Маленькие картинки (в дороге)

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Маленькие картинки (в дороге)
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Жанр:

очерк

Автор:

Фёдор Достоевский

Язык оригинала:

русский

Дата написания:

1874 г.

Дата первой публикации:

1874 г.

Издательство:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Цикл:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Предыдущее:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Следующее:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

[http://www.rvb.ru/dostoevski/01text/vol12/02papers/124.htm Электронная версия]

«Ма́ленькие карти́нки (в доро́ге)» — очерк Фёдора Достоевского, опубликованный в 1874 году в сборнике «Складчина»[1].







Сборник «Складчина»

Очерк написан в связи с предложением Достоевскому принять участие в создании петербургскими литераторами коллективного благотворительного сборника «Складчина», вырученные средства от которого предназначались для пострадавших от голода в Самарской губернии в 1873 году. Инициативная группа писателей собралась 15 декабря на квартире деятеля Литературного фонда В. П. Гаевского и предложила идею писательской помощи голодающим самарским крестьянам. Состоялось три организационных собрания, и в результате был утверждён оргкомитет, в чьи функции вошло издание и редактирования сборника, получившего название «Складчина». В него вошли Н. А. Некрасов, А. А. Краевский, А. В. Никитенко, В. П. Мещерский (казначей), И. А. Гончаров[2].

Последний занимался отбором и чтением рукописей, перепиской с участниками сборника. Сохранились подробные письма его в оргкомитет «Складчины» с рецензиями на присланные материалы, показывающие значительный редакторский и организаторский вклад Гончарова, отношение к своим издательским, в том числе, и к цензорским обязанностям. Его роль в публикации «Маленьких картинок» первостепенна, поскольку по причине его вмешательства Достоевский отошёл от первоначального плана очерка. 11 января 1874 года в письме А. А. Краевскому, председателю Комитета по изданию «Складчины», Достоевский откликнулся на просьбу редакционного комитета и намеревался передать очерк не ранее 1 февраля. Но в начале февраля он передал Гончарову только первую половину очерка. В связи с публикацией «Маленьких картинок» между Достоевским и Гончаровым завязалась интенсивная переписка, однако февральские письма Достоевского не сохранились, до нас дошли лишь два мартовских письма[1].

Спор Достоевского и Гончарова

Из этих писем явствует различный эстетический подход и творческие принципы двух писателей. В письме от 11 февраля 1874 года Гончаров так отозвался о первой половине очерка: «Вы, конечно, без моей критики очень хорошо знаете, как своеобразны, умны и верны характеристические заметки о наших путешественниках, служащие интродукцией к Вашим „Маленьким картинкам“. Они одни могли бы сами по себе составить капитальное приношение в „Складчину“». Гончаров выделял «тонкий и меткий» характер «приживальщика больших домов». Однако, обращаясь к своей «скучной обязанности цензора», редактор «Складчины» выразил своё сомнение в целесообразности описания персонажа «священника-ухаря», который, по отзыву Гончарова, представлен «так резко и зло, что впадает как будто в шарж, кажется неправдоподобен». Из следующего письма Гончарова Достоевскому явствует, что Достоевский вступился за образ современного священника, мотивируя его тем, что «зарождается такой тип»[2].

В свою очередь, Гончаров оспорил типичность такого образа
«…если зарождается, то еще это не тип. Вам лучше меня известно, что тип слагается из долгих и многих повторений или наслоений явлений и лиц — где подобия тех и других учащаются в течение времени и, наконец, устанавливаются, застывают и делаются знакомыми наблюдателю. Творчество (я разумею творчество объективного художника, как Вы, например) может явиться только тогда, по моему мнению, когда жизнь установится, с новою, нарождающеюся жизнию оно не ладит: для неё нужны другого рода таланты, например Щедрина. Вы священника изображали уже не sine ira <без гнева (лат.)>… здесь художник уступил место публицисту»

И. А. Гончаров, Собрание сочинений, тт. I—VIII. Гослитиздат, М., 1952—1955. Т. VIII, стр. 457—458.

Гончаров высказал Достоевскому свои цензурные опасения, но предложил ему самостоятельно решать вопрос о том, как публиковать «Маленькие картинки» — «с попом» или без него. В следующем письме от 14 февраля спор двух писателей о типическом в литературе продолжился. Соглашаясь с оппонентом в том, что изображаемый Достоевским священник мог иметь реальный прообраз, Гончаров настаивал на шаржированности данного персонажа: «…его могут принять за шарж потому единственно, что он один зараз носит на себе все рубцы, которые нахлестал нигилизм, с одной стороны (он и курит непомерно, и чертей призывает, и хвалит гражданский брак), он же — с другой стороны — и франт, весь в брелоках, цепочках, опрыскан духами и напоминает французского модного аббата бурбоновских времен». Аргумент Достоевского о том, что образ священника не является шаржем или выдумкой, а лишь фотографией, не убедил Гончарова: «в том именно и заключается причина, что из него не вышло <…> типа»[2].

Файл:Маленькие-картинки.jpg
Страница корректуры сборника «Складчина» с авторской правкой. 1874 г.

Пока шла переписка писателей, И. А. Гончаров рекомендовал Комитету «Складчины» первую половину очерка «Маленькие картинки»: «Это ряд маленьких очерков, умных, оригинальных, талантливых. Тут только одна половина. Автор другую половину обещает прислать через два или три дня, в субботу». Спустя две недели Гончаров отправил в Комитет сборника вторую половину очерка. В нём отсутствовал фрагмент о священнике (этот фрагмент частично сохранился до настоящего времени как отрывок белового автографа) — видимо, писателям удалось договориться о сокращении текста. В сохранившемся фрагменте (меньше половины текста о священнике) присутствует образ учителя (вызвавший похвалы Гончарова), своеобразно осуждающий постоянно чертыхающегося священника-нигилиста: («…если не можешь без чёрта, зачем шёл в священники?») В то же время учитель защищал право священника курить «из протеста», несмотря на то, что курение лиц, облечённых духовным саном не приветствовалось, поддерживал священника в одобрении им гражданского брака («что касается до этого, он был совершенно прав, потому что говорил истину <…> и это даже его первая и святая обязанность в его положении»)[2].

В марте Достоевский ещё дважды письменно обращался к Гончарову по поводу очерка «Маленькие картинки»: в письме от 7 марта он попросил прислать ему корректуру сборника, а в 20 числах марта заметил Гончарову, что его имя было пропущено в газетном объявлении о выходе «Складчины». Сам сборник был напечатан в конце марта 1874 года. В него вошли произведения 48 писателей самых разных направлений, объединённых идеей «на нейтральной почве <…> соединить общие свои усилия в одном бескорыстном желании помочь нуждающимся». Среди авторов сборника значились имена М. Е. Салтыкова-Щедрина, И. С. Тургенева, А. К. Толстого, Н. А. Некрасова, А. А. Потехина, А. Н. Островского, А. Н. Плещеева, П. И. Вейнберга, П. Д. Боборыкина, А. Н. Апухтина, И. А. Горбунова и многих других[1].

Сборник «Складчина» и очерк «Маленькие картинки» в критике

По свидетельству комментаторов Достоевского, сборник «Складчина» получил положительные отзывы в печати. Газета «Голос» в анонимном фельетоне «Литература и жизнь» расценивала его появление как «крупное литературное событие». Похвал газеты удостоились многие произведения сборника, в том числе и очерк Достоевского[1]:
Г-н Достоевский дал „Маленькие картинки (в дороге)“, так сказать, интимную беседу талантливого автора с читателем о путешествиях по железной дороге и на пароходах, а также и о пассажирах. В этих беседах есть очень остроумные замечания и меткая наблюдательность <…>, за малыми исключениями сборник составлен хорошо, и читатели найдут в нём разнообразное чтение. Вообще связь литературы с жизнью, обнаружившаяся „Складчиной“ и вызванная голодом в Самарской губернии, доказала, как мне кажется, осязательно, что наши литературные силы еще велики и состояние современной литературы могло бы быть блестящим.

«Голос», «Литература и жизнь», 1874, 28 марта, № 87

.

Другая петербургская либеральная газета «Санкт-Петербургские ведомости» также откликнулась анонимной статьёй «Новые книги». По её мнению, идея сборника: «наглядно свидетельствует о том, что при всей розни, существующей в среде различных деятелей различных литературных партий, между ними обнаруживается солидарность в одном пункте — в сочувствии нуждам народа». Остановившись подробно на анализе очерка Достоевского, рецензент отметил:

Очерк г-на Достоевского „Маленькие картинки“ может служить блистательным примером того, как крупный талант даже из самого избитого и обыкновенного сюжета способен сделать интересную и яркую вещь. В „Маленьких картинках“ автор набрасывает эскизы дорожных впечатлений, сцен, разговоров, изображает физиономии публики, встречающейся на железной дороге, на пароходе. Что, кажется, может быть старее и невиннее такого сюжета: он заезжан всеми фельетонистами чуть ли не всех стран, веков и народов. А между тем какой интересный очерк вышел у г-на Достоевского, какие характерные „картинки“ сумел он нарисовать, какие типические образы российских дорожных спутников набросал он, как рельефно и ярко, несколькими, по-видимому, небрежно нарисованными фигурами, несколькими небрежно брошенными штрихами выразил он специальную российскую фальшь и мелкоту субъектов так называемого „хорошего общества“, на которых наталкиваешься в дороге. Право, так вот и кажется, что именно с такими спутниками не раз случалось вам путешествовать, именно такого рода „картинки“ вы видели, какие изображены у г-на Достоевского».

«Санкт-Петербургские ведомости», «Новые книги», 1874, 3 апреля, № 90.

Внимание рецензента привлёк разговор «милорда» и генерала: «Не правда ли, эта мастерская „картинка“ нарисована с истинно диккенсовским юмором и так и бьёт в глаза своей живостью; кажется невольно, когда-то, где-то видел и этого „хозяина области“, и милорда, и человечка „со второй ступеньки“, когда-то слышал их беседу. И в таком роде яркими, типическими картинками полон весь очерк г-на Достоевского». Консервативная газета «Русский мир» поместила две пространные статьи о сборнике «Складчина». Автор статей «Очерки русской литературы» В. Г. Авсеенко, скрывшийся за литерами А. О., писал: «успех „Складчины“ вполне заслужен ею помимо даже благотворительной цели, просто в качестве литературного издания <…> в „Складчине“ красуются имена г-д Тургенева, Гончарова, Майкова, г-жи Кохановской; уже одних этих имён совершенно достаточно, чтобы самым законным образом возбудить интерес публики»[1].

Первая статья Василия Авсеенко посвящена поэзии «Складчины», а вторая — прозаическим произведениям. Критик выделил произведение самого редактора «Складчины», И. А. Гончарова — «Из воспоминаний и рассказов о морском плавании», а также «Живые мощи» И. С. Тургенева. Напротив, очерк Достоевского подвергся нелицеприятной критике рецензента:
„Маленькие картинки“ Достоевского вышли бы, быть может, недурны, если бы автор отнёсся к ним проще. На беду г-н Достоевский почему-то счёл нужным облить их какой-то желчною кислотою, которая производит тем более неприятное впечатление, что настоящего сарказма, здорового юмора в „картинках“ нет вовсе, а есть только судорожное раздражение, неизвестно во имя чего на себя напущенное. Это раздражение заставляет автора подчас говорить совершенные небылицы, например, уверять, что, где бы ни сошлись русские образованные люди, первая мысль у них является: а не вышло бы как-нибудь у них драки! <…> Мы этого совсем не знали, да и теперь остаёмся при убеждении, что есть такие образованные люди, которым и на ум не приходит предположение о драке. Иное дело, если г-н Достоевский разумеет тех образованных русских людей, которыми он наполняет свои романы; те действительно на каждом шагу сыплют друг другу пощёчины, говорят вместо „здравствуйте“ и „до свидания“ — „подлец“ и „мерзавец“, врываются в частные квартиры пьяными бандами, кусают губернаторов за уши, хватают в клубе друга друга за нос и т. под. Но ведь нельзя же свои фантазии переносить на всё образованное русское общество и уверять печатно, что в России люди не собираются без мысли о драке.

А. О. <В. Г. Авсеенко>, «Очерки текущей литературы», «Русский мир», 1874, 12 апреля, № 97.

Рецензента газеты «Новости» Нового критика (под этим псевдонимом скрывался писатель И. А. Кущевский) в целом не впечатлила идея сборника «Складчина». По его мнению, «никаких партий в „Складчине“ не сходилось, <…> желание помочь народу вовсе никого не примирило, как того многие ожидали». В его словах сквозила обида писателя-демократа на литературную иерархию: «литературные генералы и штаб-офицеры уделили лепту из своих произведений по пословице: на тебе, Боже, что нам негоже». Его симпатии удостоился лишь рассказ Тургенева «Живые мощи» и поэзия Некрасова, тогда как «Маленькие картинки» просто упомянуты при перечислении других произведений рецензируемого сборника[1].

Напишите отзыв о статье "Маленькие картинки (в дороге)"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 Достоевский Ф. М. Маленькие картинки (в дороге). — Полное собрание сочинений в 30 томах. — Л.: Наука, 1980. — Т. 21. — С. 159—175. — 551 с. — 55 000 экз.
  2. 1 2 3 4 Буданова Н. Ф. [http://www.rvb.ru/dostoevski/02comm/124.htm Русская виртуальная библиотека]. Ф. М. Достоевский, "Маленькие картинки (в дороге)". Литературоведческий комментарий. Проверено 20 июня 2012. [http://www.webcitation.org/6Az4wMsNk Архивировано из первоисточника 27 сентября 2012].

Ссылки

  • [http://www.rvb.ru/dostoevski/01text/vol12/02papers/124.htm «Маленькие картинки (в дороге)»]

См. также

Отрывок, характеризующий Маленькие картинки (в дороге)

Я понемногу приходила в себя и всё больше и больше чувствовала, как возвращался в меня мой воинственный дух. Терять всё равно было нечего... И как бы я не старалась быть приятной – Караффу это не волновало. Он жаждал лишь одного – получить ответы на свои вопросы. Остальное было не важно. Кроме, может быть, одного – моего полного ему подчинения... Но он прекрасно знал, что этого не случится. Поэтому я не обязана была быть с ним ни вежливой, ни даже сносной. И если быть честной, это доставляло мне искреннее удовольствие...
– Вас не интересует, что стало с Вашим отцом, Изидора? Вы ведь так сильно любите его!
«Любите!!!»… Он не сказал – «любили»! Значит, пока что, отец был ещё жив! Я постаралась не показать своей радости, и как можно спокойнее сказала:
– Какая разница, святейшество, Вы ведь всё равно его убьёте! А случится это раньше или позже – значения уже не имеет...
– О, как же Вы ошибаетесь, дорогая Изидора!.. Для каждого, кто попадает в подвалы инквизиции, это имеет очень большое значение! Вы даже не представляете, какое большое...
Караффа уже снова был «Караффой», то бишь – изощрённым мучителем, который, ради достижения своей цели, готов был с превеликим удовольствием наблюдать самые зверские человеческие пытки, самую страшную чужую боль...
И вот теперь с интересом азартного игрока он старался найти хоть какую-то открытую брешь в моём истерзанном болью сознании, и будь то страх, злость или даже любовь – не имело для него никакого значения... Он просто желал нанести удар, а какое из моих чувств откроет ему для этого «дверь» – уже являлось делом второстепенным...
Но я не поддавалась... Видимо помогало моё знаменитое «долготерпение», которое забавляло всех вокруг ещё с тех пор, как я была ещё совсем малышкой. Отец мне когда-то рассказывал, что я была самым терпеливым ребёнком, которого они с мамой когда-либо видели, и которого невозможно было почти ничем вывести из себя. Когда у остальных насчёт чего-то уже полностью терялось терпение, я всё ещё говорила: «Ничего, всё будет хорошо, всё образуется, надо только чуточку подождать»... Я верила в положительное даже тогда, когда в это уже больше никто не верил. А вот именно этой моей черты Караффа, даже при всей его великолепной осведомлённости, видимо всё-таки не знал. Поэтому, его бесило моё непонятное спокойствие, которое, по настоящему-то никаким спокойствием не являлось, а было лишь моим неиссякающим долготерпением. Просто я не могла допустить, чтобы, делая нам такое нечеловеческое зло, он ещё и наслаждался нашей глубокой, искренней болью.
Хотя, если быть полностью откровенной, некоторые поступки в поведении Караффы я всё ещё никак не могла себе объяснить...
С одной стороны – его вроде бы искренне восторгали мои необычные «таланты», как если бы это и, правда, имело для него какое-то значение... А также его всегда искренне восхищала моя «знаменитая» природная красота, о чём говорил восторг в его глазах, каждый раз, когда мы встречались. И в то же время Караффу почему-то сильно разочаровывал любой изъян, или даже малейшая несовершенность, которую он случайно во мне обнаруживал и искренне бесила любая моя слабость или даже малейшая моя ошибка, которую, время от времени, мне, как и любому человеку, случалось совершать... Иногда мне даже казалось, что я нехотя разрушала какой-то, им самим для себя созданный, несуществующий идеал...
Если бы я его так хорошо не знала, я возможно была бы даже склонна поверить, что этот непонятный и злой человек меня по-своему и очень странно, любил...
Но, как только мой измученный мозг приходил к такому абсурдному выводу, я тут же напоминала себе, что речь ведь шла о Караффе! И уж у него-то точно не существовало внутри никаких чистых или искренних чувств!.. А тем более, таких, как Любовь. Скорее уж, это походило на чувство собственника, нашедшего себе дорогую игрушку, и желающего в ней видеть, не более и не менее, как только свой идеал. И если в этой игрушке вдруг появлялся малейший изъян – он почти тут же готов был выбросить её прямиком в костёр...
– Умеет ли Ваша душа покинуть Ваше тело при жизни, Изидора? – прервал мои грустные размышления очередным необычным вопросом Караффа.
– Ну, конечно же, Ваше святейшество! Это самое простое из того, что может делать любой Ведун. Почему это интересует Вас?
– Ваш отец пользуется этим, чтобы уйти от боли... – задумчиво произнёс Караффа. – Поэтому, мучить его обычными пытками нет никакого смысла. Но я найду способ его разговорить, даже если это займёт намного больше времени, чем думалось. Он знает очень многое, Изидора. Думаю, даже намного больше, чем Вы можете себе представить. Он не открыл Вам и половины!... Неужели Вам не хотелось бы узнать остальное?!
– Зачем, Ваше святейшество?!.. – пытаясь скрыть свою радость от услышанного, как можно спокойнее произнесла я. – Если он что-то и не открыл, значит, для меня было ещё не время узнавать это. Преждевременное знание очень опасно, Ваше святейшество – оно может, как помочь, так и убить. Поэтому иногда нужна большая осторожность, чтобы учить кого-то. Думаю, Вы должны были знать это, вы ведь какое-то время учились там, в Мэтэоре?
– Чушь!!! Я – ко всему готов! О, я уже так давно готов, Изидора! Эти глупцы просто не видят, что мне нужны всего лишь Знания, и я смогу намного больше, чем другие! Может даже больше, чем они сами!..
Караффа был страшен в своём «ЖЕЛАНИИ желаемого», и я поняла, что за то, чтобы получить эти знания, он сметёт ЛЮБЫЕ преграды, попадающиеся на его пути... И буду ли это я или мой отец, или даже малышка Анна, но он добьётся желаемого, он «выбьет» его из нас, несмотря ни на что, как видимо, добивался и раньше всего, на что нацеливался его ненасытный мозг, включая свою сегодняшнюю власть и посещение Мэтэоры, и, наверняка, многое, многое другое, о чём я предпочитала лучше не знать, чтобы окончательно не потерять надежду в победу над ним. Караффа был по-настоящему опасен для человечества!.. Его сверхсумасшедшая «вера» в свою «гениальность» превышала любые привычные нормы самого высокого существующего самомнения и пугала своей безапелляционностью, когда дело касалось им «желаемого», о котором он не имел ни малейшего представления, а только лишь знал, что он этого хотел...
Чтобы его чуточку охладить, я вдруг начала «таять» прямо перед его «святым» взором, и через мгновение совсем исчезла... Это был детский трюк самого простого «дуновения», как мы называли мгновенное перемещение из одного места в другое (думаю, так они называли телепортацию), но на Караффу оно должно было подействовать «освежающе». И я не ошиблась... Когда я через минуту вернулась назад, его остолбеневшее лицо выражало полное замешательство, которое удалось видеть, я уверенна, очень не многим. Не выдержав дольше этой забавной картинки, я от души рассмеялась.
– Мы знаем много трюков, Ваше святейшество, но это всего лишь трюки. ЗНАНИЕ – оно совершенно другое. Это – оружие, и очень важно то, в какие руки оно попадёт...
Но Караффа меня не слушал. Он был, как малое дитя потрясён тем, что только что увидел, и тут же захотел знать это для себя!.. Это была новая, незнакомая игрушка, которую он должен был иметь прямо сейчас!!! Не медля ни минуты!
Но, с другой стороны, он был ещё и очень умным человеком, и, несмотря на жажду что-то иметь, он почти всегда умел мыслить. Поэтому буквально через какое-то мгновение, его взгляд понемножечку начал темнеть, и расширившиеся чёрные глаза уставились на меня с немым, но очень настойчивым вопросом, и я с удовлетворением увидела, что он наконец-то начал понимать настоящий смысл, показанного ему, моего маленького «трюка»...
– Значит, всё это время Вы могли просто «уйти»?!.. Почему же Вы не ушли, Изидора?!! – почти не дыша, прошептал Караффа.
В его взгляде горела какая-то дикая, неисполнимая надежда, которая, видимо, должна была исходить от меня... Но по мере того, как я отвечала, он увидел, что ошибался. И «железный» Караффа, к величайшему моему удивлению, поник!!! На мгновение мне даже показалось, что внутри у него что-то оборвалось, будто он только что обрёл и тут же потерял что-то для него очень жизненно важное, и возможно, в какой-то степени даже дорогое...
– Видите ли, жизнь не всегда так проста, как нам кажется... или как нам хотелось бы её видеть, Ваше святейшество. И самое простое нам иногда кажется самым правильным и самым реальным. Но это далеко не всегда, к сожалению, является правдой. Да, я давным-давно могла уйти. Но что от этого изменилось бы?.. Вы нашли бы других «одарённых», наверняка не столь сильных, как я, из которых бы также попытались бы «выбить» интересующие Вас знания. А у этих бедняг не было бы даже малейшей надежды на сопротивление вам.
– И Вы считаете, что она есть у Вас?.. – с каким-то болезненным напряжением спросил Караффа.
– Без надежды человек мёртв, Ваше святейшество, ну, а я, как видите, ещё живая. И пока я буду жить – надежда, до последней минуты, будет теплиться во мне... Такой уж мы – ведьмы – странный народ, видите ли.
– Что ж, думаю, на сегодня разговоров достаточно! – неожиданно зло воскликнул Караффа. И не дав мне даже испугаться, добавил: – Вас отведут в ваши комнаты. До скорой встречи, мадонна!
– А как же мой отец, Ваше святейшество? Я хочу присутствовать при том, что будет происходить с ним. Каким бы ужасным это не являлось...
– Не беспокойтесь, дорогая Изидора, без Вас это даже не было бы таким «забавным»! Обещаю, Вы увидите всё, и я очень рад, что Вы изъявили такое желание.
И довольно улыбнувшись, уже повернулся к двери, но вдруг что-то вспомнив, остановился:
– Скажите, Изидора, когда Вы «исчезаете» – имеет ли для Вас значение, откуда Вы это делаете?..
– Нет, Ваше святейшество, не имеет. Я ведь не прохожу сквозь стены. Я просто «таю» в одном месте, чтобы тут же появиться в другом, если такое объяснение даст Вам хоть какую-то картинку, – и, чтобы его добить, нарочно добавила, – Всё очень просто, когда знаешь как это делать... святейшество.
Караффа ещё мгновение пожирал меня своими чёрными глазами, а потом повернулся на каблуках и быстро вышел из комнаты, будто боясь, что я вдруг для чего-то его остановлю.
Я прекрасно понимала, почему он задал последний вопрос... С той же самой минуты, как он увидел, что я могу вдруг взять и так просто исчезнуть, он ломал свою гордую голову, как бы покрепче меня куда-то «привязать», или, для надёжности, посадить в какой-нибудь каменный мешок, из которого уж точно у меня не осталось бы надежды никуда «улететь»... Но, своим ответом, я лишила его покоя, и моя душа искренне радовалась этой маленькой победе, так как я знала наверняка, что с этого момента Караффа потеряет сон, стараясь придумать, куда бы понадёжнее меня упрятать.
Это, конечно же, были только лишь забавные, отвлекающие от страшной реальности моменты, но они помогали мне хотя бы уж при нём, при Караффе на мгновение забыться и не показывать, как больно и глубоко ранило меня происходящее. Я дико хотела найти выход из нашего безнадёжного положения, желая этого всеми силами своей измученной души! Но только лишь моего желания победить Караффу было недостаточно. Я должна была понять, что делало его таким сильным, и что же это был за «подарок», который он получил в Мэтэоре, и который я никак не могла увидеть, так как он был для нас совершенно чужим. Для этого мне нужен был отец. А он не отзывался. И я решила попробовать, не отзовётся ли Север...
Но как я не пыталась – он тоже почему-то не хотел выходить со мной на контакт. И я решила попробовать то, что только что показала Караффе – пойти «дуновением» в Мэтэору... Только на этот раз я понятия не имела, где находился желанный монастырь... Это был риск, так как, не зная своей «точки проявления», я могла не «собрать» себя нигде вообще. И это была бы смерть. Но пробовать стоило, если я надеялась получить в Мэтэоре хоть какой-то ответ. Поэтому, стараясь долго не думать о последствиях, я пошла...
Настроившись на Севера, я мысленно приказала себе проявиться там, где в данное мгновение мог находиться он. Я никогда не шла вслепую, и большой уверенности моей попытке это, естественно, не прибавляло... Но терять всё равно было нечего, кроме победы над Караффой. А из-за этого стоило рискнуть...
Я появилась на краю очень крутого каменного обрыва, который «парил» над землёй, будто огромный сказочный корабль... Вокруг были только горы, большие и малые, зеленеющие и просто каменные, где-то в дали переходящие в цветуще луга. Гора, на которой стояла я, была самой высокой и единственной, на верхушке которой местами держался снег... Она гордо высилась над остальными, как сверкающий белый айсберг, основание которого прятало в себе невидимую остальными загадочную тайну...
От свежести чистого, хрустящего воздуха захватывало дыхание! Искрясь и сверкая в лучах жгучего горного солнца, он лопался вспыхивающими снежинками, проникая в самые «глубинки» лёгких... Дышалось легко и свободно, будто в тело вливался не воздух, а удивительная животворная сила. И хотелось вдыхать её бесконечно!..
Мир казался прекрасным и солнечным! Будто не было нигде зла и смерти, нигде не страдали люди, и будто не жил на земле страшный человек, по имени Караффа...
Я чувствовала себя птицей, готовой расправить свои лёгкие крылья и вознестись высоко-высоко в небо, где уже никакое Зло не смогло бы меня достать!..
Но жизнь безжалостно возвращала на землю, жестокой реальностью напоминая причину, по которой я сюда пришла. Я огляделась вокруг – прямо за моей спиной высилась слизанная ветрами, сверкающая на солнце пушистым инеем, серая каменная скала. А на ней... белой звёздной россыпью качались роскошные, крупные, невиданные цветы!.. Гордо выставив под солнечные лучи свои белые, словно восковые, остроконечные лепестки, они были похожи на чистые, холодные звёзды, по ошибке упавшие с небес на эту серую, одинокую скалу... Не в состоянии оторвать глаза от их холодной, дивной красоты, я опустилась на ближайший камень, восторженно любуясь завораживающей игрой светотеней на слепяще-белых, безупречных цветках... Моя душа блаженно отдыхала, жадно впитывая чудесный покой этого светлого, чарующего мгновения... Кругом витала волшебная, глубокая и ласковая тишина...