались лидерами реставрации Мэйдзи как одно из решений политических проблем, возникших в эпоху реформ. Конституционная форма правления должна была снять напряжённость в обществе, в том числе за счёт допуска к решению государственных дел представителей оппозиции. Кроме того, введение конституции было бы значимым доказательством уровня политического развития страны и претензией на равенство среди западных держав, что, в свою очередь, могло стать фундаментом для пересмотра неравноправных договоров, заключённых между Японией и западными странами[50].

Создание Конституции Японской империи

Поездка Ито Хиробуми в Европу с целью изучения западных конституций

Файл:Imperial Order to Dispatch Mission Head Plenipotentiary Ito to Europe 1.png
Указ императора об отправке в Европу миссии во главе с Ито для изучения конституционных форм правления (1882)

В начале 1882 года император издал указ о командировании советника Ито Хиробуми в Европу для изучения конституционных форм правления в различных европейских державах. Указ включал перечень из 31 вопроса, который следовало изучить; в число таких вопросов помимо собственно конституции каждой страны входили положение королевской семьи, устройство органов законодательной и исполнительной власти, судов и органов местного самоуправления. Члены Гэнроин, которому ещё в 1876 году была поручена подготовка проекта конституции, не могли не отреагировать на то, что к этому делу было решено привлечь представителя правительства: председатель Гэнроин Тэрасима Мунэнори настаивал на том, чтобы его направили посланником в США с тем, чтобы он мог дублировать действия Ито в Европе. Тэрасима был направлен в США в июле 1882 года, но попытки сенаторов предвосхитить действия Ито не имели успеха[51][52].

Миссия во главе с Ито отплыла из Иокогамы в Европу 14 марта 1882 года. Во время своей европейской командировки, продлившейся 14 месяцев, Ито посетил 18 стран, в том числе Францию, Германию, Австрию, Великобританию, Бельгию. Летом 1882 года Ито беседовал с Лоренцом фон Штейном, в мае — июне 1882 года и в ноябре 1882 года — феврале 1883 года провёл личные консультации с Рудольфом Гнейстом, прослушал курс лекций его ученика Альберта Мосса</span>ruen. Кроме того, Ито встретился с канцлером Германии Отто фон Бисмарком. По результатам этих бесед и сравнения конституций различных государств Ито сделал выводы в пользу германских конституционных актов — Конституционной хартии Пруссии 1850 года, Конституции Севергерманского союза 1867 года и Конституции Германской империи. В своём письме, адресованном Ивакуре Томоми, Ито писал[51][53]:

Под руководством двух известных учёных — Гнейста и Штейна — я смог получить общее представление о структуре государства. Далее я собираюсь обсуждать вопрос о том, каким образом лучше идти к великой цели укрепления основ императорской власти. Последнее время в нашей стране появилась порочная тенденция доверяться работам слишком либеральных радикалов из Англии, Америки и Франции и считать их лучшими образцами. Фактически же это приводит к гибели государства. Надеюсь, что, отыскав принципы и средства, с помощью которых можно будет противостоять этим тенденциям, я хорошо послужу этой стране.

Основой взглядов Штейна, Гнейста, Мосса и других немецких юристов был тезис о главенствующей роди государства в организации жизни общества. По их мнению, именно государство должно было защищать права и свободы членов подконтрольного ему общества, а также осуществлять его реформирование сверху, ограничивая и запрещая любую деструктивную активность снизу; при этом главенствующая роль в государстве должна была принадлежать монарху, обладающему всей полнотой исполнительной власти. Уже имея к началу своей поездки определённое представление об особенностях будущей политической системы Японии, Ито лишь подкрепил свои собственные воззрения на основании теории немецких учёных о номинальных полномочиях парламента и фактической принадлежности всей полноты власти монарху и его советникам. Наличие сильной императорской власти, роль аристократии в решении политических вопросов, механизм формирования компромисса между юнкерами и буржуазией — всё это соответствовало политическим симпатиям Ито и, по его мнению, не противоречило традиционным японским представлениям о божественной императорской династии[53].

Составление проекта Конституции

Файл:Ito Hirobumi2.jpg
Ито Хиробуми

21 марта 1883 года Ито Хиробуми указом императора был назначен на пост министра императорского двора. В марте 1884 года Ито возглавил созданное при министерстве императорского двора Бюро по изучению конституционных систем (Сэйдо торисирабэ кёку) — комиссию по составлению проекта Конституции Японской империи. Кроме Ито, в состав Бюро по его рекомендации вошли Иноуэ Коваси</span>ruen, Канэко Кэнтаро</span>ruen, Ито Миёдзи</span>ruen и Токудайдзи Санэцунэ</span>ruen; в работе над проектом принял участие также немецкий консультант японского правительства — профессор Герман Рёсслер</span>ruen. Тот факт, что Бюро по изучению конституционных систем было создано при министерстве императорского двора — органе, не имевшем никакого отношения к вопросам законодательства, свидетельствовал о том, что правящие круги Японии желали оградить процедуру разработки Конституции от публичности, сделав её чуть ли не внутренним, частным делом императорской фамилии. Участники комиссии по разработке Конституции не входили в состав правительственных учреждений или Гэнроин и были подведомственны непосредственно императору. В то же время подчинение процесса составления Конституции императору проистекало также из большого значения, которое придавалось этому делу[54][55][56].

Члены комиссии собирались на даче Ито, располагавшейся на небольшом острове Мацусима, недалеко от Йокосуки. Ито, в 1885 году занявший пост премьер-министра, не мог уделять много времени технической работе над текстом проекта и лишь в общих чертах указывал свои пожелания, оставляя подробности на усмотрение остальных членов комиссии. Основным автором текста Конституции стал Иноуэ Коваси. Ито Миёдзи составил проект закона о палатах, а Канэко Кэнтаро — проект акта о палате пэров и избирательного закона. Герман Рёсслер по ходу работы над проектом Конституции составил меморандум от 6 июня 1887 года, в котором предлагал всесторонний план создания современного японского государства в качестве монархического «социализированного государства»; основные пункты этого плана сводились к следующему[55][57][58]:

  1. При современном развитии торговли и промышленности Японии класс буржуазии по всей вероятности выступит как доминирующий класс. Справедливые требования этого класса должны быть учтены государством.
  2. Стремление буржуазии получать ещё большую прибыль подорвёт безопасность других классов — как землевладельцев, так и не имеющих собственности. Первоочередной задачей государства является сохранение всеобщего благосостояния и гармоничный баланс в обществе посредством социального законодательства и активной административной политики. В особенности следует позаботиться о поддержании свободного крестьянства, опирающегося на институт наследственной собственности.
  3. Для того, чтобы преодолеть классовые столкновения и поддерживать такое политическое положение, которое ставит благосостояние выше всех классовых интересов, необходим институт наследственной монархии.

Работа над проектом Конституции велась коллективно и системно. Проекты, составленные одним участником комиссии, рассматривались затем другими и только после одобрения со стороны Ито Хиробуми постатейно принимались на совместном заседании. О кропотливости и масштабах этой работы говорит то, что до появления окончательного проекта было составлено около десяти его вариантов. Среди них наиболее известны так называемые проекты «А» и «Б», носившие на себе следы влияния иностранных политических идей. Так, к проекту «А» были приложены комментарии Рёсслера, а статьи проекта «Б», написанного Иноуэ, сопровождались соответствующими положениями из конституций европейских государств. Ито, используя подготовленные проекты и комментарии Рёсслера, создал так называемый проект Нацусима (Нацусима соан), объединявший всё лучшее, на его взгляд, из этих документов, но более консервативный по сравнению со своими источниками. Так, в отличие от проекта Иноуэ, народ в Нацусима соан определялся не как сумма полномочных граждан, а как объединение подданных императора; в объединённом проекте также отсутствовало право парламента выступать с законодательной инициативой, обращаться с петициями к трону и с запросами к министрам[59].

Позднее появился так называемый «Октябрьский проект», в котором полномочия парламента были несколько расширены. В феврале 1888 года в результате переработки этого проекта появился окончательный вариант под названием «Конституция Великой Японской империи»[60].

Учреждение Тайного совета и обсуждение проекта Конституции

Файл:Privy Council Meeting (Chikanobu).png
Заседание Тайного совета. Гравюра Тоёхары Тиканобу, датируемая октябрём 1888 года
Файл:Commentaries on the Constitution of the Empire of Japan.png
Комментарии к Конституции

С появлением окончательного проекта Конституции встал вопрос о том, кто должен его рассматривать и принимать в качестве закона. Либералы Окума и Итагаки настаивали на созыве учредительного собрания, которое представляло бы всю страну. В комиссии по разработке проекта Конституции высказывалось мнение о необходимости созыва собрания, состоящего из членов, назначенных императором. Наиболее консервативно настроенные чиновники склонялись к одному лишь императорскому одобрению. В итоге Ито принял компромиссное решение об учреждении особого органа, получившего название Тайного совета (Сумицуин)[61][60].

28 апреля 1888 года был издан императорский указ, который гласил: «Считая целесообразным совещаться с лицами, оказавшими значительные услуги государству, воспользоваться в нашем собственном лице их ценными советами в делах государственных, мы сочли за благо учредить наш Тайный совет». Ито Хиробуми определил задачи Тайного совета как «составление далеко идущих государственных планов и проведение новых законов — после тщательного их обсуждения и спокойного размышления — путём организации тщательных исследований по вопросам древней и новейшей истории и изучения современных исторических принципов». Подав в отставку с поста премьер-министра, Ито занял пост председателя Тайного совета и назначил Иноуэ, Канэко и Ито Миёдзи секретарями совета. В новый орган вошли 12 советников, большинство которых принадлежало к бывшей феодальной бюрократии княжеств Сацума, Тёсю, Тоса и Сага. Места в Тайном совете были предложены в том числе представителям оппозиции — Итагаки и Окуме; Окума принял назначение, а Итагаки отказался от него[62][60][63].

Тайный совет был занят обсуждением проекта Конституции с мая 1888 года по январь 1889 года. Обсуждение проекта, как и его разработка, проходило в обстановке строжайшей тайны, так что ни одна статья Конституции не была известна общественности вплоть до обнародования Конституции. Ни членам Тайного совета, ни секретарям не разрешалось выносить документы за пределы палаты заседаний, расположенной в императорском дворце. Если кто-либо из членов совета желал специально заняться той или иной статьёй или разделом Конституции, то он был вынужден оставаться во дворце, где за его работой следил секретарь. Такой порядок был введён по предложению Канэко Кэнтаро, который установил, что обсуждение американской конституции также проходило в тайне[64][65].

Император Мэйдзи весьма интересовался обсуждением и принимал участие во всех заседаниях Тайного совета, пока продолжалось обсуждение проекта. Император часто вызывал к себе Ито и лично поднимал вопрос о желательности той или иной статьи Конституции. Готовый согласиться со мнением большинства членов совета, император иногда поддерживал меньшинство, если был уверен, что взгляды последнего в большей степени соответствуют условиям Японии. Иногда аргументы императора заставляли Ито испрашивать разрешения на пересмотр уже принятых решений[64][66].

Вместе с проектом Конституции императору и Тайному совету были представлены «Комментарии к Конституции», составленные Ито Миёдзи и впоследствии опубликованные отдельным изданием. Эти комментарии были результатом обсуждений, в которых принимали участие Ито и члены комиссии по разработке Конституции. Ито решил, что комментарии, написанные до известной степени стилем «Федералиста», не должны быть опубликованы в качестве официального документа, поэтому он поставил на комментариях своё имя, взяв на себя личную ответственность за их содержание[64].

В сентябре 1888 года в связи с приближающимся окончанием работы над проектом были приняты меры по подготовке к принятию Конституции. В частности, была издана инструкция, адресованная губернаторам префектур, где говорилось, что никто из подданных императора не вправе пытаться вмешиваться в конституционные вопросы. В декабре того же года правительство издало Закон об охране общественного порядка (Хоран дзёрэй)[66].

Обнародование Конституции Японской империи

Файл:Promulgation of The New Japanese Constitution (1889).jpg
Провозглашение Конституции Японской империи. Иллюстрация из журнала The Graphic

Конституция Японской империи была обнародована 11 февраля 1889 года. Выбор именно этой даты был не случаен: 11 февраля являлось государственным праздником — Днём основания империи (кигэнсэцу). Конституция была зачитана на торжественном собрании в императорском дворце в присутствии императора, членов правительства, высших сановников и иностранных представителей. Вместе с Конституцией был обнародован ряд важных законов, дополняющих её положения, в том числе Закон об Императорском доме</span>ruja, Закон о палатах</span>ruja, Указ о палате пэров, Закон о выборах в палату депутатов и Закон о финансовом контроле[63][66].

Император выступил с речью по случаю обнародования Конституции и принёс клятву, известную как «Клятва императора в святилище императорского дворца». В этих документах были сформулированы важные положения: 1) дарование Конституции не ограничивает старинных прав и прерогатив династии («Мы будем поддерживать и охранять от упадка старинную форму правления»); 2) императорская династия будет соблюдать своё добровольное обязательство о даровании Конституции; 3) основным законом страны будут являться Конституция и Закон об императорском доме[67].

Кроме того, император издал рескрипт об обнародовании Конституции, считающийся также её преамбулой. Основные положения этого документа сводились к следующему: 1) Конституция вступает в силу с момента открытия имперского парламента; 2) инициатива изменения Конституции принадлежит исключительно императору; 3) министры должны считаться ответственными за соблюдение Конституции. Таким образом, Конституция вступила в силу 29 ноября 1890 года — в день первого заседания парламента. На рескрипте кроме подписи императора стоят также подписи премьер-министра Куроды Киётаки, председателя Тайного совета Ито Хиробуми и восьми министров; это являлось свидетельством сохранения традиции, согласно которой император как сакральный институт несёт моральную ответственность, а политическая ответственность возложена на министров[68].

Хотя Конституция была более чем умеренным документом по сравнению с либеральными конституционными проектами, участники Движения за свободу и народные права не стали её критиковать: у них отсутствовали возможности добиться пересмотра принятого основного закона, и к тому же Конституция была в целом шагом вперёд по сравнению с Клятвой пяти пунктов 1868 года. Единственным, кто выступил с критикой Конституции как документа, противоречащего принципам демократии, был Накаэ Тёмин, который в своей статье «Важные обязанности членов парламента» призвал депутатов представительного органа пересмотреть Конституцию на первой же сессии, предварительно получив согласие императора. Однако этот протест так и остался единственным: остальные представители либералов не пошли на конфликт с правящими кругами[69].

Укиё-э, посвящённые принятию Конституции 1889 года
Адати Гинко Утагава Кунитоси Тоёхара Тиканобу Тоёхара Тиканобу Утагава Кунисада

Общая характеристика Конституции Японской империи

Файл:Constitution of the Empire of Japan.jpg
Подлинник Конституции
Файл:Politics Under Meiji Constitution 02 ru.svg
Политическая система Японии после 1889 года
Файл:Promulgation of the Constitution of Great Japan.jpg
Обнародование Конституции Мэйдзи. Рисунок 1931 года

Конституция Японской империи представляет собой сравнительно небольшой по объёму документ, состоящий из 76 статей, распределённых по семи главам — «Об императоре» (глава I), «О правах и обязанностях подданных» (глава II), «Об имперском парламенте» (глава III), «О государственных министрах и Тайном совете» (глава IV), «О судебной власти» (глава V), «О финансах» (глава VI), «Дополнительные постановления» (глава VII). Краткость Конституции не позволяла охватить всех вопросов конституционного права, в связи с чем она выполняла роль источника права лишь отчасти, в определённой мере являясь политической декларацией. Более подробная регламентация прав и функций императора, парламента, правительства и Тайного совета, порядка выборов и других вопросов определялась другими актами, в том числе Законом об императорском доме, Законом о палатах, Указом о палате пэров и другими. Кроме того, важное регулятивное значение имели политические обычаи, в частности, различные виды консультативной деятельности особого института — гэнро, который впоследствии сменила группа бывших премьер-министров (дзюсины), практика коллективной ответственности членов правительства и сотрудничество кабинета министров с политическими партиями в парламенте[70][66][71].

Текст Конституции в значительной степени заимствован из европейских, прежде всего прусских, образцов. Японский учёный Накано Томио, предпринявший в 1920-х годах тщательный сравнительный анализ статей японской и европейских конституций, пришёл к выводу, что лишь три статьи Конституции Японской империи могут считаться вполне оригинальными — статья 1 о непрерывной династии, статья 31 о полномочиях императора в случае военного положения и статья 71 о применении бюджета предшествующего года. В остальном он установил, что 46 статей японской Конституции соответствуют Конституционной хартии Пруссии</span>ruen и 18 статей — другим конституциям, в том числе Бадена, Вюртемберга и других южнонемецких государств. Прусское влияние прослеживается главным образом в статьях о законодательстве, правах и обязанностях подданных, судебной и административной организации. Что касается распределения власти между исполнительными и законодательными органами, то здесь обнаруживается влияние средне- и южногерманской конституционных систем; указанное влияние особенно значительно в праве издавать декреты для бюджетной системы, праве заключения договоров, нормах о регентстве и изменении Конституции. Победа сторонников немецких политико-консервативных учений была обусловлена не только поддержкой со стороны императора и его ближайшего окружения, но и тем фактом, что историческое развитие Японии после событий реставрации Мэйдзи в общих чертах было сходно с развитием Германской империи накануне и после объединения Германии[72][73][74].

Буква Конституции, выдержанная по европейским конституционным образцам, в известной мере противоречила её духу, который исходил из традиционной японской политической культуры с представлениями о божественности императорской власти. Японская Конституция основана на принципе, по которому суверенитет принадлежит императору. В отличие от западных монархических государств с принципом народного суверенитета, где конституция выступала по отношению к монарху как официальное предоставление власти, в Японской империи Конституция исходила не от народа, а от императора, который был наделён неограниченной верховной властью задолго до принятия Конституции. Объявив императора сувереном, Конституция не создала, а лишь подтвердила в официальной письменной форме те законы и нормы, которые были известны японцам ещё со времен патриархального кланового государства. По выражению Накано Томио, введение конституционного образа правления было не революцией, а эволюцией[75][76].

Как в японском обществе, так и за рубежом принятие Конституции 1889 года воспринималось как крупное достижение японского государства. Япония стала второй страной в Азии (вслед за Османской империей), которая ввела у себя конституционную форму правления и учредила парламентскую систему. Отныне, несмотря на различные ограничения, японцы могли принять участие в делах управления государством. Несмотря на расширенный характер императорских прерогатив, сравнительно небольшие полномочия парламента, приоритет внеконституционных органов власти (гэнро, министерство императорского двора) и условность прав и свобод подданных, Конституция имела большой потенциал внутреннего развития: предусмотренные ею институты имели все предпосылки для того, чтобы стать механизмом дальнейшей демократизации страны[77].

Конституция 1889 года не повлекла серьёзных изменений изданного до неё законодательства. В соответствии со статьёй 76 Конституции все действующие законные постановления (законы, указы, регламенты) оставались в силе постольку, поскольку они не противоречили Конституции. Таким образом, новый конституционный режим лишь подтвердил обширное законодательство, принятое в эпоху реставрации Мэйдзи. Значительная часть задачи реставраторов, заключавшейся в реформе существовавшего права, была уже выполнена к 1889 году; Конституция создала лишь парламент. Ито особо подчёркивал, что силу закона сохраняют даже указы и извещения, изданные по вопросам, которые согласно Конституции должны регулироваться законами[78].

Первые страницы оригинального текста Конституции 1889 года

Основные положения Конституции Японской империи

Император

Файл:IJA General Staff HQ.jpg
Здание Генерального штаба Императорской армии Японии

Первая глава Конституции 1889 года посвящена императорской власти. Статья 1, заключавшая в себе принцип национального единства под управлением царствующей династии — кокутай, гласила: «Японская империя управляется непрерывной на вечные времена императорской династией». Дальнейшие статьи называют властные прерогативы императора, перечисление которых сводится, по сути, к перечню всех существующих видов государственной власти. Императору принадлежала вся полнота государственной власти (статья 4), его особа священна и неприкосновенна (статья 3). Будучи главой исполнительной власти, он осуществлял к тому же и законодательную власть «в согласии» с имперским парламентом (статья 5). Император утверждал законы и предписывал их обнародование и исполнение (статья 6). Ито подчеркивал, что «если императору принадлежало право санкционировать закон, то излишне прибавлять, что он имеет также право и отказать в своей санкции»; в использовании права вето была заложена потенциальная возможность определять характер и целенаправленность всего законотворчества в стране. При чрезвычайных обстоятельствах император мог издавать указы, имеющие силу закона (статья 8). Он созывал парламент и закрывал его сессии, мог распустить парламент и отсрочить его заседания (статья 7). Как глава государства император производил назначения на государственные должности (статья 10), жаловал дворянские титулы, звания, присваивал чины, награждал орденами и иными знаками отличия (статья 15), ему принадлежало право амнистии, помилования и восстановления в правах (статья 16)[79][80].

Статья 11 определяла императора верховным командующим армией и флотом. В свою очередь, согласно статье 12 император устанавливал организацию и численный состав армии и флота в мирное время, то есть определял число подданных, подлежащих ежегодному призыву на военную службу. Таким образом, военная власть императора была разделена на власть командующего, то есть власть использовать вооружённые силы для защиты страны от внешней и внутренней угрозы, и власть по военному управлению, то есть обеспечение армии и флота вооружением, амуницией, необходимыми помещениями и т. д. По сложившейся системе верховное командование осуществлялось императором с помощью Генерального штаба Императорской армии и Генерального штаба Императорского флота, начальники которых были ответственны только перед императором. К прерогативам императора относились также объявление войны, заключение мира и договоров с иностранными державами (статья 13), а также объявление осадного положения (статья 14)[81].

Несмотря на то, что императору принадлежала верховная власть, Японская империя в целом являлась конституционной монархией: император не был всемогущим деспотом. В Конституции содержатся вполне определённые ограничения императорской власти; они имеются в статьях 4, 5, 8—10, 14, 18—32, 37—39, 41, 42, 45, 46, 51—53, 55, 57—60, 62—64, 66, 68 и 70—75. Прерогативы императора ограничивались соответствующими полномочиями парламента (19 статей), министров (1 статья), судов (3 статьи), правами подданных (15 статей) и самой Конституцией (15 статей). В частности, ограничения, установленные самой Конституцией, сосредоточены в статье 4: «Император — глава государства, он обладает верховной властью и осуществляет её в соответствии с постановлениями настоящей конституции». Различные ограничения, связанные с предоставлением власти парламенту, включают обязательства получения согласия парламента на законодательство (статьи 5 и 37) и на чрезвычайные указы (статья 8), ежегодного созыва парламента и проведения выборов в срок, определённый в Конституции, в случае роспуска нижней палаты (статьи 41 и 45), не вмешиваться в свободу слова членов парламента (статья 52); на императора наложены некоторые ограничения в области решения финансовых вопросов (статьи 62, 64, 66, 68, 70 и 72) и обязательство получать согласие парламента на изменение Конституции. Ограничение, установленное созданием кабинета министров, состоит в обязательном контрассигновании подписи императора министрами (статья 55). Создание судебных органов обусловило осуществление судебной власти в соответствии с законом (статьи 57 и 59), а также законную защиту судей (статья 58). Статьи 18—32 ставят под конституционную защиту ряд прав подданных. Чрезвычайные указы императора ни в коем случае не должны были вносить изменений в действующие законы (статья 9)[82].

Кроме того, на практике император никогда не осуществлял свои полномочия самодержавно: он действовал в согласии с указаниями своих советников. Управление империей осуществлялось не единолично государем, а от имени трона; по выражению современника, император «правит, но не управляет». В отправлении императорской власти монарху помогали ближайшие неофициальные советники (гэнро), Министерство императорского двора, а также кабинет министров и Тайный совет[83].

Особенностью Конституции было исключение из неё правил, относящихся к вопросам престолонаследия и регентства, о чем указывалось в статьях 2 и 17. В европейских конституционных монархиях эти вопросы регулировались либо конституцией, либо законодательными актами парламента во избежание опасности произвольных изменений законов представителями правящей семьи в своих династических интересах. В Японии для регулирования этих вопросов одновременно с Конституцией был принят Закон об Императорском доме. В клятве 11 февраля 1889 года император Мэйдзи объявил: «Ныне Мы устанавливаем Закон об Императорском Доме и о Конституции. Эти законы, в сущности, являются лишь выражением великих начал управления страною, завещанных Царственным основателем Нашего Дома и другими Нашими царственными предками». Таким образом, фактически Конституция была разделена на две части, равные в своей значимости: Закон об Императорском доме и собственно Конституцию Мэйдзи; оба документа являлись высшими законами в стране. При этом согласно статье 74 Конституции парламент не мог обсуждать изменения в Закон об Императорском доме, и в то же время ни одно из положений Конституции не могло быть изменено этим Законом. Статья 75 Конституции запрещала вносить изменения в Конституцию или Закон об Императорском доме во время регентства[84].

Права и обязанности подданных

Конституция не содержит ничего, что обеспечивало бы права и свободы народа от посягательства постоянных чиновников, занятых в органах исполнительной власти.

Уэхара Эцудзиро</span>ruen[85]

Еще в ходе обсуждения второй главы проекта Конституции, посвящённой правам и обязанностям подданных, член Тайного совета Мори Аринори требовал изменить название этой главы на «Статус подданных», назвав термин «права подданных» неприемлемым. Своё мнение он аргументировал тем, что в отношениях с императором японские подданные не обладают ничем, кроме обязанностей и определённого им места. В сложившейся ситуации Ито Хиробуми смог отстоять введение понятия прав подданных, однако в окончательных формулировках институт прав человека был существенно усечён: права частных лиц, предусмотренные Конституцией, являлись не правами личности как таковой, а правами японских подданных; при этом указанные права могли быть ограничены законом[86][87].

Статья 18, открывающая главу, гласила, что «условия, требуемые для того, чтобы быть японским подданным, определяются законом». В соответствии с законом 1899 года подданство Японии приобреталось рождением, браком, усыновлением или принятием подданства. На практике даже среди тех, кто родился в Японии и по закону должен был пользоваться всеми правами, предусмотренными Конституцией, были исключения. Неполноправными подданными оставались представители древнейшего населения страны — айны, а также потомки средневековой касты «эта» — буракумины[88].

Конституция перечисляет фактически все основные права и свободы, известные к тому времени западной демократии. Первой в перечне прав и свобод указана свобода выбора и перемены места жительства (статья 22), затем следуют свобода от незаконного ареста, заключения, вызова к допросу или наказания (статья 23), право на судебную защиту (статья 24), неприкосновенность жилища (статья 25), тайна переписки (статья 26), неприкосновенность собственности (статья 27), свобода вероисповедания (статья 28), свобода слова, печати, собраний и союзов (статья 29) и, наконец, старинное право подачи петиций</span>ruen (статья 30). Кроме того, статья 19 Конституции устанавливает, что каждый японский подданный одинаково имеет доступ к гражданской и военной службе; этой нормой закреплялась отмена старой системы передачи постов по наследству. Японские подданные были обязаны нести воинскую повинность (статья 20) и платить налоги (статья 21)[89].

Права японских подданных были ограничены и определением в законе, и практическим применением. Сама Конституция допускала ограничения прав осуществлением полномочий императора во время войны или в случае национального бедствия (статья 31); статьёй 32 устанавливалось, что положения, предусмотренные главой о правах и обязанностях подданных, применяются к офицерам и солдатам армии и флота, поскольку они не противоречат законам, уставам, а также военной дисциплине. Практически каждая статья Конституции, посвящённая тому или иному праву, содержит оговорку вроде «в пределах, установленных законом», «в пределах, совместимых с общественным спокойствием и порядком», «в согласии с относящимися к этому особыми правилами» и т. д. Всё это в совокупности сохраняло широкий простор для масштабных ограничений прав подданных. Так, обыденным явлением в Японии стало издание так называемых законов об охране общественного порядка</span>ruen, наиболее известным из которых был акт 1925 года, получивший название «закона об опасных мыслях»; в соответствии с ним полиция осуществляла массовые аресты японских коммунистов и другие репрессии. Другим примером явилась государственная поддержка синтоизма: в 1900 году правительство объявило, что официальный синтоизм</span>ruen не является религией, тем самым получив возможность без какого-либо нарушения Конституции принуждать всё население к соблюдению синтоистских ритуалов[90].

Имперский парламент

Полномочия и организация парламента

Файл:The Japanese Parliament.jpg
Император Мэйдзи произносит речь в парламенте
Файл:The First Japnese Diet Hall 1890-91.jpg
Первое здание японского парламента
Файл:Japanese Parliament in session.jpg
Сессия парламента

В соответствии с третьей главой Конституции в Японии учреждался двухпалатный имперский парламент</span>ruja (тэйкоку гикай), состоявший из палаты пэров (кидзокуин) и палаты депутатов (сюгиин) (статья 33) и созданный по образцу прусского ландтага</span>ruen. Общие законодательные права парламента были предусмотрены статьями 5 («Император осуществляет законодательную власть в согласии с имперским парламентом») и 37 («Ни один закон не может быть издан без одобрения имперского парламента»). Парламент был создан для того, чтобы содействовать императору в области законодательства, и его права относились главным образом к области законодательства. Однако по Конституции и Закону о палатах ему были присвоены и некоторые дополнительные функции. Парламент имел право участвовать в пересмотре Конституции (статья 73), частично контролировал государственные финансы (глава VI), принимал и рассматривал петиции (статья 50), мог делать запросы и представления правительству (статья 40), имел право обращения к императору (статья 49), а также одобрял или отказывал в одобрении чрезвычайных императорских указов, изданных в промежутке между сессиями (статья 8)[91][92][93].

Статья 41 Конституции предусматривала ежегодный созыв парламента. Очередная парламентская сессия продолжалась 3 месяца, но в случае необходимости могла быть продлена императорским указом (статья 42). В случае неотложной необходимости кроме очередной сессии могла быть созвана чрезвычайная сессия, продолжительность которой определялась императором (статья 43). В соответствии со статьёй 7 право созыва, открытия и закрытия парламента, отсрочки его заседаний, а также роспуска палаты депутатов принадлежало императору. Обычно парламент созывался прокламацией императора по совету премьер-министра и собирался в конце декабря, при этом из-за месячных новогодних праздников продолжительность сессии сокращалась на треть. Император лично открывал каждую обычную сессию парламента, зачитывая указ об открытии; в случае, если он не мог присутствовать, указ оглашал премьер-министр. Открытие, закрытие, продление сессии и отсрочка заседаний парламента должны были происходить для обеих палат одновременно (статья 44)[94].

В соответствии со статьёй 38 Конституции обе палаты голосовали за предлагаемые правительством законопроекты, и, сверх того, каждой из палате принадлежало право законодательной инициативы. Права обеих палат были одинаковыми. Как отмечал Ито, палата пэров и палата депутатов вместе образуют единый парламент, поэтому проект, одобренный одной палатой, но не одобренный другой, не мог стать законом. Более подробно законодательный процесс регулировался Законом о палатах. В частности, правительственные законопроекты могли поступать в любую из палат (статья 53 Закона), после одобрения законопроекта одной палатой он должен был поступить в другую (статья 54 Закона). В случае согласия или несогласия другой палаты с законопроектом она должна была сообщить об этом принявшей палате, а также императору. Если одна из палат была не согласна с поправками, внесёнными другой палатой, она была вправе потребовать создания конференции обеих палат для окончательного принятия проекта (статья 55 Закона). Единственным исключением из принципа равенства палат была статья 65 Конституции, согласно которой бюджетный законопроект сначала вносился в палату депутатов. Конституция запрещала вторично вносить отвергнутый законопроект в ту же сессию (статья 39); это объяснялось необходимостью избежать излишнего затягивания сессии обсуждением однородного вопроса. По словам Ито, несмотря на отсутствие соответствующей нормы, законопроект, неутверждённый императором, также не мог быть внесён в парламент в ту же сессию: противное было бы неуважением к императору[95][96].

Согласно статье 46 Конституции кворум каждой палаты устанавливался в треть от общего числа членов палаты. Решения палаты принимались абсолютным большинством голосов, в случае равенства голосов решающий голос принадлежал председателю палаты (статья 47). Конституция предусматривала публичное обсуждение вопросов в каждой палате и разрешала закрытые заседания по требованию правительства или по собственной резолюции палаты (статья 48). За исключением этих статей Конституции и норм Закона о палатах правила внутреннего распорядка каждой палаты устанавливались ею самостоятельно (статья 51). В соответствии с Законом о палатах председатель палаты депутатов назначался императором из числа трёх кандидатов, избранных палатой (на практике император назначал кандидата, получившего наибольшее число голосов, поэтому фактически председатель выбирался палатой); председатель палаты пэров назначался императором в соответствии с предложениями палаты[97].

Конституция предоставляла особую защиту членам парламента при осуществлении ими свободы слова. В соответствии со статьёй 52 парламентарии не несли ответственности за высказанные мнения или поданные голоса в палате, членами которой они являлись. Однако в случае, если они распространяли свои взгляды за пределами палаты, то они могли быть подвергнуты тем же законным взысканиям, что и другие подданные. Член палаты не мог быть арестован во время сессии без согласия своей палаты, за исключением случаев задержания на месте преступления или наказуемого деяния, связанного с внутренними или внешними волнениями (статья 53)[98].

Палата пэров

Файл:Yōshū Chikanobu House of Peers.jpg
Заседание палаты пэров. Гравюра Тоёхары Тиканобу
Файл:Fumimaro Konoe President of the House of Peers.jpg
Председатель палаты пэров Коноэ Фумимаро в 1936 году

При составлении проекта Конституции Ито и его коллеги полагали, что парламентская форма правления может привести к засилью политических партий, и поэтому приняли решение ввести в структуру парламента верхнюю палату — палату пэров, по своему составу напоминавшую Гэнроин. Авторы Конституции вполне откровенно рассматривали палату пэров как собрание представителей высшего класса общества. Тем не менее они считали, что целью учреждения верхней палаты являются не только создание оплота династии и охрана консервативных ценностей. По их замыслу, палата пэров должна была служить своего рода элементом равновесия между отдельными политическими силами, сдерживать чрезмерное влияние партий, обеспечивать устойчивость парламентской системы и быть орудием «гармонии интересов управляющих и управляемых»[99].

В соответствии со статьёй 34 Конституции палата пэров состояла из членов императорской фамилии, из носителей дворянских титулов и из лиц, назначенных в неё императором. Эта норма конкретизировалась положениями Указа о палате пэров. Члены императорской фамилии, князья и маркизы считались членами палаты пэров пожизненно по праву наследования (принцы крови на практике не пользовались этим правом, придерживаясь традиции отказа от участия в политике). Графы, виконты и бароны избирались членами своего сословия сроком на 7 лет. Лица, назначаемые императором, делились на две категории: в первую входили лица, назначаемые в палату пэров пожизненно за важные услуги, оказанные государству, или известные своими познаниями; во вторую — лица из числа крупнейших налогоплательщиков, избранные сроком на 7 лет и затем утверждённые императором (каждая префектура имела право быть представленной одним членом палаты пэров, наиболее населённые префектуры — двумя членами; право избирать имели лица, платившие 300 и более иен прямых налогов). При разработке проекта Конституции высказывалось предложение включить в палату пэров представителей торгового, промышленного и землевладельческого классов, однако оно было отвергнуто. Председатель палаты пэров назначался императором[100][101][102].

В первый состав палаты пэров было назначено 250 человек, в том числе 18 графов, 66 виконтов, 66 баронов, 25 лиц, назначенных пэрами за заслуги перед империей, 4 представителя Японской академии наук и 66 человек из числа крупнейших налогоплательщиков[103].

Помимо участия в законодательном процессе палата пэров выполняла и другие функции. В частности, Указ о палате пэров предоставлял ей право голосовать по вопросу о привилегиях знати в случае обращения к ней императора с таким запросом (статья 8). Министерство императорского двора запрашивало мнение палаты пэров при принятии распоряжений по поводу гражданских и политических прав дворян. Палате пэров было предоставлено право разрешать споры в связи с выборами в члены этой палаты (у палаты депутатов подобное право отсутствовало, и споры в связи с выборами депутатов разрешались судом). Благодаря тому, что палата пэров не могла быть распущена, правительство было вынуждено крайне осторожно вести себя в отношении пэров, поскольку без них оно не могло провести никаких законов или бюджетных ассигнований[93][104].

Палата депутатов

Файл:Imperial Diet House of Commons.jpg
Заседание палаты депутатов. Гравюра Тоёхары Кунитэру
Файл:The Imperial Japanese Diet, Tokyo - the House of Representatives Art.IWMARTLD5841.jpg
Заседание палаты депутатов. Картина Дж. Морриса

В соответствии со статьёй 35 Конституции палата депутатов состояла из членов, избираемых народом в соответствии с постановлениями Закона о выборах в палату депутатов, промульгированного императором 11 февраля 1889 года одновременно с Конституцией. Статья 7 Конституции предусматривала право императора распустить палату депутатов. При роспуске палаты император назначал новые выборы, и новая палата созывалась в течение 5 месяцев со дня роспуска (статья 45). Кабинет министров мог издать правительственное сообщение о причине роспуска[105][106].

Первые парламентские выборы</span>ruen состоялись в Японии 1 июля 1890 года. Для проведения выборов страна была поделена на 257 избирательных округов, каждый из которых избирал одного или двух членов палаты (двое депутатов избирались в округах, чьё население превышало 180 тысяч человек). Активное избирательное право распространялось на мужчин не моложе 25 лет, проживших на территории своего избирательного округа не менее года. Кроме того, закон 1889 года устанавливал имущественный ценз: право голоса предоставлялось только лицам, которые уплачивали прямой налог (поземельный, предпринимательский или подоходный) в размере не менее 15 иен в течение по крайней мере одного года, предшествовавшего составлению избирательных списков. В выборах приняло участие почти 94 % избирателей, но из-за высокого имущественного ценза сам избирательный корпус составил всего лишь 460 тысяч человек, то есть чуть более 1 % населения. Всего было избрано 300 депутатов сроком на 4 года, причём 130 депутатов принадлежали к проправительственным силам, а 170 депутатов (в том числе 130 членов или сторонников Конституционно-либеральной партии</span>ruja и 40 — Партии конституционных реформ) — к оппозиции. Примерно треть депутатов относилась к сословию нетитулованной знати (сидзоку), остальные были простолюдинами[107][108][109].

В связи с тем, что оппозиция получила большинство мандатов, первый созыв палаты депутатов ознаменовался постоянными спорами с правительством Ямагаты Аритомо по поводу военных расходов в бюджете. Распри в итоге вылились в противостояние так называемых «гражданской» и «военной» группировок. Противоречия между ними, которые в основном касались отношения к проводимым реформам, были столь непреодолимы, что в конечном счёте привели к досрочному роспуску палаты в декабре 1891 года. В конце XIX века палата депутатов распускалась довольно часто (только в 1894 году это случилось дважды)[110][105][111].

Кабинет министров

Файл:Ito Hirobumi.jpg
Ито Хиробуми — первый премьер-министр Японии
Файл:Kantei 1929.jpg
Резиденция премьер-министра в 1929 году

В Конституции 1889 года отсутствует понятие кабинета министров. О функциях министров говорится лишь в статье 55, определяющей министров в качестве советников императора, ответственных за свои советы, и устанавливающей необходимость контрассигнования ответственным министром законов, императорских указов и любых актов, касающихся государственных дел. Тем не менее, японский кабинет министров, который был создан в 1885 году по образцу германского кабинета, учреждённого Бисмарком, продолжил своё существование в силу положения статьи 76 Конституции о сохранении силы за всем предшествовавшим законодательством. Новый правительственный орган заменил Государственный совет (Дайдзёкан). По словам Ито, задачей этой замены было, с одной стороны, придать большее значение функциям министров и усилить сознание их ответственности, с другой — поддержать единство кабинета, предупредив все возможные разногласия и колебания отдельных его членов[112][113][114].

В декабре 1889 года император своим указом утвердил «Учреждение кабинета министров» (найкаку кансэй), состоявшее из десяти статей. Статья 5 «Учреждения» перечисляла вопросы, подведомственные кабинету. К таковым относились: 1) законопроекты и окончательные проекты бюджета; 2) договоры с иностранными государствами и важные вопросы международного значения; 3) императорские указы, касающиеся организации правительственных учреждений или применения законов и распоряжений; 4) споры о компетенции, возникающие между министерствами; 5) петиции частных лиц, предлагаемые на обсуждение кабинета императором или поступающие из имперского парламента; 6) внебюджетные расходы; 7) назначение правительственных чиновников первого класса (тёкунин) и местных губернаторов, а также их продвижение по службе и увольнение. «Учреждение» также предусматривало, что всякий вопрос, который входит в число обязанностей министра и имеет отношение к верховным вопросам управления, также может быть представлен на усмотрение кабинета. Кроме того, на практике кабинет принимал решения по многим вопросам, которые находились в единоличном ведении императора (например, о заключении договоров, открытии и роспуске парламента)[115][116][117].

В состав кабинета входили государственные министры и премьер-министр. В 1885 году число министерств составляло девять, позже их число выросло до 13; также могли быть назначены министры без портфеля. Согласно статье 2 «Учреждения кабинета министров» премьер-министр, который представлял собой самостоятельный единоличный орган, стоял во главе кабинета, докладывал императору о государственных делах и в соответствии с директивами императора осуществлял контроль над различными отраслями управления. Премьер-министр был вправе приостановить любое мероприятие или распоряжение по любой отрасли управления до императорского решения по этому вопросу (статья 3 «Учреждения»). Заседания кабинета проводились в официальной резиденции премьер-министра. Номинально министры назначались императором, но фактически их назначение происходило по представлению премьер-министра, который, в свою очередь, назначался императором по совету гэнро или, в редких случаях, министерства императорского двора. Пост министра мог быть совмещаем с членством в любой из палат парламента[118][119].

Статья 55 Конституции не упоминала, перед кем именно министры несут ответственность за свои советы императору. Согласно разъяснению Ито, министры ответственны только перед императором. Несмотря на то, что Конституцией предусматривалась лишь индивидуальная ответственность министров, на практике в Японии установилась коллективная ответственность кабинета за действия всех своих членов. В свою очередь, хотя каждый министр в отдельности не являлся ответственным за действия кабинета, на практике он был обязан признавать их и считаться с ними, а также делать соответствующие доклады на заседаниях кабинета. Тем не менее, министры сохраняли известную самостоятельность в управлении вверенными им министерствами, выполняя свои функции не только по указаниям кабинета. Министры имели право делать премьер-министру представления о необходимости проведения заседания кабинета для обсуждения любого вопроса по усмотрению подлежащего министра (статья 6 «Учреждения кабинета министров»). Особняком стояли военный и морской министры, которые докладывали дела по своим ведомствам лишь премьер-министру, вынося их на рассмотрение кабинета только по непосредственному указанию императора[120][121][122].

Тайный совет

Файл:Yamagata Aritomo.jpg
Маршал Ямагата Аритомо — президент Тайного совета в 1893—1894, 1900—1903 и 1909—1922 годах
Файл:Imperial Guard Headquarters Government Buildings.jpg
Здание, в котором располагался Тайный совет

Тайный совет, учреждённый в 1888 году для обсуждения проекта Конституции, продолжил существование после её принятия и в силу прямого указания конституционной нормы приобрёл значение совещательного органа при императоре. Согласно статье 56 Конституции Тайный совет обсуждал, согласно постановлениям, касающимся организации Тайного совета, важнейшие государственные дела в случае получения соответствующего запроса от императора. Более подробно состав и полномочия этого органа регулировало «Учреждение Тайного совета» (сумицуин кансэй)[123][124].

Согласно статье 1 «Учреждения Тайного совета» император лично присутствовал в Тайном совете и предлагал на его обсуждение важнейшие государственные дела. В состав совета входили президент, вице-президент, 28 тайных советников, обер-секретарь и три секретаря. Должности президента, вице-президента и тайных советников не могли занимать лица моложе 40 лет. Все государственные министры по должности являлись членами Тайного совета, присутствовали в качестве таковых на его заседаниях, участвовали в прениях и голосовании. Кроме того, министры имели право посылать вместо себя на заседания совета своих представителей, которые могли произносить речи и давать объяснения, но не могли принимать участия в обсуждении и голосовании. Члены Тайного совета назначались номинально императором, фактически — премьер-министром по результатам обсуждения действующих членов совета и гэнро. Срок полномочий членов совета был пожизненным, однако они могли подать в отставку, а также обязаны были уступить кресло члена совета в случае назначения на пост министра[125][126].

Функции Тайного совета заключались в представлении своих мнений по следующим вопросам, предлагаемым на его рассмотрение императором (статья 6 «Учреждения Тайного совета»): 1) дела, входящие в его компетенцию согласно Закону об Императорском доме (например, участие в совещаниях по вопросу о престолонаследии и регентстве); 2) проекты поправок к Конституции и законам, имеющим конституционное значение, а также разрешение возникающих по этим вопросам сомнений; 3) указы об объявлении военного положения (статья 14 Конституции), чрезвычайные указы (статьи 8 и 70 Конституции), а также любые императорские указы, предусматривающие уголовные наказания; 4) международные договоры; 5) изменения в организации и порядке делопроизводства самого Тайного совета; 6) вопросы, особо поставленные на обсуждение Тайного совета помимо перечисленных. Тайный совет не участвовал в административном управлении (статья 8 «Учреждения Тайного совета»)[127][128].

Хотя формально Тайный совет был призван лишь давать заключения по запросам императора, на практике, благодаря близости к императорскому дому и связям отдельных своих членов, этот совещательный орган приобрёл существенное влияние на японскую политику. В частности, кабинет осуществлял руководство внешней политикой при содействии Тайного совета, ставил совет в известность по вопросам войны и мира и представлял на его рассмотрение проекты договоров с иностранными государствами. Премьер-министр докладывал Тайному совету различные вопросы текущей политики, министры зачастую обращались к Тайному совету даже в тех случаях, когда юридически они могли действовать самостоятельно. В истории Японии было немало примеров вмешательства Тайного совета в политику. Так, в 1892 году император передал на рассмотрение совета вопрос о правах палат парламента при принятии бюджета; вынесенное советом решение о толковании соответствующих статей Конституции создало прецедент равенства обеих палат. В 1916 году Тайный совет, потребовав изменений в императорском указе об утверждении фабричного закона, помешал введению этого закона в предполагаемый срок. В 1927 году Тайный совет вызвал отставку кабинета Вакацуки Рэйдзиро своим отказом от одобрения чрезвычайного указа, изданного с целью поддержки тайваньских банков[129].

Судебная власть

Файл:Eto Shinpei3.jpg
Это Симпэй — первый министр юстиции Японии
Файл:Inside Supreme Court of Judicature of Japanese Empire.JPG
Зал заседаний Верховного суда
Файл:Administrative Court of Japanese Empire.JPG
Административный суд Японии

Пятая глава Конституции (статьи 57—61) была посвящена судебной власти. В отличие от норм первой главы, предусматривавшей осуществление законодательной и исполнительной власти императором, статья 57 провозглашала, что судебная власть осуществляется судами именем императора согласно закону. Подобная формулировка была связана с желанием авторов Конституции подчеркнуть особое значение судебной власти в новой политической системе. Тем не менее в силу положения статьи 4 Конституции о верховной власти императора последний признавался источником и судебной власти. По словам Ито, «монарх есть источник правосудия, и его судебная власть есть ничто иное, как форма проявления верховной власти. Поэтому приговоры должны быть постановляемы именем императора, представителем верховной власти которого в данном случае является суд». В то же время Ито отстаивал принцип независимости судей: «Хотя судьи назначаются монаршею волей и суды постановляют приговоры именем императора, однако он не участвует в судопроизводстве, а поручает независимым судам отправлять его согласно существующим законам и вне влияния администрации»[130][131].

Судебно-правовая реформа была начата уже в 1870-х годах и имела своей целью создание централизованной судебной системы. В 1871 году появились Министерство юстиции, которому были поручены судопроизводство и розыск, и суд в Токио — первый судебный орган нового типа. Затем были созданы «высшие суды» (дзёто сайбансё) в Осаке, Нагасаки и Фукуоке и префектуральные суды (фукэн сайбансё). В 1875 году был учреждён Верховный суд (Дайсинъин). Одновременно в период реставрации Мэйдзи были разработаны и приняты новые законы преимущественно по французским и немецким образцам — Уголовный кодекс (1880), Уголовно-процессуальный кодекс (1880), Гражданский процессуальный кодекс (1891) и Гражданский кодекс (1896). Окончательное становление судебной системы произошло после принятия Конституции; в соответствии с Законом о судоустройстве в японскую судебную систему входили суды общей юрисдикции (Верховный суд, апелляционные суды, районные суды и местные суды), а также административный суд. Председатели Верховного и апелляционных судов назначались императором, остальные судьи — министром юстиции[132][133].

Конституция требовала, чтобы судьи имели необходимую и предусмотренную законом квалификацию, и устанавливала принцип несменяемости судей: «Ни один судья не может быть отрешён от своей должности иначе как за наказуемые деяния, по приговору уголовного или дисциплинарного суда» (статья 58). Закон запрещал судам участвовать в политической деятельности, состоять в политических партиях, быть членами местных органов власти, занимать какое-либо общественное положение, сопряжённое с извлечением финансовых выгод, а также заниматься некоторыми видами коммерческой деятельности. Статьёй 59 устанавливалась гласность судебного разбирательства: заседания судов и объявления приговоров должны были быть публичными; заседания могли быть закрыты в соответствии с законом или решением суда только в случае, если открытое разбирательство «могло повредить общественному спокойствию и порядку или оскорбить общественную нравственность». Ито называл принцип гласности судов «самой прочной гарантией народных прав». Подсудность специальных судов должна была определяться законом (статья 60); такими судами являлись, в частности, суды для несовершеннолетних, военно-полевые суды, консульские суды, суды генерал-губернаторов в японских колониях (Корее, Тайване, Квантуне) и др. В 1923 году был принят закон о суде присяжных[134][135].

Статья 61 Конституции специально предусматривала учреждение административного суда с исключительной подсудностью: «Суды не могут входить в рассмотрение исков, касающихся прав, о которых утверждается, что они нарушены незаконными действиями административных властей, и подлежащих ведению административного суда, особо установленного законом». Административный суд Японии</span>ruja, располагавшийся в Токио, был создан в 1890 году по образцу немецких и австрийских административных судов. Ито следующим образом объяснял мотивы создания этого суда: «Если бы административные мероприятия были поставлены под контроль судебных властей и если бы судам было вменено в обязанность решать, какое из административных мероприятий было правильным и какое неправильным, то административные власти оказались бы подчинены судебным. Последствием этого было бы лишение административных властей свободы действий». Административному суду были подведомственны налоговые споры, споры касательно отказов в выдаче и отмены выданных лицензий, тяжбы о границах земельных участков, если одним из землевладельцев являлось государство, иски к местной полицейской администрации и другие вопросы. Гражданские и уголовные дела, подсудные судам общей юрисдикции, административным судом не рассматривались[136][137].

Финансы и бюджет

Файл:Board of Audit (Japan) old building.jpg
Старое здание Счётной палаты Японии

В связи с исключительной важностью государственных финансов авторы Конституции поместили нормы, касавшиеся налогов, бюджета, государственных займов и соответствующих прав парламента, в отдельную главу VI. Конституция сохраняла силу за налогами, взимавшимися до вступления её в силу, однако разрешала их изменение новыми законами (статья 63). В статье 62 предусматривалось, что введение новых налогов или изменение ставок уже существующих налогов могло быть произведено только на основании закона. Таким образом, новые налоги не могли взиматься без согласия имперского парламента. Ито называл правило, что для введения нового налога требуется согласие парламента и что этот вопрос не подлежит произвольному воздействию правительства, «самым прекрасным даром конституционного образа правления и прямым стражем народного благополучия». Тем не менее конституционная норма исключала из этого правила административные сборы, имевшие характер компенсации государственным органам за оказанные услуги. Парламенту было предоставлено право одобрять или отказывать в одобрении государственных займов и других обязательств казначейства, не предусмотренных текущим бюджетом[138][139].

Согласно Конституции государственные доходы и расходы нуждались в утверждении парламентом в форме годового бюджета (статья 64). Как отмечал Ито, японский бюджет представлял собой не закон, а «обязательство, которые должны соблюдать административные органы». Бюджет вносился сначала в палату депутатов (статья 65), затем в палату пэров и вотировался обеими палатами постатейно. Ряд норм Конституции предусматривал группы статей бюджета, которые не могли быть изменены парламентом без согласия правительства. Всего было четыре группы таких статей-исключений: 1) заранее установленные расходы, вызванные осуществлением прерогатив императора — например, расходы по армии и флоту или окладам чиновников (статья 67); 2) расходы, возникающие в результате действия закона — например, необходимые для функционирования учреждений, созданных согласно закону (статья 67); 3) расходы, являющиеся законными обязательствами правительства — например, уплата процентов по государственному долгу; 4) расходы, установленные к моменту принятия Конституции и представлявшие собой цивильный лист императора (статья 66)[140].

Для удовлетворения особых нужд правительство могло испросить у парламента согласие на переходящие ассигнования — ассигнования, необходимые для покрытия расходов на различные предприятия, затягивающиеся на несколько лет (статья 68 Конституции). Определённая доля переходящих ассигнований включалась в бюджет каждого года и могла быть затрачена даже в случае роспуска парламента. Вместе с расходами по статьям, неподлежащим обсуждению парламентом, переходящие ассигнования составляли столь значительную часть расходов, что в целом бюджетные права парламента были весьма ограничены[141].

Для покрытия бюджетного дефицита и непредвиденных расходов в бюджет включался резервный фонд (статья 69). Эта норма дополнялась положением статьи 64 Конституции, согласно которому всякий расход, превышающий бюджетные ассигнования или вовсе не предусмотренный бюджетом, должен быть впоследствии одобрен парламентом. Таким образом, парламент предоставлял правительству карт-бланш на использование средств резервного фонда, но имел право на получение правительственного отчёта о расходовании средств. Парламент был вправе отказать в последующем одобрении таких расходов, но никаких юридических последствий такого отказа Конституция не предусматривала. В случае, если парламент отказывался принимать бюджет, правительство применяло бюджет предшествующего года (статья 71 Конституции)[142].

Статья 70 Конституции предусматривала право правительства принимать необходимые финансовые меры, опираясь на императорские указы. Однако это было допустимо лишь в случае «настоятельной необходимости поддержать общественную безопасность» и только тогда, когда парламент не мог быть созван вследствие внешней или внутренней политической ситуации. Если доходы или расходы были установлены чрезвычайными императорскими указами, то последние нуждались в одобрении парламентом на ближайшей сессии. В отличие от похожей нормы статьи 8, согласно которой условием для издания чрезвычайных указов, имеющих силу закона, являлось отсутствие обычной сессии парламента, правило статьи 70 означало, что для издания чрезвычайных финансовых указов необходимо не только отсутствие обычной сессии, но и невозможность созвать и чрезвычайную сессию в порядке статьи 43[143].

Парламент имел определённые контрольные права в отношении бюджета. Статья 72 Конституции требовала от правительства предоставления парламенту отчёта о доходах и расходах. Этот отчёт подлежал предварительной проверке особым органом — Счётной палатой — и мог быть внесён в парламент только вместе с докладом Счётной палаты о его проверке. Таким образом, парламент имел возможность проверить исполнение бюджета и потребовать объяснений в случае нарушения бюджетной дисциплины. Как правило, отчёт о доходах и расходах представлялся в парламент спустя год и десять месяцев после истечения финансового года. Отказ в одобрении отчёта не имел никаких юридических последствий, но парламент мог представить адрес ответственному министру с изложением критических замечаний по поводу исполнения бюджета[144].

Процедура пересмотра Конституции

Файл:Illustration of the Emperor at the National Diet Building.jpg
Император Мэйдзи у здания парламента

Процедура пересмотра Конституции регламентировалась нормами заключительной главы VII, озаглавленной «Дополнительные постановления», и отличалась исключительной сложностью. Согласно статье 73 инициатива внесения изменений в Конституцию принадлежала только императору, однако законопроект об изменениях должен был получить одобрение парламента. Для обсуждения изменений Конституция требовала присутствия квалифицированного большинства — не менее двух третей голосов от общего числа членов каждой палаты. Для принятия изменений необходима была поддержка не менее двух третей голосов присутствующих членов палаты. При этом Ито Хиробуми утверждал, что «сущность Конституции» не может быть изменена, поскольку она «была введена лично императором в согласии с наставлениями, завещанными ему предками, и он желает передать её потомству, как неизменный свод законов, постановлениям которого нынешние его подданные и их потомки должны повиноваться вовеки»[145][146].

Конституция не могла быть изменена в период, когда на троне находился регент (статья 75 Конституции). Комментируя эту норму, Ито пояснял, что основные законы государства имеют гораздо большее значение, чем должность регента, которая по самой своей природе является временной, и ни одно лицо, кроме императора, не имеет права вносить изменения в эти законы. Считалось, что Конституция имеет непосредственное отношение к священному значению особы императора, и потому предложения об её изменении кем-то другим должны рассматриваться как святотатство. Эти взгляды были проведены и в текущем законодательстве. В частности, статья 77 Закона о палатах 1889 года запрещала палатам парламента принимать петиции об исправлении Конституции. Статья 1 Закона об охране общественного порядка 1925 года гласила: «Каждый, кто организует общество с целью изменения национальной конституции, или каждый, кто войдёт в подобное общество, будучи полностью знаком с его целями, подлежит тюремному заключению без каторжных работ или с оными на срок не свыше 10 лет»[147][148].

Рескрипт об образовании как дополнение к Конституции

…Содействуйте общественному благу и служите интересам общества; всегда оказывайте строгое повиновение Конституции и всем законам Нашей Империи; развивайте свой патриотизм и своё мужество, и этим оказывайте Нам поддержку в возвеличении и сохранении славы и благоденствия Нашей Империи, одновечной с небесами и землею

Из Рескрипта об образовании
Файл:50fh Anniv.of Imperial Rescript on Education.JPG
Марки, посвящённые 50-летию Рескрипта об образовании

На следующий год после обнародования Конституции был издан ещё один важный документ — императорский Рескрипт об образовании</span>ruen (Кёику тёкуго), который не имел статуса закона, но почитался наравне с Конституцией[149].

Идея создания Рескрипта зародилась после собрания губернаторов префектур в феврале 1890 года, где резко критиковался тот факт, что школьные курсы по традиционной конфуцианской этике отодвигаются в тень преподаванием западных учений. По решению собрания министр образования Ёсикава Акимаса</span>ruen подготовил доклад на имя императора, который после ознакомления с ним поручил министру написать проект Рескрипта. Подготовленный проект впоследствии дорабатывался одним из авторов Конституции — Иноуэ Коваси. Представители окружения императора — Мотода Эйфу и Ямагата Аритомо — настаивали на создании национальной доктрины, основой которой были бы патерналистская политическая философия и конфуцианские этические принципы, способные, по их мнению, объединить нацию. Иноуэ согласился доработать проект при условии, что он не будет иметь правового статуса, содержать конфуцианскую или западную философскую терминологию, а также ущемлять конституционные права подданных. Условия были приняты, и Рескрипт об образовании был издан 30 октября 1890 года[150].

Рескрипт об образовании представлял собой моральный кодекс, напоминавший о нравственных обязательствах по отношению к императору. По выражению современных японских исследователей, Рескрипт не был исключительно об образовании, а скорее о повиновении, преданности и классовом подчинении. Целью создания Рескрипта было не просто написание свода этических правил, а соединение определённых добродетелей с новыми институтами и государством в целом. Несмотря на то, что авторы Рескрипта избегали любых фраз, в которых бы содержались религиозные постулаты, в обществе он был воспринят по содержанию и по смыслу как священный документ, символ духовного единства всех японцев. Перечисленные в Рескрипте добродетели являлись хорошо известными классическими принципами конфуцианской этики, которые вызывали живейший отклик в национальных чувствах японских подданных[151].

Издание Рескрипта было вызвано попыткой создать опору Конституции 1889 года, которая, в отличие от западных конституционных актов, не основывалась на моральных принципах западного общества — индивидуализме, автономии личности, идеях неприкосновенности прав и свобод и народного суверенитета. В Японии отсутствовали развитая правовая культура и традиции представительных институтов, поэтому Конституция и парламент оставались для народа чем-то чуждым. Рескрипт стал решающим элементом в утверждении новой политической системы, формирующейся после принятия Конституции и учреждения парламента; он был призван консолидировать социально-политическую жизнь Японии вокруг идеи почитания императора в качестве отца нации и конфуцианской концепции сыновней почтительности. Показательно, что в процессе разработки Рескрипта Мотода Эйфу настаивал на отсутствии необходимости включать в текст слова о подчинении Конституции и законам, поскольку это и так подразумевалось понятиями преданности и сыновней почтительности. Однако император Мэйдзи посчитал, что «учитывая время, данная фраза необходима»[152].

Конституционное развитие Японской империи после 1889 года

Файл:Meiji constitution memorial.jpg
Мемориальный камень в Иокогаме, посвящённый Конституции 1889 года
Файл:Nihon Kenpo01.jpg
Императорский указ об обнародовании Конституции 1947 года, содержащий ссылку на статью 73 Конституции 1889 года

Конституция 1889 года за более чем полувековую историю своего применения ни разу не подвергалась ни существенному пересмотру, ни внесению каких-либо поправок. Это было обусловлено как сложностью процедуры пересмотра её текста, так и лаконичностью Конституции, оставлявшей законодательству широкие возможности правового регулирования без необходимости изменения буквы основного закона. Этим также объясняется то обстоятельство, что диаметрально противоположные векторы развития Японии в первой трети XX века — демократия Тайсё и японский фашизм — не нашли своего отражения в Конституции, при этом формально не противореча её нормам[153].

После принятия Конституции японское конституционное право начало претерпевать изменения, свидетельствовавшие об эволюции в сторону совершенствования работы политических механизмов, расширения представительства и демократизации. Так, Закон 1889 года о выборах в палату депутатов, устанавливавший имущественный ценз в виде уплаты налогов в размере 15 иен, в дальнейшем подвергался пересмотру: закон 1900 года понизил эту сумму до 10 иен, закон 1919 года — до 3 иен, а закон 1925 года</span>ruen вообще отменил требования к избирателям об уплате налогов. В 1896 году был сделан первый шаг к формированию института ответственного правительства: Ито Хиробуми, столкнувшись с парламентской оппозицией, провёл переговоры с Конституционно-либеральной партией и назначил на пост министра внутренних дел её лидера Итагаки Тайсукэ. Рисовые бунты 1918 года привели к отставке кабинета Тэраути Масатакэ и первому партийному кабинету: премьер-министром стал лидер крупнейшей парламентской партии — Хара Такаси. Если на протяжении всей предшествовавшей истории Японии уклад её жизни был сугубо коллективистским, то в эпоху Тайсё учеными был поднят вопрос о расширении правового статуса личности, изменении сложившихся взглядов на отношения человека и государства. В частности, по мнению профессора Ёсино Сакудзо</span>ruen, правительство должно было нести ответственность перед парламентом и руководствоваться в своей деятельности в первую очередь благом народа; при этом он фактически поддерживал идею народного суверенитета. Ещё дальше пошел крупный специалист по конституционному праву Минобэ Тацукити</span>ruen, который переосмыслил краеугольный для Конституции принцип суверенитета японского императора: он утверждал, что «сувереном является государство, а император — только носитель суверенитета», и, комментируя статью 4 Конституции об осуществлении императорской власти в соответствии с положениями Конституции, высказал революционную для своего времени идею о верховенстве Конституции над императором: «Ясно как день, что суверенность императора должна осуществляться в согласии с установлениями Конституции»[154][155][156].

Однако после оккупации Маньчжурии 1931 года в Японии началась милитаризация политической жизни, сменившая «либеральное десятилетие» 1920-х годов. В 1935 году была развернута крупномасштабная травля Минобэ Тацукити; его книги были публично сожжены, а сам он лишился должности главы кафедры теории конституции Токийского университета и подвергнут судебному преследованию. В 1936 году была учреждена Исследовательская ассоциация Сёва</span>ruen, основные места в которой заняли лица, близкие к военным; проект административной реформы, разработанный ассоциацией, предполагал превращение японского парламента в совещательный орган при императоре, отмену всеобщего избирательного права, ликвидацию партийных кабинетов, ограничение деятельности политических партий и др. В 1937 году, накануне вступления Японии во Вторую мировую войну, правительство генерала Хаяси Сэндзюро опубликовало декларацию «О государственном обновлении», в котором объявило о создании «новой политической системы». В рамках этой системы действие Конституции было ограничено, активно использовалась норма её статьи 31, согласно которой конституционные положения о правах и свободах не могут препятствовать осуществлению полномочий императора (фактически — правительства), которые имеют место во время войны. В результате Конституция хоть и не была отменена, но была включена в «новую политическую систему» без возможностей полной реализации её положений. К началу войны японские политические партии и профсоюзы были распущены, политическая жизнь страны регулировалась фашистской Ассоциацией помощи трону. Таким образом, Конституция Мэйдзи так и не стала реальным препятствием на пути складывания военно-бюрократического режима[157][158].

Поражение во Второй мировой войне и оккупация Японии означали крах её прежней политической системы. В то же время это поражение создало благоприятные условия для конституционных реформ, причём основную роль в этом процессе сыграли американские оккупационные власти. В октябре 1945 года командующий оккупационными войсками Дуглас Макартур поднял вопрос о желательности пересмотра Конституции 1889 года. В ответ японское правительство учредило Комиссию по демократизации японского политического строя, которую возглавил профессор Сасаки Соити</span>ruja. Власти Японии не ставили целью немедленный пересмотр Конституции Мэйдзи: комиссия лишь изучала те положения Конституции, которые можно было бы подвергнуть тем или иным изменениям, причём такие изменения должны были быть абсолютно необходимыми и не затрагивающими основополагающие принципы государственного управления, изложенные в Конституции. Однако под нажимом представителей оккупационных сил правительство Сидэхары Кидзюро было вынуждено создать Комитет для изучения проблемы пересмотра Конституции, начавший работу 27 декабря 1945 года и сменивший комиссию Сасаки[159].

Подготовленный Комитетом проект в феврале 1946 года был направлен в оккупационный штаб. Однако представители американской оккупационной администрации по приказу властей США подготовили свой проект японской Конституции, который и был взят за основу при составлении и принятии Конституции Японии 1946 года, вступившей в силу 3 мая 1947 года. Формально принятие новой Конституции года было оформлено как внесение изменений в Конституцию 1889 года; в указе об обнародовании Конституции император Хирохито объявлял: «Настоящим санкционирую и обнародую изменение имперской Конституции после консультаций с Тайным советом и вынесения решения имперского парламента в соответствии со статьёй 73 указанной Конституции». Тем не менее Конституция 1946 года традиционно рассматривается как самостоятельный закон, отменивший действие Конституции Мэйдзи[160][161].

Напишите отзыв о статье "Конституция Японской империи"

Примечания

  1. [http://dl.ndl.go.jp/info:ndljp/pid/2944926 Скан публикации] (яп.). Национальная парламентская библиотека.
  2. Жучкова, 2000, с. 23.
  3. Говоров, 2001, с. 34—35.
  4. Жучкова, 2000, с. 23—25.
  5. Жучкова, 2000, с. 31.
  6. Гальперин, 1958, с. 197.
  7. Говоров, 2001, с. 35.
  8. Жучкова, 2000, с. 31—32.
  9. Жуков, 1998, с. 31.
  10. Квигли, 1934, с. 41—42.
  11. Тояма Сигэки, 1959, с. 232.
  12. Жуков, 1998, с. 30—32.
  13. Говоров, 2001, с. 37.
  14. Тояма Сигэки, 1959, с. 220.
  15. Гальперин, 1958, с. 199.
  16. Квигли, 1934, с. 42—43.
  17. Жуков, 1998, с. 32.
  18. Тояма Сигэки, 1959, с. 238—239.
  19. Тояма Сигэки, 1959, с. 220—235.
  20. Квигли, 1934, с. 42.
  21. Квигли, 1934, с. 45—46.
  22. Жуков, 1998, с. 41—42.
  23. Говоров, 2001, с. 31—41.
  24. Квигли, 1934, с. 55.
  25. 1 2 Тояма Сигэки, 1959, с. 270.
  26. Жучкова, 2000, с. 24—29.
  27. 1 2 Говоров, 2001, с. 42.
  28. 1 2 Тояма Сигэки, 1959, с. 295.
  29. Говоров, 2001, с. 43.
  30. Жучкова, 2000, с. 28—29.
  31. Тояма Сигэки, 1959, с. 301.
  32. 1 2 Квигли, 1934, с. 46.
  33. Жучкова, 2000, с. 29—30.
  34. Квигли, 1934, с. 46—47.
  35. Жуков, 1998, с. 43.
  36. 1 2 Квигли, 1934, с. 47.
  37. Жучкова, 2000, с. 29.
  38. Квигли, 1934, с. 51.
  39. Тояма Сигэки, 1959, с. 301—305.
  40. Тояма Сигэки, 1959, с. 301—302.
  41. Жучкова, 2000, с. 49.
  42. Жучкова, 2000, с. 49—50.
  43. Жучкова, 2000, с. 50—51.
  44. 1 2 Жучкова, 2000, с. 51.
  45. Говоров, 2001, с. 47.
  46. Говоров, 2001, с. 45.
  47. Жуков, 1998, с. 90.
  48. Говоров, 2001, с. 45—46.
  49. Говоров, 2001, с. 49—50.
  50. Жучкова, 2000, с. 48.
  51. 1 2 [http://www.wdl.org/ru/item/7369/ Приказ императора об отправке в Европу миссии во главе с полномочным послом Ито для изучения конституционных форм правления]. Мировая цифровая библиотека.
  52. Жучкова, 2000, с. 52—53.
  53. 1 2 Говоров, 2001, с. 52—54.
  54. Говоров, 2001, с. 54.
  55. 1 2 Квигли, 1934, с. 56.
  56. Норман, 1952, с. 209.
  57. Говоров, 2001, с. 55.
  58. Жучкова, 2000, с. 55.
  59. Говоров, 2001, с. 55—56.
  60. 1 2 3 Говоров, 2001, с. 56.
  61. Квигли, 1934, с. 56—57.
  62. Квигли, 1934, с. 50—57.
  63. 1 2 Гальперин, 1958, с. 287.
  64. 1 2 3 Квигли, 1934, с. 57.
  65. Говоров, 2001, с. 56—57.
  66. 1 2 3 4 Говоров, 2001, с. 57.
  67. Жучкова, 2000, с. 63.
  68. Жучкова, 2000, с. 64.
  69. Говоров, 2001, с. 58—59.
  70. Квигли, 1934, с. 58—62.
  71. Жучкова, 2000, с. 65.
  72. Квигли, 1934, с. 59.
  73. Говоров, 2001, с. 59—87.
  74. Nakano Tomio. The ordinance power of the Japanese Emperor. — Baltimore, 1923. — P. 3—252.
  75. Жучкова, 2000, с. 67—68.
  76. Nakano Tomio. The ordinance power of the Japanese Emperor. — Baltimore, 1923. — P. 5.
  77. Говоров, 2001, с. 87—89.
  78. Квигли, 1934, с. 62.
  79. Квигли, 1934, с. 79.
  80. Говоров, 2001, с. 62—63.
  81. Жучкова, 2000, с. 73—75.
  82. Квигли, 1934, с. 82.
  83. Квигли, 1934, с. 84—85.
  84. Жучкова, 2000, с. 63—66.
  85. Uyehara G. E. The Political Development of Japan. — L., 1910. — P. 132.
  86. Жучкова, 2000, с. 75—76.
  87. Квигли, 1934, с. 67.
  88. Квигли, 1934, с. 64—66.
  89. Квигли, 1934, с. 67—77.
  90. Квигли, 1934, с. 68—89.
  91. Жуков, 1998, с. 119.
  92. Квигли, 1934, с. 162—186.
  93. 1 2 Александров, 1935, с. 52.
  94. Квигли, 1934, с. 163—165.
  95. Квигли, 1934, с. 182—184.
  96. Ito, 1906, p. 78—83.
  97. Квигли, 1934, с. 164—174.
  98. Квигли, 1934, с. 171—172.
  99. Квигли, 1934, с. 162—163.
  100. Говоров, 2001, с. 68.
  101. Квигли, 1934, с. 167—168.
  102. Жучкова, 2000, с. 76—77.
  103. Valeo Francis R., Morrison Charles E. The Japanese Diet and the U.S. Congress. — Boulder, 1983. — P. 11.
  104. Квигли, 1934, с. 192.
  105. 1 2 Квигли, 1934, с. 178.
  106. Ito, 1906, p. 84.
  107. Жуков, 1998, с. 122—123.
  108. Квигли, 1934, с. 202—242.
  109. Норман, 1952, с. 210.
  110. Жуков, 1998, с. 123.
  111. Кузнецова, 2011, с. 129.
  112. Александров, 1935, с. 42.
  113. Ito, 1906, p. 99.
  114. Квигли, 1934, с. 92.
  115. Спальвин, 1910, с. 75—77.
  116. Квигли, 1934, с. 93.
  117. Жучкова, 2000, с. 86—87.
  118. Спальвин, 1910, с. 75—76.
  119. Квигли, 1934, с. 93—97.
  120. Александров, 1935, с. 43.
  121. Квигли, 1934, с. 95.
  122. Спальвин, 1910, с. 78.
  123. Александров, 1935, с. 36.
  124. Спальвин, 1910, с. 125.
  125. Спальвин, 1910, с. 125—126.
  126. Квигли, 1934, с. 102.
  127. Спальвин, 1910, с. 127—129.
  128. Квигли, 1934, с. 100—101.
  129. Квигли, 1934, с. 100—182.
  130. Квигли, 1934, с. 260.
  131. Ito, 1906, p. 111—114.
  132. Жуков, 1998, с. 52—55.
  133. Квигли, 1934, с. 53—262.
  134. Квигли, 1934, с. 262—270.
  135. Ito, 1906, p. 116.
  136. Квигли, 1934, с. 271—273.
  137. Ito, 1906, p. 119—123.
  138. Ito, 1906, p. 124—125.
  139. Квигли, 1934, с. 190.
  140. Квигли, 1934, с. 186—188.
  141. Квигли, 1934, с. 188—189.
  142. Квигли, 1934, с. 189.
  143. Квигли, 1934, с. 190—191.
  144. Квигли, 1934, с. 191.
  145. Ito, 1906, p. 153.
  146. Квигли, 1934, с. 61.
  147. Ito, 1906, p. 156—157.
  148. Квигли, 1934, с. 61—71.
  149. Жучкова, 2000, с. 88.
  150. Жучкова, 2000, с. 89—92.
  151. Жучкова, 2000, с. 90—94.
  152. Жучкова, 2000, с. 88—95.
  153. Говоров, 2001, с. 84—86.
  154. Говоров, 2001, с. 89.
  155. Квигли, 1934, с. 242.
  156. Жуков, 1998, с. 173—258.
  157. Говоров, 2001, с. 89—93.
  158. Кузнецова, 2011, с. 130.
  159. Говоров, 2001, с. 93—105.
  160. Говоров, 2001, с. 108—119.
  161. Кузнецова, 2011, с. 134.

Литература

Ссылки

В Викитеке есть оригинал текста по этой теме.
См. 大日本帝國憲法

Ошибка Lua в Модуль:External_links на строке 245: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Отрывок, характеризующий Конституция Японской империи

Воздух посередине комнаты уплотнился, и появились две, очень похожие друг на друга, сущности, как потом выяснилось – мама и её маленькая дочь. Я ждала молча, удивлённо за ними наблюдая, так как до сих пор ко мне всегда приходили исключительно по одному. Поэтому, вначале я подумала, что одна из них вероятнее всего должна быть такая же, как я – живая. Но никак не могла определить – которая, так как, по моему восприятию, живых среди этих двух не было...
Женщина всё молчала, и девочка, видимо не выдержав дольше, чуть-чуть до неё дотронувшись, тихонько прошептала:
– Мама!..
Но никакой реакции не последовало. Мать казалась абсолютно ко всему безразличной, и лишь рядом звучавший тоненький детский голосок иногда способен был вырвать её на какое-то время из этого жуткого оцепенения и зажечь маленькую искорку в, казалось, навсегда погасших зелёных глазах...
Девочка же наоборот – была весёлой и очень подвижной и, казалось, чувствовала себя совершенно счастливой в том мире, в котором она в данный момент обитала.
Я никак не могла понять, что же здесь не так и старалась держаться как можно спокойнее, чтобы не спугнуть своих странных гостей.
– Мама, мама, ну говори же!!! – видно опять не выдержала девчушка.
На вид ей было не больше пяти-шести лет, но главенствующей в этой странной компании, видимо, была именно она. Женщина же всё время молчала.
Я решила попробовать «растопить лёд» и как можно ласковее спросила:
– Скажите, могу ли я вам чем-то помочь?
Женщина грустно на меня посмотрела и наконец-то проговорила:
– Разве мне можно помочь? Я убила свою дочь!..
У меня мурашки поползли по коже от такого признания. Но девочку это, видимо, абсолютно не смутило и она спокойно произнесла:
– Это неправда, мама.
– А как же было на самом деле? – осторожно спросила я.
– На нас наехала страшно большая машина, а мама была за рулём. Она думает, что это её вина, что она не могла меня спасти. – Тоном маленького профессора терпеливо объяснила девочка. – И вот теперь мама не хочет жить даже здесь, а я не могу ей доказать, как сильно она мне нужна.
– И что бы ты хотела, чтобы сделала я? – спросила я её.
– Пожалуйста, не могла бы ты попросить моего папу, чтобы он перестал маму во всём обвинять? – вдруг очень грустно спросила девочка. – Я очень здесь с ней счастлива, а когда мы ходим посмотреть на папу, она потом надолго становится такой, как сейчас…
И тут я поняла, что отец видимо очень любил эту малышку и, не имея другой возможности излить куда-то свою боль, во всём случившимся обвинял её мать.
– Хотите ли вы этого также? – мягко спросила у женщины я.
Она лишь грустно кивнула и опять намертво замкнулась в своём скорбном мире, не пуская туда никого, включая и так беспокоившуюся за неё маленькую дочь.
– Папа хороший, он просто не знает, что мы ещё живём. – Тихо сказала девочка. – Пожалуйста, ты скажи ему…
Наверное, нет ничего страшнее на свете, чем чувствовать на себе такую вину, какую чувствовала она... Её звали Кристина. При жизни она была жизнерадостной и очень счастливой женщиной, которой, во время её гибели, было всего лишь двадцать шесть лет. Муж её обожал…
Её маленькую дочурку звали Вэста, и она была первым в этой счастливой семье ребёнком, которого обожали все, а отец просто не чаял в ней души…
Самого же главу семьи звали Артур, и он был таким же весёлым, жизнерадостным человеком, каким до смерти была его жена. И вот теперь никто и ничто не могло ему помочь найти хоть какой-то покой в его истерзанной болью душе. И он растил в себе ненависть к любимому человеку, своей жене, пытаясь этим оградить своё сердце от полного крушения.
– Пожалуйста, если ты пойдёшь к папе, не пугайся его… Он иногда бывает странным, но это когда он «не настоящий». – Прошептала девочка. И чувствовалось, что ей неприятно было об этом говорить.
Я не хотела спрашивать и этим ещё больше её огорчать, поэтому решила, что разберусь сама.
Я спросила у Вэсты, кто из них хочет мне показать, где они жили до своей гибели, и живёт ли там всё ещё её отец? Место, которое они назвали, меня чуть огорчило, так как это было довольно-таки далеко от моего дома, и чтобы добраться туда, требовалось немало времени. Поэтому так сразу я не могла ничего придумать и спросила моих новых знакомых, смогут ли они появиться вновь хотя бы через несколько дней? И получив утвердительный ответ, «железно» им пообещала, что обязательно встречусь за это время с их мужем и отцом.
Вэста лукаво на меня глянула и сказала:
– Если папа не захочет тебя сразу выслушать, ты скажи ему, что его «лисёнок» очень по нему скучает. Так папа называл меня только, когда мы были с ним одни, и кроме него этого не знает больше никто...
Её лукавое личико вдруг стало очень печальным, видимо вспомнив что-то очень ей дорогое, и она вправду стала чем-то похожа на маленького лисёнка…
– Хорошо, если он мне не поверит – я ему это скажу. – Пообещала я.
Фигуры, мягко мерцая, исчезли. А я всё сидела на своём стуле, напряжённо пытаясь сообразить, как же мне выиграть у моих домашних хотя бы два-три свободных часа, чтобы иметь возможность сдержать данное слово и посетить разочарованного жизнью отца...
В то время «два-три часа» вне дома было для меня довольно-таки длинным промежутком времени, за который мне стопроцентно пришлось бы отчитываться перед бабушкой или мамой. А, так как врать у меня никогда не получалось, то надо было срочно придумать какой-то реальный повод для ухода из дома на такое длительное время.
Подвести моих новых гостей я никоим образом не могла...
На следующий день была пятница, и моя бабушка, как обычно собиралась на рынок, что она делала почти каждую неделю, хотя, если честно, большой надобности в этом не было, так как очень многие фрукты и овощи росли в нашем саду, а остальными продуктами обычно были битком набиты все ближайшие продовольственные магазины. Поэтому, такой еженедельный «поход» на рынок наверняка был просто-напросто символичным – бабушка иногда любила просто «проветриться», встречаясь со своими друзьями и знакомыми, а также принести всем нам с рынка что-то «особенно вкусненькое» на выходные дни.
Я долго крутилась вокруг неё, ничего не в силах придумать, как бабушка вдруг спокойно спросила:
– Ну и что тебе не сидится, или приспичило что?..
– Мне уйти надо! – обрадовавшись неожиданной помощи, выпалила я. – Надолго.
– Для других или для себя? – прищурившись спросила бабушка.
– Для других, и мне очень надо, я слово дала!
Бабушка, как всегда, изучающе на меня посмотрела (мало кто любил этот её взгляд – казалось, что она заглядывает прямо тебе в душу) и наконец сказала:
– К обеду чтобы была дома, не позже. Этого достаточно?
Я только кивнула, чуть не подпрыгивая от радости. Не думала, что всё обойдётся так легко. Бабушка часто меня по-настоящему удивляла – казалось, она всегда знала, когда дело было серьёзно, а когда был просто каприз, и обычно, по-возможности, всегда мне помогала. Я была очень ей благодарна за её веру в меня и мои странноватые поступки. Иногда я даже была почти что уверена, что она точно знала, что я делала и куда шла… Хотя, может и вправду знала, только я никогда её об этом не спрашивала?..
Мы вышли из дома вместе, как будто я тоже собиралась идти с ней на рынок, а за первым же поворотом дружно расстались, и каждая уже пошла своей дорогой и по своим делам…
Дом, в котором всё ещё жил отец маленькой Вэсты был в первом у нас строящемся «новом районе» (так называли первые многоэтажки) и находился от нас примерно в сорока минутах быстрой ходьбы. Ходить я очень любила всегда, и это не доставляло мне никаких неудобств. Только я очень не любила сам этот новый район, потому что дома в нём строились, как спичечные коробки – все одинаковые и безликие. И так как место это только-только ещё начинало застраиваться, то в нём не было ни одного дерева или любой какой-нибудь «зелени», и оно было похожим на каменно-асфальтовый макет какого-то уродливого, ненастоящего городка. Всё было холодным и бездушным, и чувствовала я себя там всегда очень плохо – казалось, там мне просто не было чем дышать...
И ещё, найти номера домов, даже при самом большом желании, там было почти что невозможно. Как, например, в тот момент я стояла между домами № 2 и № 26, и никак не могла понять, как же такое может быть?!. И гадала, где же мой «пропавший» дом № 12?.. В этом не было никакой логики, и я никак не могла понять, как люди в таком хаосе могут жить?
Наконец-то с чужой помощью мне удалось каким-то образом найти нужный дом, и я уже стояла у закрытой двери, гадая, как же встретит меня этот совершенно мне незнакомый человек?..
Я встречала таким же образом много чужих, неизвестных мне людей, и это всегда вначале требовало большого нервного напряжения. Я никогда не чувствовала себя комфортно, врываясь в чью то частную жизнь, поэтому, каждый такой «поход» всегда казался мне чуточку сумасшедшим. И ещё я прекрасно понимала, как дико это должно было звучать для тех, кто буквально только что потерял родного им человека, а какая-то маленькая девочка вдруг вторгалась в их жизнь, и заявляла, что может помочь им поговорить с умершей женой, сестрой, сыном, матерью, отцом… Согласитесь – это должно было звучать для них абсолютно и полностью ненормально! И, если честно, я до сих пор не могу понять, почему эти люди слушали меня вообще?!.
Так и сейчас я стояла у незнакомой двери, не решаясь позвонить и не представляя, что меня за ней ждёт. Но тут же вспомнив Кристину и Вэсту и мысленно обругав себя за свою трусость, я усилием воли заставила себя поднять чуть дрожавшую руку и нажать кнопку звонка…
За дверью очень долго никто не отвечал. Я уже собралась было уйти, как дверь внезапно рывком распахнулась, и на пороге появился, видимо бывший когда-то красивым, молодой мужчина. Сейчас, к сожалению, впечатление от него было скорее неприятное, потому, что он был попросту очень сильно пьян…
Мне стало страшно, и первая мысль была побыстрее оттуда уйти. Но рядом со мной, я чувствовала бушующие эмоции двух очень взволнованных существ, которые готовы были пожертвовать бог знает чем, только бы этот пьяный и несчастный, но такой родной и единственный им человек наконец-то хоть на минуту их услышал….
– Ну, чего тебе?! – довольно агрессивно начал он.
Он был по-настоящему очень сильно пьян и всё время качался из стороны в сторону, не имея сил крепко держаться на ногах. И тут только до меня дошло, что значили слова Вэсты, что папа бывает «не настоящим»!.. Видимо девчушка видела его в таком же состоянии, и это никак не напоминало ей того, её папу, которого она знала и любила всю свою коротенькую жизнь. Вот поэтому-то, она и называла его «не настоящим»…
– Пожалуйста, не бойся его. – Прозвучал в моей голове её голосок, как будто она почувствовала, о чём я в тот момент думаю. Это заставило меня собраться и заговорить.
– Я хотела бы с вами поговорить, – успокаивающе сказала я. – Можно мне войти?
– Зачем? – почти зло спросил мужчина.
– Только пожалуйста, не волнуйтесь… У меня к вам поручение… Я вам принесла вести от вашей дочери… Она здесь, со мной, если хотите с ней поговорить.
Я боялась подумать, какую реакцию у этого, вдребезги пьяного, человека вызовут мои слова. И как оказалось – не очень-то ошиблась…
Он взревел, как раненый зверь, и я испугалась, что вот сейчас сбегутся все соседи и мне придётся уйти, так ничего и не добившись…
– Не сметь!!!! – бушевал, разъярённый моими словами, отец. – Ты откуда такая взялась? Убирайся!..
Я не знала, что ему сказать, как объяснить? Да и стоило ли?.. Ведь всё равно он почти ничего в данный момент не понимал. Но тоненький голосок опять прошептал:
– Не бойся, пожалуйста… Скажи ему, что я здесь. Я много раз его таким видела…
– Простите меня, Артур. Ведь так вас зовут? Хотите вы верить или нет, но со мною и правда сейчас здесь находится ваша дочь и она видит всё, что вы говорите или делаете.
Он на секунду уставился на меня почти что осмысленным взором, и я уже успела обрадоваться, что всё обойдётся, как вдруг сильные руки подняли меня с земли и поставили по другую сторону порога, быстро захлопнув прямо у меня перед носом злосчастную дверь...
К своему стыду, я совершенно растерялась… Конечно же, за всё это время, что я общалась с умершими, было всякое. Некоторые люди злились уже только за то, что какая-то незнакомая девчонка вдруг посмела потревожить их покой… Некоторые просто вначале не верили в реальность того, о чём я пыталась им рассказать… А некоторые не хотели говорить вообще, так как я была им чужой. Всякое было.... Но чтобы вот так просто выставили за дверь – такого не было никогда. И я опять же, как иногда это со мной бывало, почувствовала себя маленькой и беспомощной девочкой, и очень захотела, чтобы какой-то умный взрослый человек вдруг дал бы мне хороший совет, от которого сразу решились бы все проблемы и всё стало бы на свои места.
Но, к сожалению, такого «взрослого» рядом не было, и выпутываться из всего приходилось мне самой. Так что, зажмурившись и глубоко вздохнув, я собрала свои «дрожащие» эмоции в кулак и опять позвонила в дверь…
Опасность всегда не так страшна, когда знаешь, как она выглядит… Вот так и здесь – я сказала себе, что имею дело всего-навсего с пьяным, озлобленным болью человеком, которого я ни за что больше не буду бояться.
На этот раз дверь открылась намного быстрее. На пьяном лице Артура было неописуе-мое удивление.
– Да неужто опять ты?!.. – не мог поверить он.
Я очень боялась, что он опять захлопнет дверь, и тогда уже у меня не останется никаких шансов...
– Папа, папочка, не обижай её! Она уйдёт и тогда уже никто нам не поможет!!! – чуть не плача шептала девчушка. – Это я, твой лисёнок! Помнишь, как ты мне обещал отвезти меня на волшебную гору?!.. Помнишь? – Она «впилась» в меня своими круглыми умоляющими глазёнками, отчаянно прося повторить её слова. Я посмотрела на её мать – Кристина тоже кивнула.
Это никак не казалось мне хорошей идеей, но решать за них я не имела права, потому, что это была их жизнь и это был, вероятнее всего, их последний разговор…
Я повторила слова малышки, и тут же ужаснулась выражению лица её несчастного отца – казалось, только что ему прямо в сердце нанесли глубокий ножевой удар…
Я пыталась с ним говорить, пыталась как-то успокоить, но он был невменяем и ничего не слышал.
– Пожалуйста, войди внутрь! – прошептала малышка.
Кое-как протиснувшись мимо него в дверной проём, я вошла... В квартире стоял удушливый запах алкоголя и чего-то ещё, что я никак не могла определить.
Когда-то давно это видимо была очень приятная и уютная квартира, одна из тех, которые мы называли счастливыми. Но теперь это был настоящий «ночной кошмар», из которого её владелец, видимо, не в состоянии был выбраться сам...
Какие-то разбитые фарфоровые кусочки валялись на полу, перемешавшись с порванными фотографиями, одеждой, и бог знает ещё с чем. Окна были завешаны занавесками, от чего в квартире стоял полумрак. Конечно же, такое «бытиё» могло по-настоящему навеять только смертельную тоску, иногда сопровождающуюся самоубийством...
Видимо у Кристины появились схожие мысли, потому что она вдруг в первый раз меня попросила:
– Пожалуйста, сделай что-нибудь!
Я ей тут же ответила: «Конечно!» А про себя подумала: «Если б я только знала – что!!!»… Но надо было действовать, и я решила, что буду пробовать до тех пор, пока чего-то да не добьюсь – или он меня наконец-то услышит, или (в худшем случае) опять выставит за дверь.
– Так вы будете говорить или нет? – намеренно зло спросила я. – У меня нет времени на вас, и я здесь только потому, что со мной этот чудный человечек – ваша дочь!
Мужчина вдруг плюхнулся в близ стоявшее кресло и, обхватив голову руками, зарыдал... Это продолжалось довольно долго, и видно было, что он, как большинство мужчин, совершенно не умел плакать. Его слёзы были скупыми и тяжёлыми, и давались они ему, видимо, очень и очень нелегко. Тут только я первый раз по-настоящему поняла, что означает выражение «мужские слёзы»…
Я присела на краешек какой-то тумбочки и растерянно наблюдала этот поток чужих слёз, совершенно не представляя, что же делать дальше?..
– Мама, мамочка, а почему здесь такие страшилища гуляют? – тихо спросил испуганный голосок.
И только тут я заметила очень странных существ, которые буквально «кучами» вились вокруг пьяного Артура...
У меня зашевелились волосы – это были самые настоящие «монстры» из детских сказок, только здесь они почему-то казались даже очень и очень реальными… Они были похожи на выпущенных из кувшина злых духов, которые каким-то образом сумели «прикрепиться» прямо к груди бедного человека, и, вися на нём гроздьями, с превеликим наслаждением «пожирали» его, почти что уже иссякшую, жизненную силу…
Я чувствовала, что Вэста испугана до щенячьего визга, но изо всех сил пытается этого не показать. Бедняжка в ужасе наблюдала, как эти жуткие «монстры» с удовольствием и безжалостно «кушали» её любимого папу прямо у неё на глазах… Я никак не могла сообразить, что же делать, но знала, что надо действовать быстро. Наскоро осмотревшись вокруг и не найдя ничего лучше, я схватила кипу грязных тарелок и изо всех сил швырнула на пол… Артур от неожиданности подпрыгнул в кресле и уставился на меня полоумными глазами.
– Нечего раскисать! – закричала я, – посмотрите, каких «друзей» вы привели к себе в дом!
Я не была уверенна, увидит ли он то же самое, что видели мы, но это была моя единственная надежда как-то его «очухать» и таким образом заставить хоть самую малость протрезветь.
По тому, как его глаза вдруг полезли на лоб, оказалось – увидел… В ужасе шарахнувшись в угол, он не мог отвезти взгляд от своих «симпатичных» гостей и, не в состоянии вымолвить ни слова, только показывал на них дрожащей рукой. Его мелко трясло, и я поняла, что если ничего не сделать, у бедного человека начнётся настоящий нервный припадок.
Я попробовала мысленно обратиться к этим странными монстроподобными существам, но ничего путного из этого не получилось; они лишь зловеще «рычали», отмахиваясь от меня своими когтистыми лапами, и не оборачиваясь, послали мне прямо в грудь очень болезненный энергетический удар. И тут же, один из них «отклеился» от Артура и, присмотрев, как он думал, самую лёгкую добычу, прыгнул прямо на Вэсту… Девчушка от неожиданности дико завизжала, но – надо отдать должное её храбрости – тут же начала отбиваться, что было сил. Они оба, и он и она, были такими же бестелесными сущностями, поэтому прекрасно друг друга «понимали» и могли свободно наносить друг другу энергетические удары. И надо было видеть, с каким азартом эта бесстрашная малышка кинулась в бой!.. От бедного съёжившегося «монстра» только искры сыпались от её бурных ударов, а мы, трое наблюдавших, к своему стыду так остолбенели, что не сразу среагировали, чтобы хотя бы как-то ей помочь. И как раз в тот же момент, Вэста стала похожа на полностью выжатый золотистый комок и, став совершенно прозрачной, куда-то исчезла. Я поняла, что она отдала все свои детские силёнки, пытаясь защититься, и вот теперь ей не хватило их, чтобы просто выдерживать с нами контакт… Кристина растерянно озиралась вокруг – видимо её дочь не имела привычки так просто исчезать, оставляя её одну. Я тоже осмотрелась вокруг и тут… увидела самое потрясённое лицо, которое когда-либо видела в своей жизни и тогда, и все последующие долгие годы... Артур стоял в настоящем шоке и смотрел прямо на свою жену!.. Видимо слишком большая доза алкоголя, огромный стресс, и все последующие эмоции, на какое-то мгновение открыли «дверь» между нашими разными мирами и он увидел свою умершую Кристину, такую же красивую и такую же «настоящую», какой он знал её всегда… Никакими словами невозможно было бы описать выражения их глаз!.. Они не говорили, хотя, как я поняла, Артур вероятнее всего мог её слышать. Думаю, в тот момент он просто не мог говорить, но в его глазах было всё – и дикая, душившая его столько времени боль; и оглушившее его своей неожиданностью, безграничное счастье; и мольба, и ещё столько всего, что не нашлось бы никаких слов, чтобы попытаться всё это рассказать!..
Он протянул к ней руки, ещё не понимая, что уже никогда не сможет её больше в этом мире обнять, да и вряд ли он в тот момент понимал что-то вообще... Он просто опять её видел, что само по себе уже было совершенно невероятно!.. А всё остальное не имело сейчас для него никакого значения... Но тут появилась Вэста. Она удивлённо уставилась на отца и, вдруг всё поняв, душераздирающе закричала:
– Папа! Папулечка… Папочка!!! – и бросилась ему на шею… Вернее – попыталась броситься… Потому что она, так же, как и её мать, уже не могла физически соприкасаться с ним в этом мире больше никогда.
– Лисёнок… малышка моя… радость моя… – повторял, всё ещё хватая пустоту, отец. – Не уходи, только пожалуйста не уходи!...
Он буквально «захлёбывался» слишком сильными для его изболевшегося сердца эмоциями. И тут я испугалась, что это нежданное, почти что нечеловеческое счастье может его просто-напросто убить... Но обстановку (очень вовремя!) разрядили всеми забытые, но не забывшие никого, шипящие и взбесившиеся «монстры»… К своему стыду, «загипнотизированная» красотой встречи, я начисто про них забыла!.. Теперь же, изменив свою «тактику» и уже не нападая больше на отца, они сочли более удобным утолить свой вечный «голод» и насытиться жизненной силой ребёнка – маленькой Вэсты… Артур в полной панике размахивал руками, пытаясь защитить свою дочь, но естественно был не в состоянии никому навредить. Ситуация полностью уходила из под контроля и слишком быстро начинала принимать весьма нежелательный для меня оборот. Надо было как можно скорее избавиться от всей этой клыкастой-когтистой-шипящей жути, да ещё так, чтобы она не смогла больше вернуться к этому бедному человеку уже никогда...
– Думай, думай, думай!.. – чуть ли не в слух кричала я себе.
И вдруг, как в яркой вспышке, я очень чётко увидела «картинку» своего светящегося слепящим зелёным цветом тела, и своих старых «звёздных друзей», которые, улыбаясь, показывали на этот зелёный свет... Видимо каким-то образом моему «паникующему» мозгу удалось их откуда-то призвать, и теперь они пытались мне по-своему «подсказать», что я должна делать. Долго не думая, я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться, пробуя мысленно призвать давно забытое ощущение… И буквально через долю секунды вся «вспыхнула» тем же самым изумительно ярким зелёным светом, который только что видела на показанной друзьями «картинке». Моё тело сияло так сильно, что освещало почти что всю комнату, вместе с кишащими в ней мерзкими существами. Я не была уверенна, что делать дальше, но чувствовала, что должна направить этот «свет» (или точнее, энергию) на всех тех извивающихся «ужастиков», чтобы как можно скорее заставить их исчезнуть из нашего поля зрения, а также, из и без них достаточно сложной, жизни Артура. Комната вспыхнула зелёным, и я почувствовала как из моих ладоней вырвался очень «густой» зелёный луч и направился прямиком в цель… Тут же послышался дикий визг, перешедший в настоящий «потусторонний» вой… Я почти уже успела обрадоваться, что наконец-то будет всё хорошо и они прямо сейчас исчезнут навсегда, но, как оказалось, до «счастливого конца» пока ещё было чуточку далековато… Существа судорожно цеплялись когтями и лапами за всё ещё машущего руками «папу» и отбивающуюся от них малышку, и пока что явно не собирались сдаваться. Я поняла, что второй «атаки» Вэста уже не выдержит, и тем же самым потеряет свой единственный шанс последний раз поговорить со своим отцом. А вот этого, как раз-то, я допустить никак не могла. Тогда я ещё раз собралась и, что было сил, «швырнула» зелёные лучи теперь уже на всех «монстров» одновременно. Что-то звонко хлопнуло… и наступила полная тишина.
Наконец-то все монстроподобные страшилища куда-то исчезли, и мы могли позволить себе свободно вздохнуть...
Это была моя первая, совсем ещё «детская» война с настоящими нижнеастральными существами. И не могу сказать, что она была очень приятной или, что я совершенно не испугалась. Это теперь, когда мы живём в буквально «заваленном» компьютерными играми двадцать первом веке, мы ко всему привыкли и почти что полностью перестали удивляться какой-либо жути… И даже маленькие дети, полностью освоившись в мире вампиров, оборотней, убийц и насильников, сами точно также в восторге убивают, режут, пожирают и стреляют, всего лишь для того, чтобы «пройти на следующий уровень» какой-то им полюбившейся компьютерной игры… И наверное, появись у них в тот момент в комнате какой-нибудь настоящий страшенный монстр – они даже и не подумали бы испугаться, а не задумываясь, спокойно свалили бы всё на, так хорошо знакомые им, спецэффекты, голографию, перемещение во времени, и т.д., несмотря на то, что того же самого «перемещения во времени» или других любимых ими «эффектов» ещё никому из них в реальности пока что не удалось пережить.
И те же самые дети гордо чувствуют себя «бесстрашными героями» своих любимых, жестоких игр, хотя вряд ли бы эти герои себя бы так же «геройски» повели, увидь они в реальности любого ЖИВОГО нижнеастрального монстра…
Но, вернёмся в нашу, теперь уже «очищенную» от всей когтисто-клыкастой грязи, комнату…
Понемногу я пришла в себя и опять уже была в состоянии общаться со своими новыми знакомыми.
Артур сидел окаменевший в своём кресле и теперь уже ошарашено глядел на меня.
Весь алкоголь из него за это время выветрился, и теперь на меня смотрел очень приятный, но безумно несчастный молодой человек.
– Кто ты?.. Ты тоже ангел? – очень тихо спросил он.
Этот вопрос (только без «тоже») при встречах с душами, мне задавался очень часто, и я уже привыкла на него не реагировать, хотя в начале, признаться честно, он довольно долго продолжал меня очень и очень смущать.
Меня это чем-то насторожило.
– Почему – «тоже»?– озадачено спросила я.
– Ко мне приходил кто-то, кто называл себя «ангелом», но я знаю, что это была не ты… – грустно ответил Артур.
Тут меня осенила очень неприятная догадка...
– А вам не становилось плохо после того, как этот «ангел» приходил? – уже поняв в чём дело, спросила я.
– Откуда знаешь?.. – очень удивился он.
– Это был не ангел, а скорее наоборот. Вами просто пользовались, но я не могу вам этого правильно объяснить, потому, что не знаю пока ещё сама. Я просто чувствую, когда это происходит. Вам надо быть очень осторожным. – Только и смогла тогда сказать ему я.
– Это чем-то похоже на то, что я видел сегодня? – задумчиво спросил Артур.
– В каком-то смысле да, – ответила я.
Было видно, что он очень сильно старается что-то для себя понять. Но, к сожалению, я не в состоянии была тогда ещё толком ему что-либо объяснить, так как сама была всего лишь маленькой девочкой, которая старалась своими силами «докопаться» до какой-то сути, руководствуясь в своих «поисках» всего лишь, ещё самой не совсем понятным, своим «особым талантом»...
Артур был, видимо, сильным человеком и, даже не понимая происходящего, он его просто принимал. Но каким бы сильным не был этот измученный болью человек, было видно, что снова скрывшиеся от него родные образы его любимой дочери и жены, заставляли его опять также нестерпимо и глубоко страдать... И надо было иметь каменное сердце, чтобы спокойно наблюдать, как он озирается вокруг глазами растерянного ребёнка, стараясь хоть на короткое мгновение ещё раз «вернуть» свою любимую жену Кристину и своего храброго, милого «лисёнка» – Вэсту. Но, к сожалению, его мозг, видимо не выдержавший такой огромной для него нагрузки, намертво замкнулся от мира дочери и жены, больше уже не давая возможности с ними соприкоснуться даже в самом коротком спасительном мгновении…
Артур не умолял о помощи и не возмущался... К моему огромному облегчению, он с удивительным спокойствием и благодарностью принимал то оставшееся, что жизнь ещё могла ему сегодня подарить. Видимо слишком бурный «шквал», как положительных, так и отрицательных эмоций полностью опустошил его бедное, измученное сердце, и теперь он лишь с надеждой ждал, что же ещё я смогу ему предложить…
Они говорили долго, заставляя плакать даже меня, хотя я была уже вроде бы привыкшая к подобному, если конечно к такому можно привыкнуть вообще...
Примерно через час я уже чувствовала себя, как выжатый лимон и начала немножко волноваться, думая о возвращении домой, но всё никак не решалась прервать этой, хоть теперь уже и более счастливой, но, к сожалению, их последней встречи. Очень многие, которым я пыталась таким образом помочь, умоляли меня прийти опять, но я, скрепив сердце, категорически в этом отказывала. И не потому, что мне их не было жалко, а лишь потому, что их было множество, а я, к сожалению, была одна… И у меня также ещё была какая-то моя собственная жизнь, которую я очень любила, и которую всегда мечтала, как можно полнее и интереснее прожить.
Поэтому, как бы мне не было жалко, я всегда отдавала себя каждому человеку только лишь на одну единственную встречу, чтобы он имел возможность изменить (или хотя бы попытаться) то, на что, обычно, у него уже никогда не могло быть никакой надежды… Я считала это честным подходом для себя и для них. И только один единственный раз я преступила свои «железные» правила и встречалась со своей гостьей несколько раз, потому что отказать ей было просто не в моих силах…

Как можно понять или объяснить то, чего мы никогда не слышали и никогда не знали?.. А ведь люди это делают постоянно, даже не задумываясь о том, что, возможно, они не правы или, что все остальные просто не нуждаются ни в их мнении, ни объяснении... Так, помню, когда я один единственный раз попыталась рассказать одному «умному человеку» про удивительную девочку со светлым именем – Стелла, он тут же начал, с «высоты своего полёта», очень снисходительно мне объяснять, что же «по-настоящему» я чувствовала, и что «по-настоящему» произошло....
Это была удивительная история, и мне впервые очень захотелось ею искренне с кем-то поделиться, но после этого беспрецедентного по своей глупости случая, я уже никогда не повторяла подобной ошибки и не делилась своими мыслями или приключениями ни с кем, кроме моего отца, хотя это было уже несколько позже. Тогда же я твёрдо для себя решила, что никогда больше не допущу, чтобы кто-то так грубо ранил мою душу, которую я обычно держала «нараспашку» для всех, кто мог в этом нуждаться... и, которая сейчас получила глубокую трещину только оттого, что какой-то недалёкий человек захотел бессмысленно блеснуть своим «знанием» перед наивным девятилетним ребёнком.
Самым потрясающим здесь являлось то, что человек-то этот был вроде бы «образованным» профессором университета, который приехал к нам в школу на встречу по приглашению и выбору ребят, и я подумала, что уж он-то воспримет всё правильно, именно так, как оно по-настоящему и должно было бы быть. Но, как оказалось, не всегда учёная степень могла дать настоящий уровень понимания, не говоря уже о его чёрствой и безразличной душе... Хотя, как говорил один великолепный писатель: «даже небольшим умом можно блистать, если тщательно натереть его о книги»… Вот этот профессор, видимо, и натирал....
Но эта история не о нём, а о ком-то достаточно стоящем и светлом, чтобы об этом захотелось рассказать.
Как-то ранним осенним утром я гуляла в соседнем лесу и, собрав букет последних осенних цветов, как обычно, зашла на кладбище, чтобы положить их на дедушкину могилу.
Наше кладбище было очень красивым (если конечно так можно выразиться, рассказывая о таком грустном месте?). Оно находилось (и до сих пор находится) прямо в лесу, на удивительно светлой, плотно окружённой могучими старыми деревьями поляне и было похоже на тихую зелёную гавань, в которой каждый мог найти покой, если судьба вдруг, по той или иной причине, неожиданно обрывала его хрупкую жизненную нить. Это кладбище называлось «новым», так как оно было только-только открытым, и мой дедушка был всего лишь третьим человеком, которого успели там похоронить. Поэтому и на настоящее-то кладбище оно пока ещё не очень-то было похожим...
Я вошла в ворота и поздоровалась с маленькой худенькой старушкой, которая там сидела одна и очень отрешённо о чём-то думала.
День был приятным, солнечным и тёплым, хотя на дворе уже весьма уверенно властвовала осень. Лёгкий ветерок шуршал в последних оставшихся листьях, разнося вокруг сочный запах мёда, грибов и разогретой последними солнечными лучами земли... Как и должно было быть, в этом мирном месте Вечного Покоя царила добрая, глубокая, «золотая» тишина…
Как обычно, я села у дедушки на скамеечку и начала рассказывать ему все свои последние новости. Я знала, что это глупо и что он, даже при моём самом большом на то желании, никаким образом меня услышать не мог (потому, что его сущность со дня его смерти жила во мне), но мне так сильно и постоянно его не хватало, что я разрешала себе эту крошечную, безобидную иллюзию, чтобы хоть на какое-то короткое мгновение вернуть ту чудесную связь, которую я до сих пор имела только с ним одним.
Вот так тихо-мирно «беседуя» с дедушкой, я совершенно не заметила, как та же самая миниатюрная старушка подошла ко мне и села рядышком на небольшой пенёк. Как долго она со мной так просидела – не знаю. Но когда я вернулась в «нормальную реальность», то увидела ласково смотревшие на меня лучистые, совсем не старческие, голубые глаза, которые будто спрашивали, не нужна ли мне какая-то помощь…
– Ой, простите меня, бабушка, я и не заметила когда вы подошли! – сильно смутившись, сказала я.
Обычно ко мне трудно было подойди незамеченным – всегда срабатывало какое-то внутреннее чувство самозащиты. Но от этой тёплой, милой старушки исходило такое безграничное добро, что видимо, все мои «защитные инстинкты» затормозились…
– Вот разговариваю с дедушкой… – смущённо проговорила я.
– А ты не стыдись, милая, – покачала головой старушка, – у тебя душа-дарительница, это счастье большое и редкое. Не стыдись.
Я смотрела во все глаза на эту щупленькую и очень необычную старушку, совершенно не понимая, о чём она говорит, но почему-то чувствуя абсолютное и полное к ней доверие. Она подсела рядышком, ласково обняла меня своей, по-старчески сухой, но очень тёплой рукой и неожиданно очень светло улыбнулась:
– Ты не волнуйся, милая, всё будет хорошо. Только не торопись узнать на всё ответы… для тебя это ещё слишком рано, потому что, для того, чтобы получить ответы, сперва ты должна знать правильные вопросы… А они, пока что, у тебя ещё не созрели...
Только через много лет мне удалось понять, что по-настоящему хотела сказать эта странная мудрая старушка. Но тогда я лишь очень внимательно её слушала, стараясь запомнить каждое слово, чтобы позже ещё не один раз «прокрутить» в своей памяти всё непонятое (но, как я чувствовала – очень для меня важное) и постараться уловить хотя бы крупицы того, что могло бы мне помочь в моём вечно продолжавшимся «поиске»…
– Слишком тяжёлый груз взяла на себя – подломишься… – спокойно продолжала старушка, и я поняла, что она имеет в виду мои контакты с умершими. – Не все люди этого стоят, милая, некоторые должны платить за свои поступки, иначе беспричинно начнут считать, что они уже достойны прощения, и тогда твоё добро принесёт только лишь зло... Запомни моя девочка, добро всегда должно быть УМНЫМ. Иначе оно уже и не добро совсем, а просто отголосок твоего сердца или желания, которое совсем необязательно совпадает с тем, кем по-настоящему является одаренный тобою человек.
Мне стало вдруг не по себе… Казалось, это уже говорила не простая милая старушечка, а какая-то очень мудрая и добрая ведунья, каждое слово которой буквально впечатывалось в моём мозгу… Она как бы осторожно вела меня по «правильной» дорожке, чтобы мне, ещё маленькой и глупой, не пришлось слишком часто «спотыкаться», совершая свои, возможно не всегда очень правильные, «мягкосердечные подвиги»…
Вдруг промелькнула паническая мысль – а что если прямо сейчас она возьмёт и просто исчезнет?!.. Ведь мне так хотелось, чтобы она как можно большим со мной поделилась, и как можно больше чему-то научила!..
Но я понимала, что как раз-то это и являлось бы уже с моей стороны именно тем «получением чего-то даром», о котором она только что меня предостерегала… Поэтому я постаралась взять себя в руки, заглушив насколько могла, свои бушующие эмоции, и по-ребячьему ринулась честно «отстаивать» свою правоту…
– А если эти люди просто совершили ошибки? – не сдавалась я. – Ведь каждый, рано или поздно, совершает ошибку и имеет полное право в ней раскаяться.
Старушка грустно на меня посмотрела и, покачав своей седой головой, тихо сказала:
– Ошибка ошибке рознь, милая… Не каждая ошибка искупается всего лишь тоской и болью или ещё хуже – просто словами. И не каждый желающий раскаяться должен получить на это свой шанс, потому-то ничто, приходящее даром, по великой глупости человека, не ценится им. И всё, дарящееся ему безвозмездно, не требует от него усилий. Поэтому, ошибшемуся очень легко раскаяться, но невероятно тяжело по-настоящему измениться. Ты ведь не дашь шанс преступнику только лишь потому, что тебе вдруг стало его жалко? А ведь каждый, оскорбивший, ранивший или предавший своих любимых, уже на какую-то, хотя и ничтожную долю, в душе преступник. Поэтому, «дари» осторожно, девочка…
Я сидела очень тихо, глубоко задумавшись над тем, чем только что поделилась со мной эта дивная старая женщина. Только я, пока что, никак не могла со всей её мудростью согласиться… Во мне, как и в каждом невинном ребёнке, ещё очень сильна была несокрушимая вера в добро, и слова необычной старушки тогда казались мне чересчур жёсткими и не совсем справедливыми. Но это было тогда...
Как будто уловив ход моих по-детски «возмущённых» мыслей, она ласково погладила меня по волосам и тихо сказала:
– Вот это я и имела в виду, когда сказала, что ты ещё не созрела для правильных вопросов. Не волнуйся, милая, это очень скоро придёт, даже, возможно, скорее, чем ты сейчас думаешь...
Тут я нечаянно заглянула ей в глаза и меня буквально прошиб озноб... Это были совершенно удивительные, по-настоящему бездонные, всезнающие глаза человека, который должен был прожить на Земле, по крайней мере, тысячу лет!.. Я никогда не видела таких глаз!
Она видимо заметила моё замешательство и успокаивающе прошептала:
– Жизнь не совсем такая, как ты думаешь, малышка… Но ты поймёшь это позже, когда начнёшь её правильно принимать. Твоя доля странная... тяжёлая и очень светлая, соткана из звёзд… Много чужих судеб в твоих руках. Береги себя, девочка…
Я опять не поняла, что всё это значило, но не успела ничего больше спросить, так как, к моему большому огорчению, старушка вдруг исчезла… а вместо неё появилось потрясающее по своей красоте видение – будто открылась странная прозрачная дверь и появился залитый солнечным светом дивный город, словно весь вырезанный из сплошного хрусталя... Весь искрящийся и блистающий цветными радугами, переливающийся сверкающими гранями невероятных дворцов или каких-то удивительных, ни на что непохожих строений, он был дивным воплощением чей-то сумасшедшей мечты… А там, на прозрачной ступеньке резного крыльца сидел маленький человечек, как я потом рассмотрела – очень хрупкая и серьёзная рыжеволосая девочка, которая приветливо махала мне рукой. И мне вдруг очень захотелось к ней подойти. Я подумала, что это видимо опять какая-то «другая» реальность и, вероятнее всего, как это уже бывало раньше, никто и ничего мне опять не объяснит. Но девочка улыбнулась и отрицательно покачала головой.
Вблизи она оказалась совсем «крохой», которой от силы можно было дать самое большее пять лет.
– Здравствуй! – весело улыбнувшись, сказала она. – Я Стелла. Как тебе нравится мой мир?..
– Здравствуй Стелла! – осторожно ответила я. – Здесь правда очень красиво. А почему ты называешь его своим?
– А потому, что я его создала! – ещё веселее прощебетала девчушка.
Я остолбенело открыла рот, но никак не могла ничего сказать... Я чувствовала, что она говорит правду, но даже представить себе не могла, каким образом такое можно создать, тем более, говоря об этом так беспечно и легко…
– Бабушке тоже нравится. – Довольно сказала девочка.
И я поняла, что «бабушкой» она называет ту же самую необычную старушку, с которой я только что так мило беседовала и которая, как и её не менее необычная внучка, ввела меня в настоящий шок…
– Ты здесь совершенно одна? – спросила я.
– Когда как… – погрустнела девочка.
– А почему ты не позовёшь своих друзей?
– У меня их нет… – уже совсем грустно прошептала малышка.
Я не знала, что сказать, боясь ещё больше огорчить это странное, одинокое и такое милое существо.
– Ты хочешь посмотреть что-то ещё? – как бы очнувшись от грустных мыслей, спросила она.
Я только кивнула в ответ, решив оставить вести разговор ей, так как не знала, что ещё могло бы её огорчить и совсем не хотела этого пробовать.
– Смотри, это было вчера – уже веселее сказала Стелла.
И мир перевернулся с ног на голову… Хрустальный город исчез, а вместо него полыхал яркими красками какой-то «южный» пейзаж… У меня от удивления перехватило горло.
– И это тоже ты?.. – осторожно спросила я.
Она гордо кивнула своей кудрявой рыжей головкой. Было очень забавно за ней наблюдать, так как девочка по-настоящему серьёзно гордилась тем, что ей удалось создать. Да и кто не гордился бы?!. Она была совершенной крошкой, которая, смеясь, между делом, создавала себе новые невероятные миры, а надоевшие тут же заменяла другими, как перчатки... Если честно, было от чего прийти в шок. Я старалась понять, что же здесь такое происходит?.. Стелла явно была мертва, и со мной всё это время общалась её сущность. Но где мы находились и как она создавала эти свои «миры», пока что было для меня совершенной загадкой.
– Разве тебе что-то непонятно? – удивилась девочка.
– Говоря честно – ещё как! – откровенно воскликнула я.
– Но ты же можешь намного больше? – ещё сильнее удивилась малышка.
– Больше?.. – ошарашено спросила я.
Она кивнула, смешно наклонив в сторону свою рыжую головку.
– Кто же тебе всё это показал? – осторожно, боясь чем-то её нечаянно обидеть, спросила я.
– Ну, конечно же бабушка. – Как будто что-то само собой разумеющееся сказала она. – Я была в начале очень грустной и одинокой, и бабушке было меня очень жалко. Вот она и показала мне, как это делается.
И тут я, наконец, поняла, что это и вправду был её мир, созданный лишь силой её мысли. Эта девочка даже не понимала, каким сокровищем она была! А вот бабушка, я думаю, как раз-то понимала это очень даже хорошо...
Как оказалось, Стелла несколько месяцев назад погибла в автокатастрофе, в которой погибла также и вся её семья. Осталась только бабушка, для которой в тот раз просто не оказалось в машине места... И которая чуть не сошла с ума, узнав о своей страшной, непоправимой беде. Но, что было самое странное, Стелла не попала, как обычно попадали все, на те же уровни, в которых находилась её семья. Её тело обладало высокой сущностью, которая после смерти пошла на самые высокие уровни Земли. И таким образом девочка осталась совершенно одна, так как её мама, папа и старший брат видимо были самыми обычными, ординарными людьми, не отличавшимися какими-то особыми талантами.
– А почему ты не найдёшь кого-то здесь, где ты теперь живёшь? – опять осторожно спросила я.
– Я нашла… Но они все какие-то старые и серьёзные… не такие как ты и я. – Задумчиво прошептала девчушка.
Вдруг она неожиданно весело улыбнулась и её милая мордашка тут же засияла ярким светлым солнышком.
– А хочешь, я покажу тебе, как это делать?
Я лишь кивнула, соглашаясь, очень боясь, что она передумает. Но девчушка явно не собиралась ничего «передумывать», наоборот – она была очень рада, найдя кого-то, кто был почти что её ровесником, и теперь, если я что-то понимала, не собиралась так легко меня отпускать... Эта «перспектива» меня полностью устраивала, и я приготовилась внимательно слушать о её невероятных чудесах...
– Здесь всё намного легче, чем на Земле, – щебетала, очень довольная оказанным вниманием, Стелла, – ты должна всего лишь забыть о том «уровне», на котором ты пока ещё живёшь (!) и сосредоточиться на том, что ты хочешь увидеть. Попробуй очень точно представить, и оно придёт.
Я попробовала отключиться от всех посторонних мыслей – не получилось. Это всегда давалось мне почему-то нелегко.
Потом, наконец, всё куда-то исчезло, и я осталась висеть в полной пустоте… Появилось ощущение Полного Покоя, такого богатого своей полнотой, какого невозможно было испытать на Земле... Потом пустота начала наполняться сверкающим всеми цветами радуги туманом, который всё больше и больше уплотнялся, становясь похожим на блестящий и очень плотный клубок звёзд… Плавно и медленно этот «клубок» стал расплетаться и расти, пока не стал похожим на потрясающую по своей красоте, гигантскую сверкающую спираль, конец которой «распылялся» тысячами звёзд и уходил куда-то в невидимую даль… Я остолбенело смотрела на эту сказочную неземную красоту, стараясь понять, каким образом и откуда она взялась?.. Мне даже в голову не могло прийти, что создала это в своём воображении по-настоящему я… И ещё, я никак не могла отвязаться от очень странного чувства, что именно ЭТО и есть мой настоящий дом…
– Что-о это?.. – обалдевшим шёпотом спросил тоненький голосок.
Стелла «заморожено» стояла в ступоре, не в состоянии сделать хотя бы малейшее движение и округлившимися, как большие блюдца глазами, наблюдала эту невероятную, откуда-то неожиданно свалившуюся красоту...
Вдруг воздух вокруг сильно колыхнулся, и прямо перед нами возникло светящееся существо. Оно было очень похожим на моего старого «коронованного» звёздного друга, но это явно был кто-то другой. Оправившись от шока и рассмотрев его повнимательнее, я поняла, что он вообще не был похож на моих старых друзей. Просто первое впечатление «зафиксировало» такой же обруч на лбу и похожую мощь, но в остальном ничего общего между ними не было. Все «гости», до этого приходившие ко мне, были высокими, но это существо было очень высоким, вероятно где-то около целых пяти метров. Его странные сверкающие одежды (если их можно было бы так назвать) всё время развевались, рассыпая за собой искрящиеся хрустальные хвосты, хотя ни малейшего ветерка вокруг не чувствовалось. Длинные, серебряные волосы сияли странным лунным ореолом, создавая впечатление «вечного холода» вокруг его головы… А глаза были такими, на которые лучше никогда бы не выпало смотреть!.. До того, как я их увидела, даже в самой смелой фантазии невозможно было представить подобных глаз!.. Они были невероятно яркого розового цвета и искрились тысячью бриллиантовых звёздочек, как бы зажигающихся каждый раз, когда он на кого-то смотрел. Это было совершенно необычно и до умопомрачения красиво…
От него веяло загадочным далёким Космосом и чем-то ещё, чего мой маленький детский мозг тогда ещё не в состоянии был постичь...
Существо подняло развёрнутую к нам ладонью руку и мысленно сказало:
– Я – Элей. Ты не готова приходить – вернись…
Естественно, меня сразу же дико заинтересовало – кто это, и очень захотелось каким-то образом хоть на короткое время его удержать.
– Не готова к чему? – как могла более спокойно спросила я.
– Вернуться домой. – Ответил он.
От него исходила (как мне тогда казалось) невероятная мощь и в то же время какое-то странное глубокое тепло одиночества. Хотелось, чтобы он никогда не ушёл, и вдруг стало так грустно, что на глаза навернулись слёзы…
– Ты вернёшься, – как будто отвечая на мои грустные мысли произнёс он. – Только это будет ещё не скоро… А теперь уходи.
Сияние вокруг него стало ярче... и, к моему большому огорчению, он исчез…
Сверкающая громадная «спираль» ещё какое-то время продолжала сиять, а потом начала рассыпаться и полностью растаяла, оставляя за собой только глубокую ночь.
Стелла наконец-то «очнулась» от шока, и всё вокруг тут же засияло весёлым светом, окружая нас причудливыми цветами и разноцветными птицами, которых её потрясающее воображение поспешило скорее создать, видимо желая как можно быстрее освободиться от гнетущего впечатления навалившейся на нас вечности.
– Ты думаешь это я?.. – всё ещё не в состоянии поверить в случившееся, ошарашено прошептала я.
– Конечно! – уже опять весёлым голоском прощебетала малышка. – Это ведь то, что ты хотела, да? Оно такое огромное и страшное, хоть и очень красивое. Я бы ни за что не осталась там жить! – с полной уверенностью заявила она.
А я не могла забыть той невероятно-огромной и такой притягательно-величавой красоты, которая, теперь я знала точно, навечно станет моей мечтой, и желание когда-то туда вернуться станет преследовать меня долгие, долгие годы, пока, в один прекрасный день, я не обрету наконец-то мой настоящий, потерянный ДОМ…
– Почему ты грустишь? У тебя ведь так здорово получилось! – удивлённо воскликнула Стелла. – Хочешь, я покажу тебе что-то ещё?
Она заговорщически сморщила носик, от чего стала похожа на милую, смешную маленькую обезьянку.
И опять всё вверх ногами перевернулось, «приземлив» нас в каком-то сумасшедше-ярком «попугайном» мире… в котором дико кричали тысячи птиц и от этой ненормальной какофонии закружилась голова.
– Ой! – звонко засмеялась Стелла, – не так!
И сразу наступила приятная тишина... Мы ещё долго «шалили» вместе, теперь уже попеременно создавая смешные, весёлые, сказочные миры, что и вправду оказалось совершенно несложно. Я никак не могла оторваться от всей этой неземной красоты и от хрустально-чистой, удивительной девочки Стеллы, которая несла в себе тёплый и радостный свет, и с которой искренне хотелось остаться рядом навсегда…
Но реальная жизнь, к сожалению, звала обратно «опуститься на Землю» и мне приходилось прощаться, не зная, удастся ли когда-то хоть на какое-то мгновение её опять увидеть.
Стелла смотрела своими большими, круглыми глазами, как будто желая и не смея что-то спросить... Тут я решила ей помочь:
– Ты хочешь, чтобы я пришла ещё? – с затаённой надеждой спросила я.
Её смешное личико опять засияло всеми оттенками радости:
– А ты правда-правда придёшь?! – счастливо запищала она.
– Правда-правда приду… – твёрдо пообещала я...

Загруженные «по-горлышко» каждодневными заботами дни сменялись неделями, а я всё ещё никак не могла найти свободного времени, чтобы посетить свою милую маленькую подружку. Думала я о ней почти каждый день и сама себе клялась, что завтра уж точно найду время, чтобы хоть пару часов «отвести душу» с этим чудесным светлым человечком... А также ещё одна, весьма странная мысль никак не давала мне покоя – очень хотелось познакомить бабушку Стеллы со своей, не менее интересной и необычной бабушкой... По какой-то необъяснимой причине я была уверена, что обе эти чудесные женщины уж точно нашли бы о чём поговорить...
Так, наконец-то, в один прекрасный день я вдруг решила, что хватит откладывать всё «на завтра» и, хотя совершенно не была уверена, что Стеллина бабушка именно сегодня будет там, решила, что будет чудесно если сегодня я наконец-то навещу свою новую подружку, ну, а если повезёт, то и наших милых бабушек друг с другом познакомлю.
Какая-то странная сила буквально толкала меня из дома, будто кто-то издалека очень мягко и, в то же время, очень настойчиво меня мысленно звал.
Я тихо подошла к бабушке и, как обычно, начала около неё крутиться, стараясь придумать, как бы ей всё это получше преподнести.
– Ну, что, пойдём что-ли?.. – спокойно спросила бабушка.
Я ошарашено на неё уставилась, не понимая каким образом она могла узнать, что я вообще куда-то собралась?!.
Бабушка хитро улыбнулась и, как ни в чём не бывало, спросила:
– Что, разве ты не хочешь со мной пройтись?
В душе возмутившись такому бесцеремонному вторжению в мой «частный мысленный мир», я решила бабушку «испытать».
– Ну, конечно же хочу! – радостно воскликнула я, и не говоря куда мы пойдём, направилась к двери.
– Свитер возьми, вернёмся поздно – прохладно будет! – вдогонку крикнула бабушка.
Тут уж я дольше выдержать не могла...
– И откуда ты знаешь, куда мы идём?! – нахохлившись, как замёрзший воробей, обижено буркнула я.
Так у тебя ж всё на лице написано, – улыбнулась бабушка.
На лице у меня, конечно же, написано этого не было, но я бы многое отдала, чтобы узнать, откуда она так уверенно всегда всё знала, когда дело касалось меня?
Через несколько минут мы уже дружно топали по направлению к лесу, увлечённо болтая о самых разнообразных и невероятных историях, которых она, естественно, знала намного больше, чем я, и это была одна из причин, почему я так любила с ней гулять.
Мы были только вдвоём, и не надо было опасаться, что кто-то подслушает и кому-то может быть не понравится то, о чём мы говорим.
Бабушка очень легко принимала все мои странности, и никогда ничего не боялась; а иногда, если видела, что я полностью в чём-то «потерялась», она давала мне советы, помогавшие выбраться из той или иной нежелательной ситуации, но чаще всего просто наблюдала, как я реагирую на, уже ставшие постоянными, жизненные сложности, без конца попадавшиеся на моём «шипастом» пути. В последнее время мне стало казаться, что бабушка только и ждёт когда попадётся что-нибудь новенькое, чтобы посмотреть, повзрослела ли я хотя бы на пяту, или всё ещё «варюсь» в своём «счастливом детстве», никак не желая вылезти из коротенькой детской рубашонки. Но даже за такое её «жестокое» поведение я очень её любила и старалась пользоваться каждым удобным моментом, чтобы как можно чаще проводить с ней время вдвоём.
Лес встретил нас приветливым шелестом золотой осенней листвы. Погода была великолепная, и можно было надеяться, что моя новая знакомая по «счастливой случайности» тоже окажется там.
Я нарвала маленький букет каких-то, ещё оставшихся, скромных осенних цветов, и через несколько минут мы уже находились рядом с кладбищем, у ворот которого... на том же месте сидела та же самая миниатюрная милая старушка...
– А я уже думала вас не дождусь! – радостно поздоровалась она.
У меня буквально «челюсть отвисла» от такой неожиданности, и в тот момент я видимо выглядела довольно глупо, так как старушка, весело рассмеявшись, подошла к нам и ласково потрепала меня по щеке.
– Ну, ты иди, милая, Стелла уже заждалась тебя. А мы тут малость посидим...
Я не успела даже спросить, как же я попаду к той же самой Стелле, как всё опять куда-то исчезло, и я оказалась в уже привычном, сверкающем и переливающемся всеми цветами радуги мире буйной Стеллиной фантазии и, не успев получше осмотреться, тут же услышала восторженный голосок:
– Ой, как хорошо, что ты пришла! А я ждала, ждала!..
Девчушка вихрем подлетела ко мне и шлёпнула мне прямо на руки... маленького красного «дракончика»... Я отпрянула от неожиданности, но тут же весело рассмеялась, потому что это было самое забавное и смешное на свете существо!..
«Дракончик», если можно его так назвать, выпучил своё нежное розовое пузо и угрожающе на меня зашипел, видимо сильно надеясь таким образом меня напугать. Но, когда увидел, что пугаться тут никто не собирается, преспокойно устроился у меня на коленях и начал мирно посапывать, показывая какой он хороший и как сильно его надо любить...
Я спросила у Стелы, как его зовут, и давно ли она его создала.
– Ой, я ещё даже и не придумала, как звать! А появился он прямо сейчас! Правда он тебе нравится? – весело щебетала девчушка, и я чувствовала, что ей было приятно видеть меня снова.
– Это тебе! – вдруг сказала она. – Он будет с тобой жить.
Дракончик смешно вытянул свою шипастую мордочку, видимо решив посмотреть, нет ли у меня чего интересненького... И неожиданно лизнул меня прямо в нос! Стелла визжала от восторга и явно была очень довольна своим произведением.
– Ну, ладно, – согласилась я, – пока я здесь, он может быть со мной.
– Ты разве его не заберёшь с собой? – удивилась Стелла.
И тут я поняла, что она, видимо, совершенно не знает, что мы «разные», и что в том же самом мире уже не живём. Вероятнее всего, бабушка, чтобы её пожалеть, не рассказала девчушке всей правды, и та искренне думала, что это точно такой же мир, в котором она раньше жила, с разницей лишь в том, что теперь свой мир она ещё могла создавать сама...
Я совершенно точно знала, что не хочу быть тем, кто расскажет этой маленькой доверчивой девочке, какой по-настоящему является её сегодняшняя жизнь. Она была довольна и счастлива в этой «своей» фантастической реальности, и я мысленно себе поклялась, что ни за что и никогда не буду тем, кто разрушит этот её сказочный мир. Я только не могла понять, как же объяснила бабушка внезапное исчезновение всей её семьи и вообще всё то, в чём она сейчас жила?..
– Видишь ли, – с небольшой заминкой, улыбнувшись сказала я, – там где я живу драконы не очень-то популярны....
– Так его же никто не увидит! – весело прощебетала малышка.
У меня прямо-таки гора свалилась с плеч!.. Я ненавидела лгать или выкручиваться, и уж особенно перед таким чистым маленьким человечком, каким была Стелла. Оказалось – она прекрасно всё понимала и каким-то образом ухитрялась совмещать в себе радость творения и грусть от потери своих родных.
– А я наконец-то нашла себе здесь друга! – победоносно заявила малышка.
– Да ну?.. А ты меня с ним когда-нибудь познакомишь? – удивилась я.
Она забавно кивнула своей пушистой рыжей головкой и лукаво прищурилась.
– Хочешь прямо сейчас? – я чувствовала, что она буквально «ёрзает» на месте, не в состоянии более сдерживать своё нетерпение.
– А ты уверена, что он захочет придти? – насторожилась я.
Не потому, что я кого-то боялась или стеснялась, просто у меня не было привычки беспокоить людей без особо важного на то повода, и я не была уверена, что именно сейчас этот повод является серьёзным... Но Стелла была видимо, в этом абсолютно уверена, потому, что буквально через какую-то долю секунды рядом с нами появился человек.
Это был очень грустный рыцарь... Да, да, именно рыцарь!.. И меня очень удивило, что даже в этом, «другом» мире, где он мог «надеть» на себя любую энергетическую «одежду», он всё ещё не расставался со своим суровым рыцарским обличием, в котором он себя всё ещё, видимо, очень хорошо помнил... И я почему-то подумала, что у него должны были на это быть какие-то очень серьёзные причины, если даже через столько лет он не захотел с этим обликом расставаться.
Обычно, когда люди умирают, в первое время после своей смерти их сущности всегда выглядят именно так, как они выглядели в момент своей физической смерти. Видимо, огромнейший шок и дикий страх перед неизвестным достаточно велики, чтобы не добавлять к этому какой-либо ещё дополнительный стресс. Когда же время проходит (обычно через год), сущности старых и пожилых людей понемногу начинают выглядеть молодыми и становятся точно такими же, какими они были в лучшие годы своей юности. Ну, а безвременно умершие малыши резко «взрослеют», как бы «догоняя» свои недожитые годы, и становятся чем-то похожими на свои сущности, какими они были когда вошли в тела этих несчастных, слишком рано погибших, или от какой-то болезни безвременно умерших детей, с той лишь разницей, что некоторые из них чуть «прибавляют» в развитии, если при их коротко прожитых в физическом теле годах им достаточно повезло... И уже намного позже, каждая сущность меняется, в зависимости от того, как она дальше в «новом» мире живёт.
А живущие на ментальном уровне земли высокие сущности, в отличие от всех остальных, даже в состоянии сами себе, по собственному желанию, создавать «лицо» и «одежду», так как, прожив очень долгое время (чем выше развитие сущности, тем реже она повторно воплощается в физическое тело) и достаточно освоившись в том «другом», поначалу незнакомом им мире, они уже сами бывают в состоянии многое творить и создавать.
Почему малышка Стелла выбрала своим другом именно этого взрослого и чем-то глубоко раненого человека, для меня по сей день так и осталось неразгаданной загадкой. Но так как девчушка выглядела абсолютно довольной и счастливой таким «приобретением», то мне оставалось только полностью довериться безошибочной интуиции этой маленькой, лукавой волшебницы...
Как оказалось, его звали Гарольд. Последний раз он жил в своём физическом земном теле более тысячи лет назад и видимо обладал очень высокой сущностью, но я сердцем чувствовала, что воспоминания о промежутке его жизни в этом, последнем, воплощении были чем-то очень для него болезненными, так как именно оттуда Гарольд вынес эту глубокую и скорбную, столько лет его сопровождающую печаль...
– Вот! Он очень хороший и ты с ним тоже подружишься! – счастливо произнесла Стелла, не обращая внимания, что её новый друг тоже находится здесь и прекрасно нас слышит.
Ей, наверняка, не казалось, что говорить о нём в его же присутствии может быть не очень-то правильно... Она просто-напросто была очень счастлива, что наконец-то у неё появился друг, и этим счастьем со мной открыто и с удовольствием делилась.
Она вообще была неправдоподобно счастливым ребёнком! Как у нас говорилось – «счастливой по натуре». Ни до Стеллы, ни после неё, мне никогда не приходилось встречать никого, хотя бы чуточку похожего на эту «солнечную», милую девчушку. Казалось, никакая беда, никакое несчастье не могло выбить её из этой её необычайной «счастливой колеи»... И не потому, что она не понимала или не чувствовала человеческую боль или несчастье – напротив, я даже была уверена, что она чувствует это намного глубже всех остальных. Просто она была как бы создана из клеток радости и света, и защищена какой-то странной, очень «положительной» защитой, которая не позволяла ни горю, ни печали проникнуть в глубину её маленького и очень доброго сердечка, чтобы разрушить его так привычной всем нам каждодневной лавиной негативных эмоций и раненных болью чувств.... Стелла сама БЫЛА СЧАСТЬЕМ и щедро, как солнышко, дарила его всем вокруг.
– Я нашла его таким грустным!.. А теперь он уже намного лучше, правда, Гарольд? – обращаясь к нам обоим одновременно, счастливо продолжала Стелла.
– Мне очень приятно познакомиться с вами, – всё ещё чувствуя себя чуточку скованно, сказала я. – Это наверное очень сложно находиться так долго между мирами?..
– Это такой же мир как все, – пожав плечами, спокойно ответил рыцарь. – Только почти пустой...
– Как – пустой? – удивилась я.
Тут же вмешалась Стелла... Было видно, что ей не терпится поскорее мне «всё-всё» рассказать, и она уже просто подпрыгивала на месте от сжигавшего её нетерпения.
– Он просто никак не мог найти здесь своих близких, но я ему помогла! – радостно выпалила малышка.
Гарольд ласково улыбнулся этому дивному, «искрящемуся» счастьем человечку и кивнул головой, как бы подтверждая её слова:
– Это правда. Я искал их целую вечность, а оказалось, надо было всего-навсего открыть правильную «дверь». Вот она мне и помогла.
Я уставилась на Стеллу, ожидая объяснений. Эта девочка, сама того не понимая, всё больше и больше продолжала меня удивлять.
– Ну, да, – чуть сконфужено произнесла Стелла. – Он рассказал мне свою историю, и я увидела, что их здесь просто нет. Вот я их и поискала...
Естественно, из такого объяснения я ничего толком не поняла, но переспрашивать было стыдно, и я решила подождать, что же она скажет дальше. Но, к сожалению или к счастью, от этой смышлёной малышки не так-то просто было что-то утаить... Хитро глянув на меня своими огромными глазами, она тут же предложила:
– А хочешь – покажу?
Я только утвердительно кивнула, боясь спугнуть, так как опять ожидала от неё чего-то очередного «потрясающе-невероятного»... Её «цветастая реальность» куда-то в очередной раз исчезла, и появился необычный пейзаж...
Судя по всему, это была какая-то очень жаркая, возможно восточная, страна, так как всё кругом буквально слепило ярким, бело-оранжевым светом, который обычно появлялся только лишь при очень сильно раскалённом, сухом воздухе. Земля, сколько захватывал глаз, была выжженной и бесцветной, и, кроме в голубой дымке видневшихся далёких гор, ничто не разнообразило этот скупо-однообразный, плоский и «голый» пейзаж... Чуть дальше виднелся небольшой, древний белокаменный город, который по всей окружности был обнесён полуразрушенной каменной стеной. Наверняка, уже давным-давно никто на этот город не нападал, и местные жители не очень-то беспокоились о «подновлении» обороны, или хотя бы «постаревшей» окружающей городской стены.
Внутри по городу бежали узенькие змееподобные улочки, соединяясь в одну-единственную пошире, с выделявшимися на ней необычными маленькими «замками», которые скорее походили на миниатюрные белые крепости, окружённые такими же миниатюрными садами, каждый из которых стыдливо скрывался от чужих глаз за высокой каменной стеной. Зелени в городе практически не было, от чего залитые солнцем белые камни буквально «плавились» от испепеляющей жары. Злое, полуденное солнце яростно обрушивало всю мощь своих обжигающих лучей на незащищённые, пыльные улицы, которые, уже задыхаясь, жалобно прислушивались к малейшему дуновению, так и не появлявшегося, свежего ветерка. Раскалённый зноем воздух «колыхался» горячими волнами, превращая этот необычный городок в настоящую душную печь. Казалось, это был самый жаркий день самого жаркого на земле лета.....
Вся эта картинка была очень реальной, такой же реальной, какими когда-то были мои любимые сказки, в которые я, так же, как здесь, «проваливалась с головой», не слыша и не видя ничего вокруг...
Вдруг из «общей картинки» выделилась маленькая, но очень «домашняя» крепость, которая, если бы не две смешные квадратные башенки, походила бы более на большой и довольно уютный дом.
На ступеньках, под большим оливковым деревом, играл маленький белокурый мальчонка лет четырёх-пяти. А за ним, под старой яблоней собирала упавшие яблоки полная, приятная женщина, похожая на милую, заботливую, добродушную няню.
На дворе появилась очень красивая, светловолосая молодая дама и... мой новый знакомый – рыцарь Гарольд.
Женщина была одета в необычное, но видимо, очень дорогое, длинное шёлковое платье, складки которого мягко колыхались, повторяя каждое движение её лёгкого, изящного тела. Смешная, шитая бисером, голубая шёлковая шапочка мирно покоилась на светлых волосах красивой дамы, великолепно подчёркивая цвет её больших светло-голубых глаз.
Гарольд же, несмотря на такую испепеляющую, адскую жару, почти что задыхаясь, «честно мучился» в своих раскалённых рыцарских доспехах, мысленно проклиная сумасшедшую жару (и тут же прося прощения у «милостивого» Господа, которому он так верно и искренне уже столько лет служил)... Горячий пот, сильно раздражая, лился с него градом, и, застилая ему глаза, бессердечно портил быстро убегавшие минуты их очередного «последнего» прощания... По-видимому, рыцарь собрался куда-то очень далеко, потому что лицо его милой дамы было очень печальными, несмотря на то, что она честно, изо всех сил пыталась это скрыть...
– Это в последний раз, ласка моя... Я обещаю тебе, это правда в последний раз, – с трудом выговорил рыцарь, ласково касаясь её нежной щеки.
Разговор я слышала мысленно, но оставалось странное ощущение чужой речи. Я прекрасно понимала слова, и всё же знала, что они говорят на каком-то другом языке.
– Я тебя больше никогда не увижу... – сквозь слёзы прошептала женщина. – Уже никогда...
Мальчонка почему-то никак не реагировал ни на близкий отъезд своего отца, ни на его прощание с мамой. Он спокойно продолжал играть, не обращая никакого внимания на взрослых, как будто это его никак не касалось. Меня это чуточку удивило, но я не решалась ничего спрашивать, а просто наблюдала, что же будет дальше.
– Разве ты не скажешь мне «до свидания»? – обращаясь к нему, спросил рыцарь.
Мальчик, не поднимая глаз, отрицательно покачал головкой.
– Оставь его, он просто на тебя злится... – грустно попросила женщина. – Он тоже тебе верил, что больше не оставишь его одного.
Рыцарь кивнул и, взобравшись на свою огромную лошадь, не оборачиваясь поскакал по узенькой улице, очень скоро скрывшись за первым же поворотом. А красивая дама печально смотрела ему в след, и душа её готова была бежать... ползти... лететь за ним не важно куда, только бы ещё раз хотя бы на миг увидеть, хоть на короткое мгновение услышать!.. Но она знала, что этого не будет, что она останется там, где стоит, и что, по капризной прихоти судьбы, уже не увидит и не обнимет своего Гарольда никогда... По её бледным, в миг осунувшимся, щекам, катились крупные, тяжёлые слёзы и сверкающими каплями исчезали в пыльной земле...
– Господи сохрани его... – горько шептала женщина. – Я никогда его не увижу... уже никогда... помоги ему, Господи...
Она стояла неподвижно, как скорбная мадонна, ничего вокруг не видя и не слыша, а к её ногам жался белокурый малыш, теперь уже обнаживший всю свою печаль и глядевший с тоской туда, где вместо его любимого папы только лишь одиноко белела пустая пыльная дорога.....
– Как же я мог с тобой не попрощаться, ласка моя?.. – вдруг прозвучал рядом тихий, грустный голос.
Гарольд не отрываясь смотрел на свою милую, и такую печальную жену, и смертельная тоска, которую, казалось, было невозможно смыть даже водопадом слёз, плескалась в его синих глазах... А ведь выглядел он очень сильным и мужественным человеком, которого, вероятнее всего, не так-то просто было прослезить...
– Не надо! Ну не надо печалиться! – гладила его огромную руку своими хрупкими пальчиками малышка Стелла. – Ты же видишь, как сильно они тебя любили?.. Ну, хочешь, мы не будем больше смотреть? Ты это видел и так уже много раз!..
Картинка исчезла... Я удивлённо посмотрела на Стеллу, но не успела ничего сказать, как оказалась уже в другом «эпизоде» этой чужой, но так глубоко затронувшей мою душу, жизни.
Просыпалась непривычно яркая, усыпанная алмазными каплями росы, весёлая, розовая заря. Небо на мгновение вспыхнуло, окрасив алым заревом каёмочки кудрявых, белобрысых облаков, и сразу же стало очень светло – наступило раннее, необычайно свежее утро. На террасе уже знакомого дома, в прохладной тени большого дерева, сидели втроём – уже знакомый нам, рыцарь Гарольд и его дружная маленькая семья. Женщина выглядела изумительно красивой и совершенно счастливой, похожей на ту же самую утреннюю зарю... Ласково улыбаясь, она что-то говорила своему мужу, иногда нежно дотрагиваясь до его руки. А он, совершенно расслабившись, тихо качал на коленях своего заспанного, взъерошенного сынишку, и, с удовольствием попивая нежно розовый, «вспотевший» напиток, время от времени лениво отвечал на какие-то, видимо, ему уже знакомые, вопросы своей прелестной жены ...
Воздух был по-утреннему «звенящим» и удивительно чистым. Маленький опрятный садик дышал свежестью, влагой и запахами лимонов; грудь распирало от полноты струящегося прямо в лёгкие, дурманяще-чистого воздуха. Гарольду хотелось мысленно «взлететь» от наполнявшего его уставшую, исстрадавшуюся душу, тихого счастья!... Он слушал, как тоненькими голосами пели только что проснувшиеся птицы, видел прекрасное лицо своей улыбающейся жены, и казалось, ничто на свете не могло нарушить или отнять у него этот чудесный миг светлой радости и покоя его маленькой счастливой семьи...
К моему удивлению, эта идиллическая картинка вдруг неожиданно отделилась от нас со Стеллой светящейся голубой «стеной», оставляя рыцаря Гарольда со своим счастьем наедине. А он, забыв обо всём на свете, всей душой «впитывал» эти чудесные, и такие дорогие ему мгновения, даже не замечая, что остался один...
– Ну вот, пусть он это смотрит, – тихо прошептала Стелла. – А я покажу тебе, что было дальше...
Чудесное видение тихого семейного счастья исчезло... а вместо него появилось другое, жестокое и пугающее, не обещающее ничего хорошего, а уж, тем более – счастливого конца.....
Это был всё ещё тот же бело-каменный город, и тот же, уже знакомый нам, дом... Только на этот раз всё вокруг полыхало в огне... Огонь был везде. Ревущее, всё пожирающее пламя вырывалось из разбитых окон и дверей, и охватывало мечущихся в ужасе людей, превращая их в кричащие человеческие факелы, чем создавало преследовавшим их чудовищам удачную живую мишень. Женщины с визгом хватали детей, пытаясь укрыться с ними в подвалах, но спасались они не надолго – спустя короткое время хохочущие изверги тащили их, полуголых и отчаянно вопящих, наружу, чтобы насиловать прямо на улице, рядом с ещё не остывшими трупиками их маленьких детей... От разносящейся по всюду копоти почти ничего не было видно... Воздух был «забит» запахами крови и гари, нечем было дышать. Обезумевшие от страха и жары, прятавшиеся в подвалах старики вылазили во двор и тут же падали мёртвыми под мечами жутко гикающих, носящихся по всему городу на конях, звероподобных диких людей. Вокруг слышался грохот копыт, звон железа, и дикие крики, от которых стыла в жилах кровь...
Перед моими глазами, как в кино, проносились страшные, холодящие сердце картинки насилия и зверских убийств... Я не могла на всё это спокойно смотреть, сердце буквально «выпрыгивало» из груди, лоб (как если бы я была в физическом теле!..) покрывался холодной испариной, и хотелось бежать, куда глаза глядят из этого ужасающего, чудовищно-безжалостного мира... Но, взглянув на серьёзно-сосредоточенное личико Стеллы мне стало стыдно за свою слабость, и я заставила себя смотреть дальше.
Мы оказались внутри того же самого дома, только сейчас всё в нём было полностью разбито и уничтожено, а посередине одной из комнат, прямо на полу, валялось мёртвое тело доброй няни... Через разбитые окна с улицы слышались душераздирающие женские крики, всё перемешалось в ужасном кошмаре безысходности и страха... Казалось, весь мир вдруг почему-то сошёл с ума... Тут же мы увидели другую комнату, в которой трое мужчин, тяжело навалившись, пытались привязать к ручкам кровати, вырывающуюся из последних сил, светловолосую жену рыцаря Гарольда... А его маленький сын сидел прямо под той же кроватью, сжимая в своих малюсеньких ручках, слишком большой для него, папин кинжал и, закрыв глаза, сосредоточено что-то шептал... Никто во всей этой сумасшедшей суматохе никакого внимания на него не обращал, а он был так странно и «неподвижно» спокоен, что сперва я подумала – с малышом, от всего этого ужаса, случился самый настоящий эмоциональный удар. Но очень скоро поняла, что ошиблась... Как оказалось, ребёнок, попросту, из последних сил пытался собраться для какого-то, видимо очень решительного и важного шага...
Он мог свободно дотянуться до любого из насильников, и я сперва подумала, что бедный малыш, думая ещё совершенно по-детски, хочет попытаться как-то защитить свою несчастную маму. Но, как оказалось, этот крошечный, насмерть напуганный мальчонка, был в своей, ещё детской, душе настоящим сыном рыцаря, и сумел сделать самый правильный и единственный в тот жуткий момент вывод... и решился на самый тяжёлый в его коротенькой жизни, шаг... Каким-то образом, наконец, собравшись, и тихо прошептав «мамочка!», он выскочил наружу, и изо всех своих детских силёнок.... полоснул тяжеленным кинжалом прямо по нежной шее свою бедную мать, которую уже никак по-другому не мог спасти, и которую он всем своим детским сердечком беззаветно любил....
Вначале, в «насильническом» азарте, происшедшего никто даже и не заметил... Мальчонка тихонько отполз в угол, и видимо не имея ни на что больше сил, сидел застывший, ко всему безразличный, и расширившимися от ужаса глазами наблюдал как прямо перед ним, от его же руки, уходила из жизни его добрая, самая лучшая на свете, ласковая мама...
Вдруг это страшное видение куда-то исчезло и вокруг опять сиял, переливаясь всеми цветами радуги, светлый и радостный Стеллин мир... А я, не в состоянии прийти в себя от увиденного кошмара, пыталась сохранить в своей памяти чистый образ этого чудесного, храброго маленького мальчика, и даже не заметила, что плачу... Я чувствовала, как по моим щекам рекой текут слёзы, но мне почему-то ни капельки не было стыдно...
– Дальше тебе не буду показывать, потому что там будет ещё грустнее... – расстроено сказала Стелла. – Но мы их нашли, с ними всё в порядке! Ты не грусти так! – тут же опять, стряхнув печаль, прощебетала она.
А бедный Гарольд сидел на созданном ею сверкающем камне, гладил одним пальцем мурлыкающего красного дракончика, и был от нас очень далеко, в своём заветном мире, в котором наверняка все они были всё ещё вместе, и в котором очень реально жила его несвершившаяся мечта...
Мне было так его жаль!.. Но, к сожалению, помочь ему было не в моих силах. И мне, честно, очень хотелось узнать, чем же эта необыкновенная малышка ему помогла...
– Мы нашли их! – опять повторила Стелла. – Я не знала, как это сделать, но бабушка мне помогла!
Оказалось, что Гарольд, при жизни, даже не успел узнать, как страшно пострадала, умирая, его семья. Он был рыцарем-воином, и погиб ещё до того, как его город оказался в руках «палачей», как и предсказывала ему жена.
Но, как только он попал в этот, ему незнакомый, дивный мир «ушедших» людей, он сразу же смог увидеть, как безжалостно и жестоко поступила с его «единственными и любимыми» злая судьба. После он, как одержимый, целую вечность пытался как-то, где-то найти этих, самых ему дорогих на всём белом свете людей... И искал он их очень долго, больше тысячи лет, пока однажды какая-то, совершенно незнакомая, милая девочка Стелла не предложила ему «сделать его счастливым» и не открыла ту «другую» нужную дверь, чтобы наконец-то их для него найти...
– Хочешь, я покажу тебе? – опять предложила малышка,
Но я уже не была так уверена, хочу ли я видеть что-то ещё... Потому, что только что показанные ею видения ранили душу, и невозможно было от них так быстро избавиться, чтобы желать увидеть какое-то продолжение...
– Но ты ведь хочешь увидеть, что с ними случилось! – уверенно констатировала «факт» маленькая Стелла.
Я посмотрела на Гарольда и увидела в его глазах полное понимание того, что я только что нежданно-негаданно пережила.
– Я знаю, что ты видела... Я смотрел это много раз. Но они теперь счастливы, мы ходим смотреть на них очень часто... И на них «бывших» тоже... – тихо произнёс «грустный рыцарь».
И тут только я поняла, что Стелла, просто-напросто, когда ему этого хотелось, переносила его в его же прошлое, точно так же, как она сделала это только что!!! И она делала это почти играючи!.. Я даже не заметила, как эта дивная, светлая девчушка всё сильнее и сильнее стала меня к себе «привязывать», становясь для меня почти что настоящим чудом, за которым мне без конца хотелось наблюдать... И которую совершенно не хотелось покидать... Тогда я почти ещё ничего не знала и не умела, кроме того, что могла понять и научиться сама, и мне очень хотелось хотя бы чему-то у неё научиться, пока ещё была такая возможность.
– Ты ко мне, пожалуйста, приходи! – тихо прошептала вдруг погрустневшая Стелла, – ты ведь знаешь, что тебе ещё нельзя здесь оставаться... Бабушка сказала, что ты не останешься ещё очень, очень долго... Что тебе ещё нельзя умирать. Но ты приходи...
Всё вокруг стало вдруг тёмное и холодное, будто чёрные тучи вдруг затянули такой красочный и яркий Стеллин мир...
– Ой, не надо думать о таком страшном! – возмутилась девочка, и, как художник кисточкой по полотну, быстро «закрасила» всё опять в светлый и радостный цвет.
– Ну вот, так правда лучше? – довольно спросила она.
– Неужели это были просто мои мысли?.. – опять не поверила я.
– Ну, конечно же! – засмеялась Стелла. – Ты же сильная, вот и создаёшь по-своему всё вокруг.
– А как же тогда думать?.. – всё ещё никак не могла «въехать» в непонятное я.
– А ты просто «закройся» и показывай только то, что хочешь показать, – как само собой разумеющееся, произнесла моя удивительная подружка. – Бабушка меня так научила.
Я подумала, что видимо мне тоже пришла пора чуть-чуть «потрясти» свою «засекреченную» бабушку, которая (я почти была в этом уверена!) наверняка что-то знала, но почему-то никак не желала меня пока ничему учить...
– Так ты хочешь увидеть, что стало с близкими Гарольда? – нетерпеливо спросила малышка.
Желания, если честно, у меня слишком большого не было, так как я не была уверена, чего от этого «показа» можно ожидать. Но чтобы не обидеть щедрую Стеллу, согласилась.
– Я не буду тебе показывать долго. Обещаю! Но ты должна о них знать, правда же?.. – счастливым голоском заявила девчушка. – Вот, смотри – первым будет сын...

К моему величайшему удивлению, в отличие от виденного раньше, мы попали в совершенно другое время и место, которое было похожим на Францию, и по одежде напоминало восемнадцатый век. По широкой мощёной улице проезжал крытый красивый экипаж, внутри которого сидели молодые мужчина и женщина в очень дорогих костюмах, и видимо, в очень дурном настроении... Молодой человек что-то упорно доказывал девушке, а та, совершенно его не слушая, спокойно витала где-то в своих грёзах, чем молодого человека очень раздражала...
– Вот видишь – это он! Это тот же «маленький мальчик»... только уже через много, много лет, – тихонько прошептала Стелла.
– А откуда ты знаешь, что это точно он? – всё ещё не совсем понимая, спросила я.
– Ну, как же, это ведь очень просто! – удивлённо уставилась на меня малышка. – Мы все имеем сущность, а сущность имеет свой «ключик», по которому можно каждого из нас найти, только надо знать, как искать. Вот смотри...
Она опять показала мне малыша, сына Гарольда.
– Подумай о его сущности, и ты увидишь...
И я тут же увидела прозрачную, ярко светящуюся, на удивление мощную сущность, на груди которой горела необычная «бриллиантовая» энергетическая звезда. Эта «звезда» сияла и переливалась всеми цветами радуги, то уменьшаясь, то увеличиваясь, как бы медленно пульсируя, и сверкала так ярко, будто и вправду была создана из самых потрясающих бриллиантов.
– Вот видишь у него на груди эту странную перевёрнутую звезду? – Это и есть его «ключик». И если ты попробуешь проследить за ним, как по ниточке, то она приведёт тебя прямо к Акселю, у которого такая же звезда – это и есть та же самая сущность, только уже в её следующем воплощении.
Я смотрела на неё во все глаза, и видно заметив это, Стелла засмеялась и весело призналась:
– Ты не думай, что это я сама – это бабушка меня научила!..
Мне было очень стыдно чувствовать себя полной неумёхой, но желание побольше узнать было во сто крат сильнее любого стыда, поэтому я запрятала свою гордость как можно глубже и осторожно спросила:
– А как же все эти потрясающие «реальности», которые мы сейчас здесь наблюдаем? Ведь это чья-то чужая, конкретная жизнь, и ты не создаёшь их так же, как ты создаёшь все свои миры?
– О, нет! – опять обрадовалась возможности что-то мне объяснить малышка. – Конечно же, нет! Это ведь просто прошлое, в котором все эти люди когда-то жили, и я всего лишь переношу нас с тобой туда.
– А Гарольд? Как же он всё это видит?
– О, ему легко! Он ведь такой же, как я, мёртвый, вот он и может перемещаться, куда захочет. У него ведь уже нет физического тела, поэтому его сущность не знает здесь препятствий и может гулять, где ей захочется... так же, как и я... – уже печальнее закончила малышка.
Я грустно подумала, что то, что являлось для неё всего лишь «простым переносом в прошлое», для меня видимо ещё долго будет являться «загадкой за семью замками»... Но Стелла, как будто услышав мои мысли, тут же поспешила меня успокоить:
– Вот увидишь, это очень просто! Тебе надо только попробовать.
– А эти «ключики», они разве никогда не повторяются у других? – решила продолжить свои расспросы я.
– Нет, но иногда бывает кое-что другое...– почему-то забавно улыбаясь, ответила крошка. – Я в начале именно так и попалась, за что меня очень даже сильно «потрепали»... Ой, это было так глупо!..
– А как? – очень заинтересовавшись, спросила я.
Стелла тут же весело ответила:
– О, это было очень смешно! – и чуть подумав, добавила, – но и опасно тоже... Я искала по всем «этажам» прошлое воплощение своей бабушки, а вместо неё по её «ниточке» пришла совсем другая сущность, которая как-то сумела «скопировать» бабушкин «цветок» (видимо тоже «ключик»!) и, как только я успела обрадоваться, что наконец-то её нашла, эта незнакомая сущность меня безжалостно ударила в грудь. Да так сильно, что у меня чуть душа не улетела!..
– А как же ты от неё избавилась? – удивилась я.
– Ну, если честно, я и не избавлялась... – смутилась девочка. – Я просто бабушку позвала...
– А, что ты называешь «этажами»? – всё ещё не могла успокоиться я.
– Ну, это разные «миры» где обитают сущности умерших... В самом красивом и высоком живут те, которые были хорошими... и, наверное, самыми сильными тоже.
– Такие, как ты? – улыбнувшись, спросила я.
– О, нет, конечно! Я наверное сюда по ошибке попала. – Совершенно искренне сказала девчушка. – А знаешь, что самое интересное? Из этого «этажа» мы можем ходить везде, а из других никто не может попасть сюда... Правда – интересно?..
Да, это было очень странно и очень захватывающе интересно для моего «изголодавшегося» мозга, и мне так хотелось узнать побольше!.. Может быть потому, что до этого дня мне никогда и никто ничего толком не объяснял, а просто иногда кто-то что-то давал (как например, мои «звёздные друзья»), и поэтому, даже такое, простое детское объяснение уже делало меня необычайно счастливой и заставляло ещё яростнее копаться в своих экспериментах, выводах и ошибках... как обычно, находя во всём происходящем ещё больше непонятного. Моя проблема была в том, что делать или создавать «необычное» я могла очень легко, но вся беда была в том, что я хотела ещё и понимать, как я это всё создаю... А именно это пока мне не очень-то удавалось...
– А остальные «этажи»? Ты знаешь, сколько их? Они совсем другие, непохожи на этот?.. – не в состоянии остановиться, я с нетерпением заваливала Стеллу вопросами.
– Ой, я тебе обещаю, мы обязательно пойдём туда погулять! Ты увидишь, как там интересно!.. Только там и опасно тоже, особенно в одном. Там такие чудища гуляют!.. Да и люди не очень приятные тоже.
– Я думаю, я уже видела похожих чудищ, – кое-что вспомнив, не очень уверенно сказала я. – Вот посмотри...
И я попробовала показать ей первых, встреченных в моей жизни, астральных существ, которые нападали на пьяного папу малышки Весты.
– Ой, так это же такие же! А где ты их видела? На Земле?!..
– Ну, да, они пришли, когда я помогала одной хорошей маленькой девочке проститься со своим папой...
– Значит, они приходят и к живым?.. – очень удивилась моя подружка.
– Не знаю, Стелла. Я ещё вообще почти ничего не знаю... А так хотелось бы не ходить в потёмках и не узнавать всё только на «ощупь»... или из своего опыта, когда постоянно за это «бьют по голове»... Как ты думаешь, твоя бабушка не научила бы чему-то и меня?..
– Не знаю... Ты, наверное, должна сама у неё об этом спросить?
Девочка глубоко о чём-то задумалась, потом звонко рассмеялась и весело сказала:
– Это было так смешно, когда я только начала «творить»!!! Ой, ты бы знала, как это было смешно и забавно!.. Вначале, когда от меня «ушли» все, было очень грустно, и я много плакала... Я тогда ещё не знала где они, и мама, и братик... Я не знала ещё ничего. Вот тогда, видимо, бабушке стало меня жалко и она начала понемножку меня учить. И... ой, что было!.. Вначале я куда-то постоянно проваливалась, создавала всё «шиворот навыворот» и бабушке приходилось за мной почти всё время наблюдать. А потом я научилась... Даже жалко, потому что она теперь уже реже приходит... и я боюсь, что может когда-нибудь она не придёт совсем...
Впервые я увидела, насколько грустно иногда бывает этой маленькой одинокой девочке, несмотря на все эти, создаваемые ею, удивительные миры!.. И какой бы она ни была счастливой и доброй «от рождения», она всё ещё оставалась всего лишь очень маленьким, всеми родными неожиданно брошенным ребёнком, который панически боялся, чтобы единственный родной человек – её бабушка – тоже бы в один прекрасный день от неё не ушла...
– Ой, пожалуйста, так не думай! – воскликнула я. – Она тебя так любит! И она тебя никогда не оставит.
– Да нет... она сказала, что у всех нас есть своя жизнь, и мы должны прожить её так, как каждому из нас суждено... Это грустно, правда?
Но Стелла, видимо, просто не могла долго находиться в печальном состоянии, так как её личико опять радостно засветилось, и она уже совсем другим голоском спросила:
– Ну что, будем смотреть дальше или ты уже всё забыла?
– Ну, конечно же, будем! – как бы только что очнувшись от сна, теперь уже с большей готовностью ответила я.
Я не могла ещё с уверенностью сказать, что хотя бы что-то по-настоящему понимаю. Но было невероятно интересно, и кое-какие Стеллины действия уже становились более понятными, чем это было в самом начале. Малышка на секунду сосредоточилась, и мы снова оказались во Франции, как бы начиная точно с того же самого момента, на котором недавно остановились... Опять был тот же богатый экипаж и та же самая красивая пара, которая никак не могла о чём-то договориться... Наконец-то, совершенно отчаявшись что-то своей юной и капризной даме доказать, молодой человек откинулся на спинку мерно покачивавшегося сидения и грустно произнёс:
– Что ж, будь по-вашему, Маргарита, я не прошу вашей помощи более... Хотя, один лишь Бог знает, кто ещё мог бы помочь мне увидеться с Нею?.. Одного лишь мне не понять, когда же вы успели так измениться?.. И значит ли это, что мы не друзья теперь?
Девушка лишь скупо улыбнулась и опять отвернулась к окошку... Она была очень красивой, но это была жестокая, холодная красота. Застывшее в её лучистых, голубых глазах нетерпеливое и, в то же время, скучающее выражение, как нельзя лучше показывало, насколько ей хотелось как можно быстрее закончить этот затянувшийся разговор.
Экипаж остановился около красивого большого дома, и она, наконец, облегчённо вздохнула.
– Прощайте, Аксель! – легко выпорхнув наружу, по-светски холодно произнесла она. – И разрешите мне напоследок дать вам хороший совет – перестаньте быть романтиком, вы уже не ребёнок более!..
Экипаж тронулся. Молодой человек по имени Аксель неотрывно смотрел на дорогу и грустно сам себе прошептал:
– Весёлая моя «маргаритка», что же стало с тобою?.. Неужели же это всё, что от нас, повзрослев, остаётся?!..
Видение исчезло и появилось другое... Это был всё тот же самый юноша по имени Аксель, но вокруг него жила уже совершенно другая, потрясающая по своей красоте «реальность», которая больше походила на какую-то ненастоящую, неправдоподобную мечту...
Тысячи свечей головокружительно сверкали в огромных зеркалах какого-то сказочного зала. Видимо, это был чей-то очень богатый дворец, возможно даже королевский... Невероятное множество «в пух и в прах» разодетых гостей стояли, сидели и гуляли в этом чудесном зале, ослепительно друг другу улыбаясь и, время от времени, как один, оглядываясь на тяжёлую, золочёную дверь, чего-то ожидая. Где-то тихо играла музыка, прелестные дамы, одна красивее другой, порхали, как разноцветные бабочки под восхищёнными взглядами так же сногсшибательно разодетых мужчин. Всё кругом сверкало, искрилось, сияло отблесками самых разных драгоценных камней, мягко шуршали шелка, кокетливо покачивались огромные замысловатые парики, усыпанные сказочными цветами...
Аксель стоял, прислонившись к мраморной колонне и отсутствующим взглядом наблюдал всю эту блестящую, яркую толпу, оставаясь совершенно равнодушным ко всем её прелестям, и чувствовалось, что, так же, как и все остальные, он чего-то ждал.
Наконец-то всё вокруг пришло в движение, и вся эта великолепно разодетая толпа, как по мановению волшебной палочки, разделилась на две части, образуя ровно посередине очень широкий, «бальный» проход. А по этому проходу медленно двигалась совершенно потрясающая женщина... Вернее, двигалась пара, но мужчина рядом с ней был таким простодушным и невзрачным, что, несмотря на его великолепную одежду, весь его облик просто стушёвывался рядом с его потрясающей партнёршей.
Красавица дама была похожа на весну – её голубое платье было сплошь вышито причудливыми райскими птицами и изумительными, серебристо-розовыми цветами, а целые гирлянды настоящих живых цветов хрупким розовым облачком покоились на её шелковистых, замысловато уложенных, пепельных волосах. Множество ниток нежного жемчуга обвивали её длинную шею, и буквально светились, оттенённые необычайной белизной её изумительной кожи. Огромные сверкающие голубые глаза приветливо смотрели на окружающих её людей. Она счастливо улыбалась и была потрясающе красивой....

Французская королева Мария-Антуанетта

Тут же, стоящий от всех в стороне, Аксель буквально преобразился!.. Скучающий молодой человек куда-то, в мгновение ока, исчез, а вместо него... стояло живое воплощение самых прекрасных на земле чувств, которое пылающим взглядом буквально «пожирало» приближающуюся к нему красавицу даму...
– О-о-ой... какая же она краси-ивая!.. – восторженно выдохнула Стелла. – Она всегда такая красивая!..
– А что, ты её видела много раз? – заинтересованно спросила я.
– О да! Я хожу смотреть на неё очень часто. Она, как весна, правда же?
– И ты её знаешь?.. Знаешь, кто она?
– Конечно же!.. Она очень несчастная королева, – чуть погрустнела малышка.
– Почему же несчастная? По мне так очень даже счастливая, – удивилась я.
– Это только сейчас... А потом она умрёт... Очень страшно умрёт – ей отрубят голову... Но это я смотреть не люблю, – печально прошептала Стелла.
Тем временем красавица дама поравнялась с нашим молодым Акселем и, увидев его, от неожиданности на мгновение застыла, а потом, очаровательно покраснев, очень мило ему улыбнулась. Почему-то у меня было такое впечатление, что вокруг этих двоих людей мир на мгновение застыл... Как будто на какой-то очень короткий миг для них не существовало ничего и никого вокруг, кроме них двоих... Но вот дама двинулась дальше, и волшебный миг распался на тысячи коротеньких мгновений, которые сплелись между этими двумя людьми в крепкую сверкающую нить, чтобы не отпускать их уже никогда...
Аксель стоял совершенно оглушённый и, опять никого не замечая вокруг, провожал взглядом свою прекрасную даму, а его покорённое сердце медленно уходило вместе с ней... Он не замечал, какими взглядами смотрели на него проходящие молодые красавицы, и не отвечал на их сияющие, зовущие улыбки.

Граф Аксель Ферсен Мария-Антуанетта

Человеком Аксель и в правду был, как говорится, «и внутри, и снаружи» очень привлекательным. Он был высоким и изящным, с огромными серьёзными серыми глазами, всегда любезным, сдержанным и скромным, чем одинаково привлекал, как женщин, так и мужчин. Его правильное, серьёзное лицо редко озарялось улыбкой, но если уж это случалось, то в такой момент Аксель становился просто неотразим... Поэтому, было совершенно естественным усиленное к нему внимание очаровательной женской половины, но, к их общему сожалению, Акселя интересовало только лишь одно на всём белом свете существо – его неотразимая, прекрасная королева...
– А они будут вместе? – не выдержала я. – Они оба такие красивые!..
Стелла только грустно улыбнулась, и сразу же «окунула» нас в следующий «эпизод» этой необычной, и чем-то очень трогательной истории...
Мы очутились в очень уютном, благоухающем цветами, маленьком летнем саду. Вокруг, сколько охватывал взгляд, зеленел великолепно ухоженный, украшенный множеством статуй, роскошный парк, а вдалеке виднелся ошеломляюще огромный, похожий на маленький город, каменный дворец. И среди всего этого «грандиозного», немного давящего, окружающего величия, лишь этот, полностью защищённый от постороннего взгляда сад, создавал ощущение настоящего уюта и какой-то тёплой, «домашней» красоты...
Усиленные теплом летнего вечера, в воздухе витали головокружительно-сладкие запахи цветущих акаций, роз и чего-то ещё, что я никак не могла определить. Над чистой поверхностью маленького пруда, как в зеркале, отражались огромные чашечки нежно-розовых водяных лилий, и снежно-белые «шубы» ленивых, уже готовых ко сну, царственных лебедей. По маленькой, узенькой тропинке, вокруг пруда гуляла красивая молодая пара. Где-то вдали слышалась музыка, колокольчиками переливался весёлый женский смех, звучали радостные голоса множества людей, и только для этих двоих мир остановился именно здесь, в этом маленьком уголке земли, где в этот миг только для них звучали нежные голоса птиц; только для них шелестел в лепестках роз шаловливый, лёгкий ветерок; и только для них на какой-то миг услужливо остановилось время, давая возможность им побыть вдвоём – просто мужчиной и женщиной, которые пришли сюда, чтобы проститься, даже не зная, не будет ли это навсегда...
Дама была прелестной и какой-то «воздушной» в своём скромном, белом, вышитом мелкими зелёными цветочками, летнем платье. Её чудесные пепельные волосы были схвачены сзади зелёной лентой, что делало её похожей на прелестную лесную фею. Она выглядела настолько юной, чистой и скромной, что я не сразу узнала в ней ту величественную и блистательную красавицу королеву, которую видела всего лишь несколько минут назад во всей её великолепной «парадной» красоте.

Французская королева Мария-Антуанетта

Рядом с ней, не сводя с неё глаз и ловя каждое её движение, шёл «наш знакомый» Аксель. Он казался очень счастливым и, в то же время, почему-то глубоко грустным... Королева лёгким движением взяла его под руку и нежно спросила:
– Но, как же я, ведь я буду так скучать без Вас, мой милый друг? Время течёт слишком медленно, когда Вы так далеко...
– Ваше Величество, зачем же мучить меня?.. Вы ведь знаете, зачем всё это... И знаете, как мне тяжело покидать Вас! Я сумел избежать нежелательных мне браков уже дважды, но отец не теряет надежду всё же женить меня... Ему не нравятся слухи о моей любви к Вам. Да и мне они не по душе, я не могу, не имею права вредить Вам. О, если бы только я мог быть вблизи от Вас!.. Видеть Вас, касаться Вас... Как же тяжело уезжать мне!.. И я так боюсь за Вас...
– Поезжайте в Италию, мой друг, там Вас будут ждать. Только будьте не долго! Я ведь тоже Вас буду ждать... – ласково улыбаясь, сказала королева.
Аксель припал долгим поцелуем к её изящной руке, а когда поднял глаза, в них было столько любви и тревоги, что бедная королева, не выдержав, воскликнула:
– О, не беспокойтесь, мой друг! Меня так хорошо здесь защищают, что если я даже захотела бы, ничего не могло бы со мной случиться! Езжайте с Богом и возвращайтесь скорей...
Аксель долго не отрываясь смотрел на её прекрасное и такое дорогое ему лицо, как бы впитывая каждую чёрточку и стараясь сохранить это мгновение в своём сердце навсегда, а потом низко ей поклонился и быстро пошёл по тропинке к выходу, не оборачиваясь и не останавливаясь, как бы боясь, что если обернётся, ему уже попросту не хватит сил, чтобы уйти...
А она провожала его вдруг повлажневшим взглядом своих огромных голубых глаз, в котором таилась глубочайшая печаль... Она была королевой и не имела права его любить. Но она ещё была и просто женщиной, сердце которой всецело принадлежало этому чистейшему, смелому человеку навсегда... не спрашивая ни у кого на это разрешения...
– Ой, как это грустно, правда? – тихо прошептала Стелла. – Как мне хотелось бы им помочь!..
– А разве им нужна чья-то помощь? – удивилась я.
Стелла только кивнула своей кудрявой головкой, не говоря ни слова, и опять стала показывать новый эпизод... Меня очень удивило её глубокое участие к этой очаровательной истории, которая пока что казалась мне просто очень милой историей чьей-то любви. Но так как я уже неплохо знала отзывчивость и доброту большого Стеллиного сердечка, то где-то в глубине души я почти что была уверенна, что всё будет наверняка не так-то просто, как это кажется вначале, и мне оставалось только ждать...
Мы увидели тот же самый парк, но я ни малейшего представления не имела, сколько времени там прошло с тех пор, как мы видели их в прошлом «эпизоде».
В этот вечер весь парк буквально сиял и переливался тысячами цветных огней, которые, сливаясь с мерцающим ночным небом, образовывали великолепный сплошной сверкающий фейерверк. По пышности подготовки наверняка это был какой-то грандиозный званый вечер, во время которого все гости, по причудливому желанию королевы, были одеты исключительно в белые одежды и, чем-то напоминая древних жрецов, «организованно» шли по дивно освещённому, сверкающему парку, направляясь к красивому каменному газебо, называемому всеми – Храмом Любви.

Храм Любви, старинная гравюра

И тут внезапно за тем же храмом, вспыхнул огонь... Слепящие искры взвились к самим вершинам деревьев, обагряя кровавым светом тёмные ночные облака. Восхищённые гости дружно ахнули, одобряя красоту происходящего... Но никто из них не знал, что, по замыслу королевы, этот бушующий огонь выражал всю силу её любви... И настоящее значение этого символа понимал только один человек, присутствующий в тот вечер на празднике...
Взволнованный Аксель, прислонившись к дереву, закрыл глаза. Он всё ещё не мог поверить, что вся эта ошеломляющая красота предназначалось именно ему.
– Вы довольны, мой друг? – тихо прошептал за его спиной нежный голос.
– Я восхищён... – ответил Аксель и обернулся: это, конечно же, была она.
Лишь мгновение они с упоением смотрели друг на друга, затем королева нежно сжала Акселю руку и исчезла в ночи...
– Ну почему во всех своих «жизнях» он всегда был таким несчастным? – всё ещё грустила по нашему «бедному мальчику» Стелла.
По-правде говоря, я пока что не видела никакого «несчастья» и поэтому удивлённо посмотрела на её печальное личико. Но малышка почему-то и дальше упорно не хотела ничего объяснять...
Картинка резко поменялась.
По тёмной ночной дороге вовсю неслась роскошная, очень большая зелёная карета. Аксель сидел на месте кучера и, довольно мастерски управляя этим огромным экипажем, с явной тревогой время от времени оглядываясь и посматривая по сторонам. Создавалось впечатление, что он куда-то дико спешил или от кого-то убегал...
Внутри кареты сидели нам уже знакомые король и королева, и ещё миловидная девочка лет восьми, а также две до сих пор незнакомые нам дамы. Все выглядели хмурыми и взволнованными, и даже малышка была притихшая, как будто чувствовала общее настроение взрослых. Король был одет на удивление скромно – в простой серый сюртук, с такой же серой круглой шляпой на голове, а королева прятала лицо под вуалью, и было видно, что она явно чего-то боится. Опять же, вся эта сценка очень сильно напоминала побег...
Я на всякий случай снова глянула в сторону Стеллы, надеясь на объяснения, но никакого объяснения не последовало – малышка очень сосредоточенно наблюдала за происходящим, а в её огромных кукольных глазах таилась совсем не детская, глубокая печаль.
– Ну почему?.. Почему они его не послушались?!.. Это же было так просто!..– неожиданно возмутилась она.
Карета неслась всё это время с почти сумасшедшей скоростью. Пассажиры выглядели уставшими и какими-то потерянными... Наконец, они въехали в какой-то большой неосвещённый двор, с чёрной тенью каменной постройки посередине, и карета резко остановилась. Место напоминало постоялый двор или большую ферму.
Аксель соскочил наземь и, приблизившись к окошку, уже собирался что-то сказать, как вдруг изнутри кареты послышался властный мужской голос:
– Здесь мы будем прощаться, граф. Недостойно мне подвергать вас опасности далее.
Аксель, конечно же, не посмевший возразить королю, успел лишь, на прощание, мимолётно коснуться руки королевы... Карета рванула... и буквально через секунду исчезла в темноте. А он остался стоять один посередине тёмной дороги, всем своим сердцем желая кинуться им вдогонку... Аксель «нутром» чувствовал, что не мог, не имел права оставлять всё на произвол судьбы! Он просто знал, что без него что-то обязательно пойдёт наперекосяк, и всё, что он так долго и тщательно организовал, полностью провалится из-за какой-то нелепой случайности...
Кареты давно уже не было видно, а бедный Аксель всё ещё стоял и смотрел им вслед, от безысходности изо всех сил сжимая кулаки. По его мертвенно-бледному лицу скупо катились злые мужские слёзы...
– Это конец уже... знаю, это конец уже...– тихо произнёс он.
– А с ними что-то случится? Почему они убегают? – не понимая происходящего, спросила я.
– О, да!.. Их сейчас поймают очень плохие люди и посадят в тюрьму... даже мальчика.
– А где ты видишь здесь мальчика? – удивилась я.
– Так он же просто переодетый в девочку! Разве ты не поняла?..
Я отрицательно покачала головой. Пока я ещё вообще почти что ничего здесь не понимала – ни про королевский побег, ни про «плохих людей», но решила просто смотреть дальше, ничего больше не спрашивая.
– Эти плохие люди обижали короля и королеву, и хотели их захватить. Вот они и пытались бежать. Аксель им всё устроил... Но когда ему было приказано их оставить, карета поехала медленнее, потому что король устал. Он даже вышел из кареты «подышать воздухом»... вот тут его и узнали. Ну и схватили, конечно же...

Погром в Версале Арест королевской семьи

Страх перед происходящим... Проводы Марии-Антуанетты в Темпль

Стелла вздохнула... и опять перебросила нас в очередной «новый эпизод» этой, уже не такой счастливой, но всё ещё красивой истории...
На этот раз всё выглядело зловещим и даже пугающим.
Мы оказались в каком-то тёмном, неприятном помещении, как будто это была самая настоящая злая тюрьма. В малюсенькой, грязной, сырой и зловонной комнатке, на деревянной лежанке с соломенным тюфяком, сидела измученная страданием, одетая в чёрное, худенькая седовласая женщина, в которой было совершенно невозможно узнать ту сказочно красивую, всегда улыбающуюся чудо-королеву, которую молодой Аксель больше всего на свете любил...

Мария-Антуанетта в Темпле

Он находился в той же комнатке, совершенно потрясённый увиденным и, ничего не замечая вокруг, стоял, преклонив колено, прижавшись губами к её, всё ещё прекрасной, белой руке, не в состоянии вымолвить ни слова... Он пришёл к ней совершенно отчаявшись, испробовав всё на свете и потеряв последнюю надежду её спасти... и всё же, опять предлагал свою, почти уже невозможную помощь... Он был одержим единственным стремлением: спасти её, несмотря ни на что... Он просто не мог позволить ей умереть... Потому, что без неё закончилась бы и его, уже ненужная ему, жизнь...
Они смотрели молча друг на друга, пытаясь скрыть непослушные слёзы, которые узкими дорожками текли по щекам... Не в силах оторвать друг от друга глаз, ибо знали, что если ему не удастся ей помочь, этот взгляд может стать для них последним...
Лысый тюремщик разглядывал разбитого горем гостя и, не собираясь отворачиваться, с интересом наблюдал разворачивавшуюся перед ним грустную сцену чужой печали...
Видение пропало и появилось другое, ничем не лучше прежнего – жуткая, орущая, вооружённая пиками, ножами и ружьями, озверевшая толпа безжалостно рушила великолепный дворец...

Версаль...

Потом опять появился Аксель. Только на этот раз он стоял у окна в какой-то очень красивой, богато обставленной комнате. А рядом с ним стояла та же самая «подруга его детства» Маргарита, которую мы видели с ним в самом начале. Только на этот раз вся её заносчивая холодность куда-то испарилась, а красивое лицо буквально дышало участием и болью. Аксель был смертельно бледным и, прижавшись лбом к оконному стеклу, с ужасом наблюдал за чем-то происходящим на улице... Он слышал шумевшую за окном толпу, и в ужасающем трансе громко повторял одни и те же слова:
– Душа моя, я так и не спас тебя... Прости меня, бедная моя... Помоги ей, дай ей сил вынести это, Господи!..
– Аксель, пожалуйста!.. Вы должны взять себя в руки ради неё. Ну, пожалуйста, будьте благоразумны! – с участием уговаривала его старая подруга.
– Благоразумие? О каком благоразумии вы говорите, Маргарита, когда весь мир сошёл с ума?!.. – закричал Аксель. – За что же её? За что?.. Что же такого она им сделала?!.
Маргарита развернула какой-то маленький листик бумаги и, видимо, не зная, как его успокоить, произнесла:
– Успокойтесь, милый Аксель, вот послушайте лучше:
– «Я люблю вас, мой друг... Не беспокойтесь за меня. Мне не достаёт лишь ваших писем. Возможно, нам не суждено свидеться вновь... Прощайте, самый любимый и самый любящий из людей...».
Это было последнее письмо королевы, которое Аксель прочитывал тысячи раз, но из чужих уст оно звучало почему-то ещё больнее...
– Что это? Что же там такое происходит? – не выдержала я.
– Это красивая королева умирает... Её сейчас казнят. – Грустно ответила Стелла.
– А почему мы не видим? – опять спросила я.
– О, ты не хочешь на это смотреть, верь мне. – Покачала головкой малышка. – Так жаль, она такая несчастная... Как же это несправедливо.
– Я бы всё-таки хотела увидеть... – попросила я.
– Ну, смотри... – грустно кивнула Стелла.
На огромной площади, битком набитой «взвинченным» народом, посередине зловеще возвышался эшафот... По маленьким, кривым ступенькам на него гордо поднималась смертельно бледная, очень худая и измученная, одетая в белое, женщина. Её коротко остриженные светлые волосы почти полностью скрывал скромный белый чепчик, а в усталых, покрасневших от слёз или бессонницы глазах отражалась глубокая беспросветная печаль...

Чуть покачиваясь, так как, из-за туго завязанных за спиной рук, ей было сложно держать равновесие, женщина кое-как поднялась на помост, всё ещё, из последних сил пытаясь держаться прямо и гордо. Она стояла и смотрела в толпу, не опуская глаз и не показывая, как же по-настоящему ей было до ужаса страшно... И не было никого вокруг, чей дружеский взгляд мог бы согреть последние минуты её жизни... Никого, кто своим теплом мог бы помочь ей выстоять этот ужасающий миг, когда её жизнь должна была таким жестоким путём покинуть её...
До этого бушевавшая, возбуждённая толпа вдруг неожиданно смолкла, как будто налетела на непреодолимое препятствие... Стоявшие в передних рядах женщины молча плакали. Худенькая фигурка на эшафоте подошла к плахе и чуть споткнувшись, больно упала на колени. На несколько коротких секунд она подняла к небу своё измученное, но уже умиротворённое близостью смерти лицо... глубоко вздохнула... и гордо посмотрев на палача, положила свою уставшую голову на плаху. Плачь становился громче, женщины закрывали детям глаза. Палач подошёл к гильотине....
– Господи! Нет!!! – душераздирающе закричал Аксель.
В тот же самый миг, в сером небе из-за туч вдруг выглянуло солнышко, будто освещая последний путь несчастной жертвы... Оно нежно коснулось её бледной, страшно исхудавшей щеки, как бы ласково говоря последнее земное «прости». На эшафоте ярко блеснуло – тяжёлый нож упал, разбрасывая яркие алые брызги... Толпа ахнула. Белокурая головка упала в корзину, всё было кончено... Красавица королева ушла туда, где не было больше боли, не было издевательств... Был только покой...

Вокруг стояла смертельная тишина. Больше не на что было смотреть...
Так умерла нежная и добрая королева, до самой последней минуты сумевшая стоять с гордо поднятой головой, которую потом так просто и безжалостно снёс тяжёлый нож кровавой гильотины...
Бледный, застывший, как мертвец, Аксель смотрел невидящими глазами в окно и, казалось, жизнь вытекала из него капля за каплей, мучительно медленно... Унося его душу далеко-далеко, чтобы там, в свете и тишине, навечно слиться с той, которую он так сильно и беззаветно любил...
– Бедная моя... Душа моя... Как же я не умер вместе с тобой?.. Всё теперь кончено для меня... – всё ещё стоя у окна, помертвевшими губами шептал Аксель.
Но «кончено» для него всё будет намного позже, через каких-нибудь двадцать долгих лет, и конец этот будет, опять же, не менее ужасным, чем у его незабвенной королевы...
– Хочешь смотреть дальше? – тихо спросила Стелла.
Я лишь кивнула, не в состоянии сказать ни слова.
Мы увидели уже другую, разбушевавшуюся, озверевшую толпу людей, а перед ней стоял всё тот же Аксель, только на этот раз действие происходило уже много лет спустя. Он был всё такой же красивый, только уже почти совсем седой, в какой-то великолепной, очень высокозначимой, военной форме, выглядел всё таким же подтянутым и стройным.

И вот, тот же блестящий, умнейший человек стоял перед какими-то полупьяными, озверевшими людьми и, безнадёжно пытаясь их перекричать, пытался что-то им объяснить... Но никто из собравшихся, к сожалению, слушать его не хотел... В бедного Акселя полетели камни, и толпа, гадкой руганью разжигая свою злость, начала нажимать. Он пытался от них отбиться, но его повалили на землю, стали зверски топтать ногами, срывать с него одежду... А какой-то верзила вдруг прыгнул ему на грудь, ломая рёбра, и не задумываясь, легко убил ударом сапога в висок. Обнажённое, изуродованное тело Акселя свалили на обочину дороги, и не нашлось никого, кто в тот момент захотел бы его, уже мёртвого, пожалеть... Вокруг была только довольно хохочущая, пьяная, возбуждённая толпа... которой просто нужно было выплеснуть на кого-то свою накопившуюся животную злость...
Чистая, исстрадавшаяся душа Акселя, наконец-то освободившись, улетела, чтобы соединиться с той, которая была его светлой и единственной любовью, и ждала его столько долгих лет...
Вот так, опять же, очень жестоко, закончил свою жизнь нам со Стеллой почти незнакомый, но ставший таким близким, человек, по имени Аксель, и... тот же самый маленький мальчик, который, прожив всего каких-то коротеньких пять лет, сумел совершить потрясающий и единственный в своей жизни подвиг, коим мог бы честно гордиться любой, живущий на земле взрослый человек...
– Какой ужас!.. – в шоке прошептала я. – За что его так?
– Не знаю... – тихо прошептала Стелла. – Люди почему-то были тогда очень злые, даже злее чем звери... Я очень много смотрела, чтобы понять, но не поняла... – покачала головкой малышка. – Они не слушали разум, а просто убивали. И всё красивое зачем-то порушили тоже...
– А как же дети Акселя или жена? – опомнившись после потрясения, спросила я.
– У него никогда не было жены – он всегда любил только свою королеву, – со слезами на глазах сказала малышка Стелла.

И тут, внезапно, у меня в голове как бы вспыхнула вспышка – я поняла кого мы со Стеллой только что видели и за кого так от души переживали!... Это была французская королева, Мария-Антуанетта, о трагической жизни которой мы очень недавно (и очень коротко!) проходили на уроке истории, и казнь которой наш учитель истории сильно одобрял, считая такой страшный конец очень «правильным и поучительным»... видимо потому, что он у нас в основном по истории преподавал «Коммунизм»...
Несмотря на грусть происшедшего, моя душа ликовала! Я просто не могла поверить в свалившееся на меня, неожиданное счастье!.. Ведь я столько времени этого ждала!.. Это был первый раз, когда я наконец-то увидела что-то реальное, что можно было легко проверить, и от такой неожиданности я чуть ли не запищала от охватившего меня щенячьего восторга!.. Конечно же, я так радовалась не потому, что не верила в то, что со мной постоянно происходило. Наоборот – я всегда знала, что всё со мной происходящее – реально. Но видимо мне, как и любому обычному человеку, и в особенности – ребёнку, всё-таки иногда нужно было какое-то, хотя бы простейшее подтверждение того, что я пока что ещё не схожу с ума, и что теперь могу сама себе доказать, что всё, со мной происходящее, не является просто моей больной фантазией или выдумкой, а реальным фактом, описанным или виденным другими людьми. Поэтому-то такое открытие для меня было настоящим праздником!..






Источник — «http://o-ili-v.ru/wiki/index.php?title=Конституция_Японской_империи&oldid=81110882»