Михаил Ракитин

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Михаил Осипович Ракитин
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Никита Подгорный в роли Михаила Ракитина.jpg

Никита Подгорный в роли Михаила Ракитина
Создатель:

Фёдор Михайлович Достоевский

Произведения:

Братья Карамазовы

Первое упоминание:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Пол:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Национальность:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Раса:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Место жительства:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Возраст:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Дата рождения:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Место рождения:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Дата смерти:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Место смерти:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Семья:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Дети:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Прозвище:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Звание:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Должность:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Род занятий:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Прототип:

Григорий Благосветлов
Григорий Елисеев
Дмитрий Минаев
Михаил Родевич

Роль исполняет:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

link=Ошибка Lua в Модуль:Wikidata/Interproject на строке 17: attempt to index field 'wikibase' (a nil value). [[Ошибка Lua в Модуль:Wikidata/Interproject на строке 17: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).|Цитаты]] в Викицитатнике
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Михаил Осипович Ракитин — второстепенный персонаж романа «Братья Карамазовы» русского писателя XIX века Фёдора Михайловича Достоевского. Молодой человек на момент событий романа является семинаристом, получая духовное образование по сословному принципу, как сын попа, однако не собирается становиться священником. Притворяется другом Алёши Карамазова для собственной выгоды. После неудачной попытки добиться «позора праведного» объявляет, что больше не желает с ним знаться. Чувствует презрение со стороны прочих персонажей романа, поэтому хочет покинуть монастырь и отправиться в Петербург, чтобы стать литератором. Образ Михаила Ракитина возник на основе наблюдений Достоевского за анонимными ругательными письмами, особого отношения писателя к общественному служению церкви, а также его полемики с рядом крупных публицистов и журнальных деятелей, в итоге послуживших прототипами данного персонажа.

Критики характеризуют Ракитина как злого, бездарного, незначительного и мелкого персонажа, утратившего чувства и находящегося в плену ложного рассудка. Соблюдая внешнее благочестие, он уже является атеистом, не верит в Бога и над всем глумится, распространяя безверие вокруг себя. Каким бы счастливым ни выглядело будущее, изображённое Ракитиным, оно выглядит ложью. Критики отмечают присущее Ракитину карамазовское сладострастие, отдельные черты нигилизма, задатки шестидесятника, будущего социалиста и обличителя, сторонника европейского просвещения. Особенно критиками был отмечен беспринципный карьеризм персонажа. Появление человека, думающего только о том, как ему лучше устроиться в этом мире, расчётливого, въедливого и реалистически мыслящего характерно для того времени, когда Карамазовы, озабоченные женщинами и вопросами вечности, становятся ненужными. Для него нет разницы между продолжением религиозной карьеры, либо резким переходом к её критике, так как не имеет значения, кому служить. При этом Достоевский особенно обращает внимание читателей на то, что Ракитин не является каким-либо исключительным явлением, а скорее новым типом героя, олицетворяющим новую, современную Россию. Несмотря на то что подобный образ неприятен, именно такие люди постепенно наполняют страну, обеспечивая направление пути России.

На протяжении всего романа братья Карамазовы сопоставляются с Ракитиным. Алёша считает его другом и подвергается искушению нечистыми мыслями об убийстве отца и святости старца Зосимы. Ракитин также переводит внимание Алёши с душевных переживаний на внешние плотские чувства, нарушая церковный устав и предлагая то же самое сделать Алёше. Но тому удаётся противостоять этому воздействию. Дмитрий Карамазов глубоко презирает Ракитина, отмечая его ущербность и неполноценность. Будучи социалистом, Ракитин утверждает, что можно любить человечество и без бога, с чем полностью несогласен верующий Дмитрий. Низменный материалист Ракитин предстаёт двойником для возвышенного мечтателя Ивана Карамазова, так как обоими движет эгоистическое сознание, преобладающее над размышлениями о вековечных вопросах Ивана и суетливым здравым смыслом Ракитина. В основе их эгоистического сознания лежат гордость и самолюбие, мешающие им понять возвышенность принципов и бескорыстие мотивов Алёши, Дмитрия или Грушеньки.







Возникновение образа

Образ Михаила Ракитина возник из наблюдений Достоевского за присылаемыми анонимными ругательными письмами, автора которых он представил себе как новый современный тип обличителя и воплотил в «Братьях Карамазовых». Писатель полагал, что подобные самолюбивые, считающие себя гениями, персонажи с «бессильным смехом» и «заветами подлости», доставшимися от скептических отцов, могут послужить неплохой темой для отдельной повести. Достоевский заметил, что этот персонаж больше подошёл бы Гоголю, однако, и он попробует вставить его в роман. Идея раскрылась в образе семинариста-карьериста Ракитина[1].

Кроме того, введение в роман подобного Ракитину персонажа было связано с особым отношением Достоевского к общественному служению Церкви. Писатель разделял взгляды на духовенство, как на некоторое замкнутое профессиональное сословие, в которое оно окончательно превратилось к концу XIX века. Отрыв от народа внутри этого сословия постепенно приводил к значительному разрушению религиозного сознания изнутри, в результате чего в духовных учебных заведениях стали появляться безбожники и революционеры. Характерное название главы «Семинарист-карьерист» подчёркивает, что Ракитин относится именно к такому типу персонажей[2].

Прототип

Среди прототипов персонажа исследователи называют крупных публицистов и журнальных деятелей Григория Евлампиевича Благосветлова и Григория Захаровича Елисеева; поэта-сатирика и переводчика Дмитрия Дмитриевича Минаева, публициста и педагога Михаила Васильевича Родевича[3].

Родство Ракитина и Грушеньки Светловой может указывать на Благосветлова. Упоминая лишь раз на протяжении всего романа фамилию этой героини в ходе судебного заседания, Достоевский рекомендует обратить на неё внимание. В то же время имя Михаил может указывать на Родевича, а имя и фамилия вместе на персонажа комедии Тургенева «Месяц в деревне» — Михаила Ракитина. Комедия была весьма популярна во время написания романа, поэтому с учётом совпадения жизненных ситуаций персонажей в обоих произведениях, совпадение имён не выглядит случайностью[4].

Ещё одним прототипом мог послужить однофамилец из рассказа «Странная история» Якова Буткова. Начало рассказа, характер героя, окончание рассказа совпадают с аналогичными в истории Ракитина. Подчёркивалась практичность обоих персонажей, а также тот факт, что Достоевский знал Буткова и следил за его рассказами[5].

В событиях романа

Михаил Ракитин на момент событий романа является семинаристом[6], получая духовное образование по сословному принципу, как сын попа[7], однако не собирается становиться священником. Он хочет стать литератором и прославиться, что было весьма распространенным желанием среди семинаристов из бедных семей[6]. Ракитин поджидает Алёшу на изгибе безлюдной дороги, после того как младший Карамазов покинул скит старца Зосимы[8]. Их встреча неслучайна, так как Ракитин пообещал Грушеньке привести к ней Алёшу, попросив за эту услугу двадцать пять рублей. Одновременно он задумывает пустить по городу слух об этом событии. Однако, план Ракитина поспособствовать «позору праведного» не удаётся[9]. Раздражённый этим Ракитин резко реагирует на просьбу Алёши не сердиться и не осуждать других: «Это тебя твоим старцем давеча зарядили, и теперь ты своим старцем в меня и выпалил, Алешенька, Божий человечек»[10]. По дороге от Грушеньки Ракитин пытается рассказывать гадости про неё и Дмитрия. Безразличие Алёши ещё больше задевает семинариста, «точно ранку его свежую тронули пальцем», поэтому он объявляет, что больше не желает знаться с Алёшей[9]. После этого Ракитин «не любил встречаться» и «почти не говорил с ним, даже и раскланивался с натугой»[11].

Ракитин посещал дом помещицы Хохлаковой, стремясь подобраться к её капиталу[12] и при этом замыкая любовный треугольник Ракитин-Хохлакова-Перхотин, который пародирует любовный треугольник Дмитрий-Катерина-Иван[13]. Однако помещица отказывает от дома Ракитину, о чём позже рассказывает Алёше: «Я вдруг встаю и говорю Михаилу Ивановичу: мне горько вам объявить, но я не желаю вас больше принимать в моем доме. Так и выгнала»[14]. Ракитин чувствует презрение и со стороны прочих персонажей романа, поэтому хочет покинуть монастырь и отправиться в Петербург, чтобы стать литератором. Ему хочется исправить ситуацию, при которой на него смотрят свысока. После убийства Фёдора Карамазова ему приходит в голову, используя теорию о том, что среда порождает преступника, написать работу: Дмитрию «нельзя было не убить, заеден средой»[15].

После обвинения Дмитрия Карамазова в убийстве Ракитин пытается логикой примитивного бытового позитивизма и эгоизма вернуть Дмитрия с его праведного пути в начальное состояние грешника[16]. Ракитин сближается с Дмитрием, навещая того в тюрьме, однако укреплению его влияния мешает Алёша, который укрепляет брата и благословляет его на предстоящее страдание[11]. На суде Дмитрия либерал Ракитин представляет трагедию этого преступления, как «продукт застарелых нравов крепостного права и погруженной в беспорядок России»[17], чем пленяет публику[18]. Однако после того, как он с презрением отзывается о Грушеньке, адвокату удаётся добиться его дискредитации[18].

Образ

Михаил Ракитин является видным, но не центральным героем романа «Братья Карамазовы»[3]. Будучи второстепенным персонажем, он не принимает участия в борьбе двух диаметрально противоположных идеологических систем произведения, лишь повторяя чужие мысли и пользуясь ими, когда это кажется ему выгодным[19]. Критиками Ракитин характеризовался как «прожжённый проходимец, озабоченный только своими расчётами», в то же время, обладающий некоторым чувством достоинства[20]. Наравне с Петром Лужиным из романа «Преступление и наказание», Ганей Иволгиным и Иваном Птицыным из романа «Идиот» относится к типу людей «пошлых и прозаически самодовольных, чувствующих себя как рыба в воде в условиях сложившихся форм <…> мещанского быта»[21].

Ракитин легко сходится с людьми, когда это в его интересах, но всегда настолько осторожен, что в итоге остается один без друзей. Он понимает свою бесплодную сущность, в нём нет света, он незначителен и мелок, поэтому ему легко использовать других людей[15][22]. Ракитин умеет общаться с людьми, распознавая важное в них. Помещица Хохлакова считала его «за самого благочестивого верующего молодого человека — до того он умел со всеми обойтись и каждому представиться сообразно с желанием того, если только усматривал в сем малейшую для себя выгоду». Хорошо отзывался о нём и следователь. В то же время, Дмитрий говорит: «Карамазовы не подлецы а философы», а Ракитин — «не философ, а смерд»[23].

По Достоевскому, нетерпимость к другим людям является европейским качеством, через которое происходит сужение русского человека. Злой, бездарный отрицатель Михаил Ракитин не умеет делиться с окружающими и ждать, когда ему что-либо дадут; он желает и умеет только взять. Писатель изображает персонажа, находящегося в плену ложного рассудка и утратившего чувства[24]. В силу своего эгоизма Ракитин готов без раздумий использовать любые средства для достижения своих целей, что особенно подчёркнуто в сцене с Алёшей, где семинарист пользуется человеческим горем[22]. При этом Достоевский особенно обращает внимание читателей на то, что Ракитин не является каким-либо исключительным явлением, а скорее новым типом героя современной России: «К общему-то делу в последнее время прицепилось столько разных промышленников, и до того исказили они всё, к чему ни прикоснулись, в свой интерес, что решительно всё дело испакостили»[25][22].

Религия и нравственность

Алеша: Да этого народ не позволит.

Ракитин: Что-ж, истребить народ, сократить его, молчать его заставить. Потому что европейское просвещение выше народа…

Ракитин шел гневный от Грушеньки. Алеша молчал, а Ракитин пустился говорить: «Без религии все сделать, просвещение… Люди все гуманнее делаются. Религия дорого стоит. Ты бы хоть Бокля прочел. А мы её уничтожим»
— Диалог Ракитина и Алёши о религии и народе из черновика романа[26]

На момент событий романа Ракитин является семинаристом[27], получая духовное образование по сословному принципу, как сын попа[7]. Однако, соблюдая внешнее благочестие[7], он уже является атеистом, не верит в бога и над всем глумится[28][27]. На отношение Ракитина к богу в романе обращает внимание Дмитрий Карамазов: «А не любит Бога Ракитин, ух не любит! Это у них самое больное место у всех! Но скрывают. Лгут. Представляются»[7]. Критики отмечают присущее Ракитину карамазовское сладострастие, при этом обращая внимание на тот факт, что изломанные страстями Карамазовы верят в бога, а Ракитин подчиняется только собственному естеству, а не божьему закону[29].

Ракитин принимает участие в обсуждении вопросов бессмертия души и нравственности[30], пишет брошюру духовного содержания «Житие в Бозе почившего старца Зосимы»[27], но в отличие от Ивана Карамазова и старца Зосимы у него своя, более рациональная позиция. Религиозный Зосима верит в бессмертие и добродетель; атеист Иван отрицает бессмертие и нравственность; Ракитин же видит возможность существования добродетели и устройства человеческого общества без веры в бога и бессмертие души. Согласно Ракитину, любовь к свободе, к равенству и братству заменит человечеству веру в бога. Критики отмечают, что каким бы счастливым ни выглядело подобное будущее, изображённое Ракитиным оно выглядит ложью[30].

Ракитин не только сам не верит в Бога, но и всячески распространяет безверие вокруг себя. Занятие литературной критикой он рассматривает как удобное средство для донесения своих взглядов другим людям[7]. Идейная функция персонажа проявляется в том, что Ракитин не верит не только в Бога, но и в дьявола, беря на себя его роль в совращении праведников с пути истинного. Вместо помощи Алёше, Ракитин пытается совратить его, чтобы увидеть «падение праведника»[31]. Семинарист всячески пытается подтолкнуть окружающих к предательству самих себя и бога, так как для него это является естественным состоянием. Критиками отмечено, что фамилия персонажа символизирует смерть, хотя Достоевский и уходит от использования библейской осины[11].

Новый тип героя современной России

Критиками был отмечен беспринципный карьеризм персонажа, лишённого собственных идей[27]. По словам самого Достоевского, Ракитин «везде имел связи и везде добывал языка. Сердце он имел весьма беспокойное и завистливое». Также писатель обращает внимание читателя, что Ракитину «решительно все в их городишке было известно»[32]. Так, в частности, на суде «оказалось, что он все знал <…> у всех-то он был, все-то видел, со всеми-то говорил, подробнейшим образом знал биографию Федора Павловича и всех Карамазовых»[32]. Ракитин хочет стать критиком журнала радикального направления, при этом думает только о наживе и печатается в столичной газете «Слухи». Его образ напоминает Липутина, персонажа романа «Бесы»[28]. Ракитина волнует только его карьера. Он может стать ложным подобием Зосимы, продолжив карьеру в обюрократившейся церкви и став архимандритом, либо ложным подобием Ивана, если уедет в Петербург и станет критиком в одном из журналов[33].

Накамура делает вывод, что появление в романе Ракитина характерно для того времени, когда такие философы, как Карамазовы, озабоченные женщинами и вопросами вечности, становятся ненужными. Постепенно появляется новый тип героя — «человек, думающий о том, как ему лучше устроиться в этом мире, расчётливый, въедливый, реалистически мыслящий». Таким образом, Ракитин в романе олицетворяет новую, современную Россию. Несмотря на то, что подобный образ неприятен, именно такие люди постепенно наполняют страну, обеспечивая направление пути России[25].

Ракитин в романе предстаёт дельцом-практиком, напоминающим деловых людей западного образца[34]. Хотя он и рассуждает о человечестве и его нравственности, ему нет никакого дела до этих проблем. Критики отмечают, что именно такой «не горячий и не холодный» тип современного западника из либералов был наиболее ненавистным для Достоевского[33]. Ракитин способен перешагнуть через любые моральные преграды для достижения своей цели и равнодушен к высшей метафизической реальности. Социолог Бачинин охарактеризовал подобный тип людей философемой «человек-машина». Прозаически-прагматическое существование Ракитина не позволяет ему понять важнейшие жизненные смыслы, его мысли и чувства приземлённы, его можно сравнить с духовно оскудевшим живым автоматом[34]. В этом плане Ракитин является символом большой части тогдашней русской интеллигенции, не дворянского происхождения, упорной и нравственно беззастенчивой, благодаря чему стремящейся к достижению своей цели любыми средствами[35][12].

Оттенок социализма

В черновых записях Достоевского изображён более определенный портрет Ракитина, как шестидесятника, будущего социалиста и обличителя, сторонника европейского просвещения и почитателя Бокля[27]. Убийство Фёдора Карамазова Ракитин объясняет неблагополучной российской социальной действительностью. В этом преступлении он видит следствие застарелых остатков крепостничества и результат современных социальных беспорядков[36].

По Достоевскому, нравственность несостоятельна без религии, поэтому построить справедливое и свободное общество без веры нельзя. Ракитин в романе высказывает противоположный социалистический взгляд на этот вопрос: «Человечество само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души! В любви к свободе, к равенству, к братству найдет». Возможность существования общества без религии не случайно отстаивает именно Ракитин, так как представленный личностью с ущербной нравственностью, персонаж «обрекает свою позицию на заведомое недоверие читателей»[37].

Иван Карамазов предсказывает, что если Ракитину удастся возглавить журнал в Петербурге, то он будет его издавать «в либеральном и атеистическом направлении с социалистическим оттенком, с маленьким даже лоском социализма». Этот оттенок социализма в Ракитине, как отмечают критики, на самом деле, представляет собой ложное подобие части взглядов самого Ивана. Своими социалистическими взглядами Ракитин опошляет взгляды Ивана Карамазова[33].

Черты нигилизма

Критиками был отмечен нигилизм Ракитина[28][38]. В «Братьях Карамазовых» Достоевский на примере трёх персонажей показал понижение уровня нигилизма. От Ивана Карамазова к Михаилу Ракитину, а потом Коле Красоткину понижается собственно идея нигилизма. Для Ивана главным является «мысль разрешить», его проблемы представляются крупными и серьёзными. При переходе к Ракитину пропадает мысль, остаётся только забота о собственной карьере. Кудрявцев назвал его типичным «публичным парнем» от нигилизма, религиозная работа и поиски быстрого продвижения в карьере которого только подчёркивают его службу нигилизму. При этом Ракитин успевает ещё и распространять идеи нигилизма, приобретая таким образом себе ученика — Колю Красоткина, у которого уже полностью отсутствуют сомнения и рассуждения. Красоткин пользуется штампами и аксиомами из небогатых знаний Ракитина[38].

Мировоззрение Ракитина соотносится критиками с философией князя Валковского из романа Достоевского «Униженные и оскорблённые». Нигилист Ракитин получает исчерпывающую характеристику безличности. Для него нет разницы между продолжением религиозной карьеры, либо резким переходом к её критике, так как не имеет значения, кому служить. Главное для Ракитина — иметь, невзирая на средства достижения своей цели. Ракитин «умел со всеми обойтись и каждому представиться сообразно с желанием того, если только усматривал в сем малейшую для себя выгоду»[39].

Ракитин и братья Карамазовы

На протяжении всего романа братья Карамазовы постоянно сопоставляются с Ракитиным. В своём творчестве Достоевский рассматривал только такие идеи, которые проходили через сердце и душу его персонажей. Ракитин же одинаково корыстно относится как к религии, так и к гражданским идеям. В частности, Дмитрий Карамазов осуждает его за отсутствие веры, называя карьеристом и неверующим, а Иван с Алёшей отмечают, что оттенок социализма не помешает ему наживать капитал[40][41].

Дружба с Алёшей

Он пошел поскорее лесом, отделявшим скит от монастыря, и, не в силах даже выносить свои мысли, до того они давили его, стал смотреть на вековые сосны по обеим сторонам лесной дорожки. Переход был не длинен, шагов в пятьсот, не более; в этот час никто бы не мог и повстречаться; но вдруг на первом изгибе дорожки он заметил Ракитина. Тот поджидал кого-то.

— Не меня ли ждешь? — спросил, поравнявшись с ним, Алеша.

— Именно тебя, — усмехнулся Ракитин.
— Встреча Ракитина и Алёши, после смерти Зосимы[8]

Алёша был очень привязан к Ракитину, поэтому его беспокоила неосознанная бесчестность друга, который напротив считал себя «человеком высшей честности»[42][22]. Ракитин же лжёт про свою дружбу с ним, так как Алёша был достаточно близок к старцу Зосиме, что Ракитин надеялся использовать в своих целях[43].

Рассчитывая увидеть «позор праведного» и падение Алёши из святых в грешники, Ракитин поджидает его на изгибе безлюдной дороги из скита Зосимы, чтобы отвести к Грушеньке[9]. Ранее Ракитин уже пытался искушать Алёшу нечистыми мыслями[44]. Так, в главе «Семинарист-карьерист» Ракитин предчувствует возможное убийство и прямым текстом заявляет младшему Карамазову: «В вашей семейке она будет эта уголовщина. Случится она между твоими братцами и твоим богатеньким батюшкой». В этом же разговоре Ракитин вынуждает и Алёшу признаться, что тот тоже размышлял о чём-то подобном[45]. Однако, в целом, Алёше всегда удавалось противостоять его влиянию, что сильно злило семинариста[44]. После смерти Зосимы Алёша был подавленный и грустный[8], испытывая обиду на Бога за несправедливое устройство жизни[44]. В момент его грехопадения, так как даже мысль о возможном отречении от Бога является грехом, появляется бес-искуситель в облике семинариста-карьериста Ракитина. Ракитин видит душевную смуту Алёши и стремится довести задуманное до конца[44].

Сначала он отвергает возможность чудесных знамений святости Зосимы, тем самым демонстрируя скептицизм и рационализм части духовного сословия на фоне слепого бессмысленного фанатизма и обрядоверия другой его части[44]. После этого Ракитин переводит внимание Алёши с душевных переживаний на внешние плотские чувства, нарушая церковный устав и предлагая то же самое сделать Алёше. Семинарист полагает, что тот откажется, но разочарованный в прошлой жизни Алёша внезапно соглашается. В итоге, Ракитин приглашает его к Грушеньке, чтобы максимально использовать текущее состояние Алёши[46]. Достоевский специально подчёркивает, что Ракитин был «человек серьёзный и без выгодной для себя цели ничего не предпринимал». Помимо мстительной цели увидеть падение Алёши «из святых во грешники» у Ракитина была и выгодная ему материальная цель[46]. Однако, Алёша слишком сильно скорбит о смерти старца Зосимы, поэтому план Ракитина изначально обречён на неудачу[9].

В сцене Алёши у Грушеньки, к которой его приводит Ракитин, Достоевский хотел показать, что Бог попускает человеческое зло, претворяя его в добро. Мстительному и корыстному семинаристу не удаётся подтолкнуть Алёшу к гибели, так как бог превращает его злое намерение в благо для праведного Карамазова. Это поражает и раздражает Ракитина. Его злит и спокойствие Алёши в ответ на все попытки разозлить или обидеть его[43]. Он объявляет, что больше не желает знаться с Алёшей[9], почувствовав, что не может повлиять на его душу, и скрывается в переулке. Символическое значение этого поступка раскрывается словами Алёши: «Ракитин ушёл в переулок. Пока Ракитин будет думать о своих обидах, он будет всегда уходить в переулок… А дорога… дорога-то большая, прямая, светлая, хрустальная, и солнце в конце её…»[43].

Разногласия с Дмитрием

Дмитрий Карамазов глубоко презирает Ракитина, особо указывая на отсутствие чувства юмора у семинариста: «Шуток тоже не понимают — вот что в них главное. Никогда не поймут шутки». Эта черта Ракитина демонстрирует некую общую ущербность и неполноценность персонажа. По Достоевскому, мир лишённый смеха не может считаться целостным, а слишком серьёзное не может быть подлинно истинным[47]. Образ Ракитина дискредитирует большую часть его высказываний, но то, что он говорит о карамазовщине становится исключением, так как подобные взгляды разделяются и самим автором. Так же как и высказывание о том, что безудержным натурам вроде Дмитрия Карамазова «ощущение низости падения так же необходимо <…>, как и ощущение высшего благородства»[48]. Ракитин расценивает поклон старца Зосимы Дмитрию, как признание того, что тот скоро совершит преступление: «По-моему, старик действительно прозорлив: уголовщину пронюхал. Смердит у вас»[49]. В разговоре с Алёшей он прямо говорит о том, что Дмитрий убьёт отца[50].

На суде именно Ракитин, отождествляя собой либерала с примесью социализма в той мере, в которой это выгодно и безопасно, представляет трагедию преступления Дмитрия Карамазова, как «продукт застарелых нравов крепостного права и погруженной в беспорядок России, страдающей без соответственных учреждений». Аркадий Долинин подчеркнул, что выбор для этой цели был не случайным, и у Достоевского были свои причины на это[17]. Даже подтверждая такое положительное качество Дмитрия, как честность, Ракитин в силу своего характера, ухитряется акцентировать внимание на совершенно другом: «Пусть он и честный человек, Митенька-то (он глуп, но честен); но он — сладострастник. Вот его определение и вся внутренняя суть»[51]. При этом материализм Ракитина не позволяет ему рассмотреть всю правду о Дмитрии, сладострастие которого не вся его внутренняя суть[52]. Ракитин его характеризует как «продукт, погруженной в беспорядок России», что верно в плане внутреннего беспорядка персонажа, которого у него больше, чем в некоторых других[53].

Не совпадают взгляды Дмитрия Карамазова и Михаила Ракитина также и на религию. Будучи социалистом, Ракитин утверждает, можно любить человечество и без бога, с чем полностью несогласен верующий Дмитрий, оскорбляя его за подобные высказывания: «Ну это сморчок сопливый может только так утверждать»[54]. После обвинения Дмитрия в убийстве, его вера в бога позволяет ему бороться со злом внутри себя и решить принять страдание. В это время Ракитин, как и в случае с Алёшей, пытается помешать ему своей «логикой примитивного бытового позитивизма и эгоизма», вернув Дмитрия с его праведного пути в начальное состояние грешника[16].

Полемика с Иваном

Семинарист Михаил Ракитин в романе непосредственно противопоставляется Алёше, как его антипод, но одновременно служит некоторой сниженной параллелью к независимому и бескорыстному мыслителю Ивану Карамазову[55][56][57]. Ракитин предстаёт весьма грубым в понимании чувств и ощущений окружающих, но чувствительно понимает всё, что касается его самого. В неслучайном создании для возвышенного мечтателя Ивана Карамазова столь низменного материалиста-двойника филолог Мелетинский отметил «известный пафос Достоевского»[55]. Ракитин характеризуется в произведении как «бездарный либеральный мешок», смерд с сухой и плоской душой, с постоянным намерением «изловить за шиворот минуту» для любой мелкой выгоды, чтобы накопить себе капитал. В то же время, эти персонажи схожи, так как обоими движет эгоистическое сознание, преобладающее над размышлениями о вековечных вопросах Ивана и суетливым «здравым смыслом» Ракитина. Гордость и самолюбие, лежащие в основе их эгоистического сознания, мешают им понять возвышенность принципов и бескорыстие мотивов Алёши, Дмитрия или Грушеньки, которые они истолковывают искажённо, основываясь на собственном опыте[57].

Иван Карамазов придерживается мнения, что ничто не может заставить людей любить себе подобных, только вера в своё возможное бессмертие создаёт видимость любви на земле, а не естественное состояние человека. Без веры в бессмертие не останется ничего безнравственного, и всё будет позволено[58]. В разговоре с Алёшей Ракитин со злостью в голосе восстаёт против подобной теории, называя её подлостью. Ракитин считает, что в любви к свободе, к равенству и братству человечество найдёт силу жить для добродетели, несмотря на отсутствие веры в бессмертие души[58][59]. Эта полемика показывает, что Достоевский не игнорировал различные притязания на статус высшей морали, ограничившись одной. В то же время автор не согласен с мнением Ракитина, что нашло своё проявление, например, в «Легенде о Великом инквизиторе». В трудах писателя явно выражено неверие в абстракции, такие как свобода, равенство и братство, на которые опирается Ракитин[59].

Ракитин называет Ивана, как и его старшего брата, сладострастником[60], полагая, что главная цель у того — отбить невесту с приданым у Дмитрия[61]. Таких людей семинарист считает самыми роковыми, несмотря на внешнее благородство и бескорыстие[62]. Статью Ивана о церковном суде Ракитин характеризует следующим образом: «с одной стороны, нельзя не признаться, а с другой — нельзя не сознаться»[63]. При этом критики отмечают, что и самому Ракитину присуще карамазовское сладострастие, прямым текстом подчёркнутое Достоевским даже во внешних чертах: «И такая у него скверная сладострастная слюна на губах…». Сам Ракитин в разговоре с Дмитрием повторяет слова Смердякова, сказанные Ивану: «Умному <…> человеку всё можно, умный человек умеет раков ловить, ну а вот ты <…> убил и влопался, и в тюрьме гниёшь!»[29].

Ракитин и Грушенька

Ракитин скрывает, что является двоюродным братом Грушеньки. По просьбе Грушеньки он приводит к ней Алёшу Карамазова, однако, просит с неё за эту услугу двадцать пять рублей[9]. Ранее Ракитин также бывал у Грушеньки и выпрашивал у неё деньги. Грушенька его презирала, но всё равно давала ему нужную сумму[42]. Ракитин, будучи очень грубым в понимании чувств и ощущений окружающих, не понимает восторженность Грушеньки Алёшей и злится на неё[31]. По дороге от Грушеньки Ракитин пытается рассказывать Алёше гадости про неё[9].

В том же разговоре он резко отрицает факт какого-либо родства с Грушенькой: «Родственница? Это Грушенька-то мне родственница? — вскричал вдруг Ракитин, весь покраснев. — Да ты с ума спятил, что ли? Мозги не в порядке. <…> Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке, прошу понять-с!»[64]. Однако, позже, на суде, Грушенька публично рассказывает, что Ракитин приходится ей двоюродным братом и стыдится её. От этого заявления Ракитин побагровел от стыда[65]. Свидетельство Грушеньки опровергает слова Ракитина и представляется достоверным, так как оно авторитетно в художественной системе романа[66].

Полемика против литературных деятелей

— Позвольте узнать, — начал защитник с самою любезною и даже почтительною улыбкой, когда пришлось ему в свою очередь задавать вопросы,— вы, конечно, тот самый и есть г. Ракитин, которого брошюру, изданную епархиальным начальством, Житие в бозе почившего старца отца Зосимы, полную глубоких и религиозных мыслей, с превосходным и благочестивым посвящением преосвященному, я недавно прочел с таким удовольствием?

— Я написал не для печати... это потом напечатали, — пробормотал Ракитин, как бы вдруг чем-то опешенный и почти со стыдом.

— О, это прекрасно! Мыслитель, как вы, может и даже должен относиться весьма широко ко всякому общественному явлению. Покровительством преосвященного ваша полезнейшая брошюра разошлась и доставила относительную пользу...
— Диалог адвоката Фетюковича и Ракитина о плагиате жития[18]

Образ семинариста-карьериста Ракитина уже в начале романа обозначил полемическую тенденцию Достоевского против враждебных ему литературных деятелей. По мнению критиков, в значительной степени образ Ракитина создавался как карикатура на журнальных деятелей Григория Евлампиевича Благосветлова и Григория Захаровича Елисеева, работавших вместе с Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным, с которым Достоевский находился далеко не в дружеских отношениях[67].

Подтверждая полемический умысел, в черновых заметках «Дневника писателя» Достоевский писал: «Не единым хлебом жив человек. То есть человек, если только он человек, и сытый не успокоится, а накормите корову и она будет спокойна так же, как г. Благосветлов и иной либерал, купивший наконец на свой либерализм собственный дом <…> Эта сытая корова, успокоившаяся подобно г. Благосветлову, насытившемуся от дел своих и достигшему собственного дома»[67].

В разговоре с Алешей Ракитин сообщает, какое будущее предсказал ему Иван: «уеду в Петербург и примкну к толстому журналу, непременно к отделению критики <…> буду опять его издавать, и непременно в либеральном и атеистическом направлении, с социалистическим оттенком <…> Конец карьеры <…> в том, что оттенок социализма не помешает мне откладывать на текущий счет подписные денежки и пускать их при случае в оборот». В этом предсказании проявляются факты из далёкого прошлого в биографиях Благосветлова и Елисеева[68]. Елисеев тоже начинал семинаристом, но порвал с духовной средой, переехав в Петербург и начав работать сначала в «Искре», а потом и в «Современнике»"[69]. Диалог с адвокатом об авторстве жития старца Зосимы также напоминает аналогичную историю в биографии Елисеева[18].

В поэтике романа

Исследователь истории Старой Руссы, писатель Лев Рейнус отметил, что для поэтики Достоевского характерна увязка обстановки, окружающей героя, с его личностью, настроением и поступками. Так, Ракитин после разговора с Алёшей уходит в переулок. На условном языке Достоевского переулок является ложным путём, в то время как истинный путь предстаёт светлой дорогой. Таким образом, выбор Ракитина представляет собой вечную этическую дилемму между двумя этими путями. Вслед ему Алёша Карамазов размышляет: «Ракитин ушел в переулок. Пока Ракитин будет думать о своих обидах, он всегда будет уходить в переулок… А дорога… дорога-то большая, прямая, светлая, хрустальная, и солнце в конце её…»[70].

Филолог Любовь Куплевацкая соглашается с данной оценкой выбора Ракитина, дополнительно отмечая, что при прочих упоминаниях переулка в романе, он сохраняет реальное пространственное значение, в то время как в речи Алёши о выборе Ракитина уже теряет приметы реальности и превращается в эмблему. Его символическое значение закрепляется противопоставлением его дороге. Таким образом, писатель от аллегории и эмблемы переходит к широкому и многозначному обобщению-символу[71].

Ещё одним символом, используемым писателем, является «стена», как образ безысходности. Согласно Достоевскому, «смотреть на стены» является знаком духовного состояния тупика. Дмитрий Карамазов при характеристике людей типа Ракитина говорит: «Да и сухо у них в душе, плоско и сухо, точно как я тоrда к острогу подъезжал и на острожные стены смотрел»[72]. Также выделяется «перекрёсток», как символ момента выбора для героя на уровне пространства. На перекрестке помимо Ракитина также оказываются Дмитрий и Алексей Карамазовы. Но если братья Карамазовы движутся к «дороге» и «простору», то Ракитин движется в «переулок», к «каменному дому в Петербурге», где можно снять «угол», ещё один символ у Достоевского[73].

Филолог Валентина Ветловская, обратив внимание на то, что слова героя в произведении могут быть восприняты не так, как ожидал автор, на примере Ракитина и Грушеньки показывает, что при помощи правильно подобранных выражений Достоевский подсказывает читателю правильное восприятие слов персонажей. Ракитин в разговоре с Алешей отрицает то, что он родственник Грушеньки: «Это Грушенька-то мне родственница? — вскричал вдруг Ракитин, весь покраснев. <…> Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке <…> Ракитин был в сильном раздражении». Грушенька, напротив, впоследствии это утверждает: «Да ведь он же мне двоюродный брат. <…> Он только всё молил меня никому про то здесь не сказывать, стыдился меня уж очень <…> Рассказывали, что Ракитин побагровел от стыда на своем стуле». Свидетельство Ракитина вызвано предвзятостью, так как он стыдится, поэтому его доказательства выглядят абсурдно. Также ложность утверждения Ракитина следует из присущих ему на протяжении романа неискренности и бесчестности. В итоге, свидетельства Ракитина оказываются скомпрометированы в художественной системе романа[74].

Деньги, полученные Ракитиным за то, что он привел Алешу к Грушеньке, представляют собой отсылку к тридцати сребреникам[8]. Ракитин, получив деньги, говорит Алёше: «Это ты теперь за двадцать пять рублей меня давешних „презираешь“? Продал, дескать, истинного друга. Да ведь ты не Христос, а я не Иуда»[75]. Достоевский осознанно не использует в данном случае число тридцать, чтобы параллель Алеша — Христос, Ракитин — Иуда не была слишком прямолинейной[8]. При этом число тридцать всё-таки появляется в романе, когда на суде Грушенька говорит: «он и всё ко мне приходил деньги канючить, рублей по тридцати, бывало, в месяц выберет». Таким образом, эти обычные для Ракитина тридцать должны, по мнению критика, заменить те случайные двадцать пять, которые были получены им однажды[76].

Напишите отзыв о статье "Михаил Ракитин"

Примечания

  1. Мочульский, 1980, с. 461.
  2. Сыромятников, 2014, с. 328.
  3. 1 2 Альтман, 1975, с. 126.
  4. Альтман, 1975, с. 126-127.
  5. Альтман, 1975, с. 127-128.
  6. 1 2 Накамура, 2011, с. 347.
  7. 1 2 3 4 5 Сыромятников, 2014, с. 329-330.
  8. 1 2 3 4 5 Ветловская, 2007, с. 240.
  9. 1 2 3 4 5 6 7 Накамура, 2011, с. 348.
  10. Ветловская, 2007, с. 207.
  11. 1 2 3 Сыромятников, 2014, с. 331.
  12. 1 2 Чирков, 1967, с. 243-245.
  13. Макаричев, 2010, с. 330.
  14. Макаричев, 2010, с. 323.
  15. 1 2 Накамура, 2011, с. 349.
  16. 1 2 Сыромятников, 2014, с. 318-319.
  17. 1 2 Долинин, 1963, с. 280.
  18. 1 2 3 4 Борщевский, 1956, с. 310.
  19. Долинин, 1963, с. 288.
  20. Накамура, 2011, с. 348-349.
  21. Фридлендер, 1996, с. 27.
  22. 1 2 3 4 Сыромятников, 2014, с. 329.
  23. Накамура, 2011, с. 349-350.
  24. Кудрявцев, 1991, с. 54.
  25. 1 2 Накамура, 2011, с. 350.
  26. Мочульский, 1980, с. 487.
  27. 1 2 3 4 5 Мочульский, 1980, с. 486-487.
  28. 1 2 3 Борщевский, 1956, с. 311-312.
  29. 1 2 Сыромятников, 2014, с. 330.
  30. 1 2 Долинин, 1963, с. 286-287.
  31. 1 2 Сыромятников, 2014, с. 330-331.
  32. 1 2 Борщевский, 1956, с. 311.
  33. 1 2 3 Долинин, 1963, с. 287-288.
  34. 1 2 Бачинин, 2001, с. 331-333.
  35. Долинин, 1963, с. 284.
  36. Бачинин, 2001, с. 82-83.
  37. Твардовская, 1996, с. 184.
  38. 1 2 Кудрявцев, 1991, с. 137-138.
  39. Кудрявцев, 1991, с. 244.
  40. Кантор, 1983, с. 32.
  41. Кантор, 2010, с. 113.
  42. 1 2 Ветловская, 2007, с. 70.
  43. 1 2 3 Сыромятников, 2014, с. 290.
  44. 1 2 3 4 5 Сыромятников, 2014, с. 288-289.
  45. Мочульский, 1980, с. 495-496.
  46. 1 2 Сыромятников, 2014, с. 289.
  47. Волгин, 1986, с. 376.
  48. Долинин, 1963, с. 280-281.
  49. Кантор, 2010, с. 161.
  50. Кантор, 2010, с. 188.
  51. Кудрявцев, 1991, с. 66.
  52. Мочульский, 1980, с. 502.
  53. Мелетинский, 2001, с. 156.
  54. Сырица, 2007, с. 208.
  55. 1 2 Мелетинский, 2001, с. 165.
  56. Сырица, 2007, с. 272.
  57. 1 2 Тарасов, 2012, с. 337.
  58. 1 2 Борщевский, 1956, с. 312.
  59. 1 2 Сканлан, 2006, с. 39-40.
  60. Мелетинский, 2001, с. 154.
  61. Мелетинский, 2001, с. 163.
  62. Мелетинский, 2001, с. 164.
  63. Мелетинский, 2001, с. 158.
  64. Ветловская, 2007, с. 68-69.
  65. Ветловская, 2007, с. 69.
  66. Ветловская, 2007, с. 71.
  67. 1 2 Борщевский, 1956, с. 307.
  68. Борщевский, 1956, с. 309.
  69. Ветловская, 2007, с. 454.
  70. Рейнус, 1991, с. 264.
  71. Куплевацкая, 1992, с. 90-91.
  72. Куплевацкая, 1992, с. 92.
  73. Куплевацкая, 1992, с. 93.
  74. Ветловская, 2007, с. 68-71.
  75. Ветловская, 2007, с. 242.
  76. Ветловская, 2007, с. 242-243.

Литература

  • Альтман, М. С. Достоевский. По вехам имен. — Саратов: Издательство Саратовского университета, 1975. — 280 с.
  • Бачинин, В. А. Достоевский: метафизика преступления (Художественная феноменология русского протомодерна). — Санкт-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2001. — 412 с. — ISBN 5-288-02838-9.
  • Борщевский, З. С. Щедрин и Достоевский. — Санкт-Петербург: Государственное издательство художественной литературы, 1956. — 392 с.
  • Ветловская, В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». — Санкт-Петербург: Пушкинский Дом, 2007. — 640 с. — ISBN 978-5-91476-001-1.
  • Волгин, И. Л. Последний год Достоевского. Исторические записки. — Москва: Советский писатель, 1986. — 576 с.
  • Долинин, А. С. Последние романы Достоевского. Как создавались «Подросток» и «Братья Карамазовы». — Москва-Ленинград: Советский писатель, 1963. — 343 с.
  • Кантор, В. К. «Братья Карамазовы» Ф. Достоевского. — Москва: Художественная литература, 1983. — 192 с.
  • Кантор, В. К. «Судить Божью тварь». Пророческий пафос Достоевского: Очерки. — Москва: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. — 422 с. — ISBN 978-5-8243-1345-1.
  • Кудрявцев, Ю. Г. Три круга Достоевского. — Москва: Издательство МГУ, 1991. — 400 с. — ISBN 5—211—01121—X.
  • Куплевацкая, Л. А. Символика хронотипа и духовное движение героев в романе «Братья Карамазовы» // Достоевский. Материалы и исследования / под ред. Г. М. Фридлендера. — Санкт-Петербург: Наука, 1992. — Т. 10. — С. 90-101. — 288 с. — 1300 экз.
  • Макаричев, Ф. В. Феномен «хохлаковщины» // Достоевский. Материалы и исследования / Н. Ф. Буданова. — Санкт-Петербург: Наука, 2010. — Т. 19. — С. 319-331. — 488 с. — 500 экз.
  • Мелетинский, Е. М. Заметки о творчестве Достоевского. — Москва: Российский государственный гуманитарный университет, 2001. — 190 с. — ISBN 978-5-7281-0339-1.
  • Мочульский, К. В. Достоевский. Жизнь и творчество. — Париж: Ymca-press, 1980. — 565 с.
  • Накамура, К. Словарь персонажей произведений Ф. М. Достоевского. — Санкт-Петербург: Гиперион, 2011. — 400 с. — ISBN 978-5-89332-178-4.
  • Рейнус, Л. М. О пейзаже «Скотопригоньевска» // Достоевский. Материалы и исследования / под ред. Г. М. Фридлендера. — Ленинград: Наука, 1991. — Т. 9. — С. 258-267. — 304 с. — 3750 экз.
  • Сканлан, Д. Достоевский как мыслитель. — Санкт-Петербург: Академический проект, 2006. — 256 с. — ISBN 5-7331-0322-1.
  • Сырица, Г. С. Поэтика портрета в романах Ф. М. Достоевского: Монография. — Москва: Гнозис, 2007. — 407 с. — ISBN 978-5-94244-011-4.
  • Сыромятников, О. И. Поэтика русской идеи в великом пятикнижии Ф. М. Достоевского: монография. — Пермь: Пермский государственный национальный исследовательский университет, 2014. — 368 с. — ISBN 978-5-91076-109-8.
  • Тарасов, Б. Н. «Тайна человека» и тайна истории. Непрочитанный Чаадаев. Неопознанный Тютчев. Неуслышанный Достоевский. — Санкт-Петербург: Алетейя, 2012. — 352 с. — ISBN 978-5-91419-605-6.
  • Твардовская, В. А. «Двух голосов перекличка»: Достоевский и Кропоткин в поисках общественного идеала // Достоевский. Материалы и исследования / под ред. Г. М. Фридлендера. — Санкт-Петербург: Наука, 1996. — Т. 13. — С. 168-189. — 285 с. — 1200 экз.
  • Фридлендер, Г. М. Творческий процесс Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования / под ред. Г. М. Фридлендера. — Санкт-Петербург: Наука, 1996. — Т. 12. — С. 5-43. — 280 с. — 1500 экз.
  • Чирков, Н. М. О стиле Достоевского. Проблематика, идеи, образы. — Москва: Наука, 1967. — 305 с.

Ссылки

  • [http://www.fedordostoevsky.ru/works/characters/Rakitin_M_O/ Ракитин Михаил Осипович]. Сетевое издание «Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества». Проверено 31 августа 2016.


Отрывок, характеризующий Михаил Ракитин

– Ты права, Изидора... Их было много. Но что с ними стало? Как я уже говорил тебе раннее, Знание может быть очень опасным, если придёт оно слишком рано. Люди должны быть готовы, чтобы его принять. Не сопротивляясь и не убивая. Иначе это Знание не поможет им. Или ещё страшнее – попав в чьи-то грязные руки, оно погубит Землю. Прости, если тебя расстроил...
– И всё же, я не согласна с тобою, Север... Время, о котором ты говоришь, никогда не придёт на Землю. Люди никогда не будут мыслить одинаково. Это нормально. Посмотри на природу – каждое дерево, каждый цветок отличаются друг от друга... А ты желаешь, чтобы люди были похожи!.. Слишком много зла, слишком много насилия было показано человеку. И те, у кого тёмная душа, не хотят трудиться и ЗНАТЬ, когда возможно просто убить или солгать, чтобы завладеть тем, что им нужно. За Свет и Знание нужно бороться! И побеждать. Именно этого должно не хватать нормальному человеку. Земля может быть прекрасной, Север. Просто мы должны показать ей, КАК она может стать чистой и прекрасной...
Север молчал, наблюдая за мной. А я, чтобы не доказывать ничего более, снова настроилась на Эсклармонд...
Как же эта девочка, почти ещё дитя, могла вынести такое глубокое горе?.. Её мужество поражало, заставляя уважать и гордиться ею. Она была достойной рода Магдалины, хотя являлась всего лишь матерью её далёкого потомка.
И моё сердце снова болело за чудесных людей, чьи жизни обрывала всё та же церковь, лживо провозглашавшая «всепрощение»! И тут я вдруг вспомнила слова Караффы: «Бог простит всё, что творится во имя его»!.. Кровь стыла от такого Бога... И хотелось бежать куда глаза глядят, только бы не слышать и не видеть происходящее «во славу» сего чудовища!..
Перед моим взором снова стояла юная, измученная Эсклармонд... Несчастная мать, потерявшая своего первого и последнего ребёнка... И никто не мог ей толком объяснить, за что с ними вершили такое... За что они, добрые и невинные, шли на смерть...
Вдруг в залу вбежал запыхавшийся, худенький мальчик. Он явно прибежал прямиком с улицы, так как из его широкой улыбки валом валил пар.
– Мадам, Мадам! Они спаслись!!! Добрая Эсклармонд, на горе пожар!..

Эсклармонд вскочила, собираясь побежать, но её тело оказалось слабее, чем бедняжка могла предположить... Она рухнула прямиком в отцовские объятия. Раймонд де Перейль подхватил лёгкую, как пушинка, дочь на руки и выбежал за дверь... А там, собравшись на вершине Монтсегюра, стояли все обитатели замка. И все глаза смотрели только в одном направлении – туда, где на снежной вершине горы Бидорты (Bidorta) горел огромный костёр!.. Что означало – четверо беглецов добрались до желанной точки!!! Её отважный муж и новорождённый сынишка спаслись от звериных лап инквизиции и могли счастливо продолжать свою жизнь.
Вот теперь всё было в порядке. Всё было хорошо. Она знала, что взойдёт на костёр спокойно, так как самые дорогие ей люди жили. И она по-настоящему была довольна – судьба пожалела её, позволив это узнать.... Позволив спокойно идти на смерть.
На восходе солнца все Совершенные и Верящие катары собрались в Храме Солнца, чтобы в последний раз насладиться его теплом перед уходом в вечность. Люди были измученные, замёрзшие и голодные, но все они улыбались... Самое главное было выполнено – потомок Золотой Марии и Радомира жил, и оставалась надежда, что в один прекрасный день кто-нибудь из его далёких правнуков перестроит этот чудовищно несправедливый мир, и никому не надо будет больше страдать. В узком окне зажёгся первый солнечный луч!.. Он слился со вторым, третьим... И по самому центру башни загорелся золотистый столб. Он всё больше и больше расширялся, охватывая каждого, стоящего в ней, пока всё окружающее пространство полностью не погрузилось в золотое свечение.

Это было прощание... Монтсегюр прощался с ними, ласково провожая в другую жизнь...
А в это время внизу, у подножья горы, складывался огромный страшный костёр. Вернее, целое строение в виде деревянной площадки, на которой «красовались» толстые столбы...
Более двухсот Совершенных начали торжественно и медленно спускаться по скользкой, и очень крутой каменной тропинке. Утро стояло ветреное и холодное. Солнце глянуло из-за туч лишь на коротенькое мгновение... чтобы обласкать напоследок своих любимых детей, своих Катар, идущих на смерть... И снова ползли по небу свинцовые тучи. Оно было серым и неприветливым. И чужим. Всё вокруг было промёрзлым. Моросящий воздух напитывал влагой тонкие одежды. Пятки идущих застывали, скользя по мокрым камням... На горе Монтсегюр всё ещё красовался последний снег.

Внизу озверевший от холода маленький человек хрипло орал на крестоносцев, приказывая срубить побольше деревьев и тащить в костёр. Пламя почему-то не разгоралось, а человечку хотелось, чтобы оно полыхало до самих небес!.. Он заслужил его, он ждал этого десять долгих месяцев, и вот теперь оно свершилось! Ещё вчера он мечтал побыстрее возвратиться домой. Но злость и ненависть к проклятым катарам брала верх, и теперь ему уже хотелось только одного – видеть, как наконец-то будут полыхать последние Совершенные. Эти последние Дети Дьявола!.. И только тогда, когда от них останется лишь куча горячего пепла, он спокойно пойдёт домой. Этим маленьким человечком был сенешаль города Каркасона. Его звали Хюг де Арси (Hugues des Arcis). Он действовал от имени его величества, короля Франции, Филиппа Августа.
Катары спускались уже намного ниже. Теперь они двигались между двух угрюмых, вооружённых колон. Крестоносцы молчали, хмуро наблюдая за процессией худых, измождённых людей, лица которых почему-то сияли неземным, непонятным восторгом. Это охрану пугало. И это было, по их понятию, ненормально. Эти люди шли на смерть. И не могли улыбаться. Было что-то тревожное и непонятное в их поведении, от чего охранникам хотелось уйти отсюда побыстрей и подальше, но обязанности не разрешали – приходилось смиряться.
Пронизывающий ветер развевал тонкие, влажные одежды Совершенных, заставляя их ёжиться и, естественно, жаться ближе друг к другу, что сразу же пресекалось охраной, толкавшей их двигаться в одиночку.
Первой в этой жуткой похоронной процессии шла Эсклармонд. Её длинные волосы, на ветру развеваясь, закрывали худую фигурку шёлковым плащом... Платье на бедняжке висело, будучи невероятно широким. Но Эсклармонд шла, высоко подняв свою красивую головку и... улыбалась. Будто шла она к своему великому счастью, а не на страшную, бесчеловечную смерть. Мысли её блуждали далеко-далеко, за высокими снежными горами, где находились самые дорогие ей люди – её муж, и её маленький новорождённый сынишка... Она знала – Светозар будет наблюдать за Монтсегюром, знала – он увидит пламя, когда оно будет безжалостно пожирать её тело, и ей очень хотелось выглядеть бесстрашной и сильной... Хотелось быть его достойной... Мать шла за нею, она тоже была спокойна. Лишь от боли за любимую девочку на её глаза время от времени наворачивались горькие слёзы. Но ветер подхватывал их и тут же сушил, не давая скатиться по худым щекам.
В полном молчании двигалась скорбная колонна. Вот они уже достигли площадки, на которой бушевал огромный костёр. Он горел пока лишь в середине, видимо, ожидая, пока к столбам привяжут живую плоть, которая будет гореть весело и быстро, несмотря на пасмурную, ветреную погоду. Несмотря на людскую боль...
Эсклармонд поскользнулась на кочке, но мать подхватила её, не давая упасть. Они представляли очень скорбную пару, мать и дочь... Худые и замёрзшие, они шли прямые, гордо неся свои обнажённые головы, несмотря на холод, несмотря на усталость, несмотря на страх.. Они хотели выглядеть уверенными и сильными перед палачами. Хотели быть мужественными и не сдающимися, так как на них смотрел муж и отец...
Раймон де Перейль оставался жить. Он не шёл на костёр с остальными. Он оставался, чтобы помочь оставшимся, кто не имел никого, чтобы их защитить. Он был владельцем замка, сеньором, который честью и словом отвечал за всех этих людей. Раймонд де Перейль не имел права так просто умереть. Но для того, чтобы жить, он должен был отречься от всего, во что столько лет искренне верил. Это было страшнее костра. Это было ложью. А Катары не лгали... Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за какую цену, сколь высокой она бы ни оказалась. Поэтому и для него жизнь кончалась сейчас, со всеми... Так как умирала его душа. А то, что останется на потом – это уже будет не он. Это будет просто живущее тело, но его сердце уйдёт с родными – с его отважной девочкой и с его любимой, верной женой...

Перед Катарами остановился тот же маленький человечек, Хюг де Арси. Нетерпеливо топчась на месте, видимо, желая поскорее закончить, он хриплым, надтреснутым голосом начал отбор...
– Как тебя зовут?
– Эсклармонд де Перейль, – последовал ответ.
– Хюг де Арси, действую от имени короля Франции. Вы обвиняетесь в ереси Катар. Вам известно, в соответствии с нашим соглашением, которое вы приняли 15 дней назад, чтобы быть свободной и сохранить жизнь, вы должны отречься от своей веры и искренне поклясться в верности вере Римской католической церкви. Вы должны сказать: «отрекаюсь от своей религии и принимаю католическую религию!».
– Я верю в свою религию и никогда не отрекусь от неё... – твёрдо прозвучал ответ.
– Бросьте её в огонь! – довольно крикнул человечек.
Ну, вот и всё. Её хрупкая и короткая жизнь подошла к своему страшному завершению. Двое человек схватили её и швырнули на деревянную вышку, на которой ждал хмурый, бесчувственный «исполнитель», державший в руках толстые верёвки. Там же горел костёр... Эсклармонд сильно ушиблась, но тут же сама себе горько улыбнулась – очень скоро у неё будет гораздо больше боли...
– Как вас зовут? – продолжался опрос Арси.
– Корба де Перейль...
Через коротенькое мгновение её бедную мать так же грубо швырнули рядом с ней.
Так, один за другим Катары проходили «отбор», и количество приговорённых всё прибавлялось... Все они могли спасти свои жизни. Нужно было «всего лишь» солгать и отречься от того, во что ты верил. Но такую цену не согласился платить ни один...
Пламя костра трескалось и шипело – влажное дерево никак не желало гореть в полную мощь. Но ветер становился всё сильнее и время от времени доносил жгучие языки огня до кого-то из осуждённых. Одежда на несчастном вспыхивала, превращая человека в горящий факел... Раздавались крики – видимо, не каждый мог вытерпеть такую боль.

Эсклармонд дрожала от холода и страха... Как бы она ни храбрилась – вид горящих друзей вызывал у неё настоящий шок... Она была окончательно измученной и несчастной. Ей очень хотелось позвать кого-то на помощь... Но она точно знала – никто не поможет и не придёт.
Перед глазами встал маленький Видомир. Она никогда не увидит, как он растёт... никогда не узнает, будет ли его жизнь счастливой. Она была матерью, всего лишь раз, на мгновение обнявшей своего ребёнка... И она уже никогда не родит Светозару других детей, потому что жизнь её заканчивалась прямо сейчас, на этом костре... рядом с другими.
Эсклармонд глубоко вздохнула, не обращая внимания на леденящий холод. Как жаль, что не было солнца!.. Она так любила греться под его ласковыми лучами!.. Но в тот день небо было хмурым, серым и тяжёлым. Оно с ними прощалось...
Кое-как сдерживая готовые политься горькие слёзы, Эсклармонд высоко подняла голову. Она ни за что не покажет, как по-настоящему ей было плохо!.. Ни за что!!! Она как-нибудь вытерпит. Ждать оставалось не так уж долго...
Мать находилась рядом. И вот-вот готова была вспыхнуть...
Отец стоял каменным изваянием, смотря на них обеих, а в его застывшем лице не было ни кровинки... Казалось, жизнь ушла от него, уносясь туда, куда очень скоро уйдут и они.
Рядом послышался истошный крик – это вспыхнула мама...
– Корба! Корба, прости меня!!! – это закричал отец.
Вдруг Эсклармонд почувствовала нежное, ласковое прикосновение... Она знала – это был Свет её Зари. Светозар... Это он протянул руку издалека, чтобы сказать последнее «прощай»... Чтобы сказать, что он – с ней, что он знает, как ей будет страшно и больно... Он просил её быть сильной...
Дикая, острая боль полоснула тело – вот оно! Пришло!!! Жгучее, ревущее пламя коснулось лица. Вспыхнули волосы... Через секунду тело вовсю полыхало... Милая, светлая девочка, почти ребёнок, приняла свою смерть молча. Какое-то время она ещё слышала, как дико кричал отец, называя её имя. Потом исчезло всё... Её чистая душа ушла в добрый и правильный мир. Не сдаваясь и не ломаясь. Точно так, как она хотела.
Вдруг, совершенно не к месту, послышалось пение... Это присутствовавшие на казни церковники начали петь, чтобы заглушить крики сгоравших «осуждённых». Хриплыми от холода голосами они пели псалмы о всепрощении и доброте господа...
Наконец, у стен Монтсегюра наступил вечер.
Страшный костёр догорал, иногда ещё вспыхивая на ветру гаснущими, красными углями. За день ветер усилился и теперь бушевал во всю, разнося по долине чёрные облака копоти и гари, приправленные сладковатым запахом горелой человеческой плоти...
У погребального костра, наталкиваясь на близстоявших, потерянно бродил странный, отрешённый человек... Время от времени вскрикивая чьё-то имя, он вдруг хватался за голову и начинал громко, душераздирающе рыдать. Окружающая его толпа расступалась, уважая чужое горе. А человек снова медленно брёл, ничего не видя и не замечая... Он был седым, сгорбленным и уставшим. Резкие порывы ветра развевали его длинные седые волосы, рвали с тела тонкую тёмную одежду... На мгновение человек обернулся и – о, боги!.. Он был совсем ещё молодым!!! Измождённое тонкое лицо дышало болью... А широко распахнутые серые глаза смотрели удивлённо, казалось, не понимая, где и почему он находился. Вдруг человек дико закричал и... бросился прямо в костёр!.. Вернее, в то, что от него оставалось... Рядом стоявшие люди пытались схватить его за руку, но не успели. Человек рухнул ниц на догоравшие красные угли, прижимая к груди что-то цветное...
И не дышал.
Наконец, кое-как оттащив его от костра подальше, окружающие увидели, что он держал, намертво зажав в своём худом, застывшем кулаке... То была яркая лента для волос, какую до свадьбы носили юные окситанские невесты... Что означало – всего каких-то несколько часов назад он ещё был счастливым молодым женихом...
Ветер всё так же тревожил его за день поседевшие длинные волосы, тихо играясь в обгоревших прядях... Но человек уже ничего не чувствовал и не слышал. Вновь обретя свою любимую, он шёл с ней рука об руку по сверкающей звёздной дороге Катар, встречая их новое звёздное будущее... Он снова был очень счастливым.
Всё ещё блуждавшие вокруг угасающего костра люди с застывшими в горе лицами искали останки своих родных и близких... Так же, не чувствуя пронизывающего ветра и холода, они выкатывали из пепла догоравшие кости своих сыновей, дочерей, сестёр и братьев, жён и мужей.... Или даже просто друзей... Время от времени кто-то с плачем поднимал почерневшее в огне колечко... полусгоревший ботинок... и даже головку куклы, которая, скатившись в сторону, не успела полностью сгореть...
Тот же маленький человечек, Хюг де Арси, был очень доволен. Всё наконец-то закончилось – катарские еретики были мертвы. Теперь он мог спокойно отправляться домой. Крикнув замёрзшему в карауле рыцарю, чтобы привели его коня, Арси повернул к сидящим у огня воинам, чтобы дать им последние распоряжения. Его настроение было радостным и приподнятым – затянувшаяся на долгие месяцы миссия наконец-то пришла к «счастливому» завершению... Его долг был исполнен. И он мог честно собой гордиться. Через короткое мгновение вдали уже слышалось быстрое цоканье конских копыт – сенешаль города Каркассона спешил домой, где его ждал обильный горячий ужин и тёплый камин, чтобы согреть его замёрзшее, уставшее с дороги тело.
На высокой горе Монтсегюр слышался громкий и горестный плач орлов – они провожали в последний путь своих верных друзей и хозяев... Орлы плакали очень громко... В селении Монтсегюр люди боязливо закрывали двери. Плач орлов разносился по всей долине. Они скорбели...

Страшный конец чудесной империи Катар – империи Света и Любви, Добра и Знания – подошёл к своему завершению...
Где-то в глубине Окситанских гор ещё оставались беглые Катары. Они прятались семьями в пещерах Ломбрив и Орнолак, никак не в силах решить, что же делать дальше... Потерявшие последних Совершенных, они чувствовали себя детьми, не имевшими более опоры.
Они были гонимы.
Они были дичью, за поимку которой давались большие награды.

И всё же, Катары пока не сдавались... Перебравшись в пещеры, они чувствовали себя там, как дома. Они знали там каждый поворот, каждую щель, поэтому выследить их было почти невозможно. Хотя прислужники короля и церкви старались вовсю, надеясь на обещанные вознаграждения. Они шныряли в пещерах, не зная точно, где должны искать. Они терялись и гибли... А некоторые потерянные сходили с ума, не находя пути назад в открытый и знакомый солнечный мир...
Особенно преследователи боялись пещеру Сакани – она заканчивалась шестью отдельными ходами, зигзагами вёдшими прямиком вниз. Настоящую глубину этих ходов не знал никто. Ходили легенды, что один из тех ходов вёл прямиком в подземный город Богов, в который не смел спускаться ни один человек.
Подождав немного, Папа взбесился. Катары никак не хотели исчезнуть!.. Эта маленькая группка измученных и непонятных ему людей никак не сдавалась!.. Несмотря на потери, несмотря на лишения, несмотря ни на что – они всё ещё ЖИЛИ. И Папа их боялся... Он их не понимал. Что двигало этими странными, гордыми, неприступными людьми?!. Почему они не сдавались, видя, что у них не осталось никаких шансов на спасение?.. Папа хотел, чтобы они исчезли. Чтобы на земле не осталось ни одного проклятого Катара!.. Не в силах придумать ничего получше, он приказал послать в пещеры полчища собак...
Рыцари ожили. Вот теперь всё казалось простым и лёгким – им не надо было придумывать планы по поимке «неверных». Они шли в пещеры «вооружившись» десятками обученных охотничьих псов, которые должны были их привести в самое сердце убежища катарских беглецов. Всё было просто. Оставалось лишь чуточку подождать. По сравнению с осадой Монтсегюра, это была мелочь...
Пещеры принимали Катар, раскрыв для них свои тёмные, влажные объятия... Жизнь беглецов становилась сложной и одинокой. Скорее уж, это было похоже на выживание... Хотя желающих оказать беглецам помощь всё ещё оставалось очень и очень много. В маленьких городках Окситании, таких, как княжество де Фуа (de Foix), Кастеллум де Вердунум (Castellum de Verdunum) и других, под прикрытием местных сеньоров всё ещё жили Катары. Только теперь они уже не собирались открыто, стараясь быть более осторожными, ибо ищейки Папы никак не соглашались успокаиваться, желая во что бы то ни стало истребить эту скрывавшуюся по всей стране окситанскую «ересь»...
«Будьте старательны в истреблении ереси любыми путями! Бог вдохновит вас!» – звучал призыв Папы крестоносцам. И посланцы церкви действительно старались...
– Скажи, Север, из тех, кто ушёл в пещеры, дожил ли кто либо до того дня, когда можно было, не боясь, выйти на поверхность? Сумел ли кто-то сохранить свою жизнь?
– К сожалению – нет, Изидора. Монтсегюрские Катары не дожили... Хотя, как я тебе только что сказал, были другие Катары, которые существовали в Окситании ещё довольно долго. Лишь через столетие был уничтожен там последний Катар. Но и у них жизнь была уже совершенно другой, намного более скрытной и опасной. Перепуганные инквизицией люди предавали их, желая сохранить этим свои жизни. Поэтому кто-то из оставшихся Катар перебирался в пещеры. Кто-то устраивался в лесах. Но это уже было позже, и они были намного более подготовлены к такой жизни. Те же, родные и друзья которых погибли в Монтсегюре, не захотели жить долго со своей болью... Глубоко горюя по усопшим, уставшие от ненависти и гонений, они, наконец, решились воссоединиться с ними в той другой, намного более доброй и чистой жизни. Их было около пятисот человек, включая нескольких стариков и детей. И ещё с ними было четверо Совершенных, пришедших на помощь из соседнего городка.
В ночь их добровольно «ухода» из несправедливого и злого материального мира все Катары вышли наружу, чтобы в последний раз вдохнуть чудесный весенний воздух, чтобы ещё раз взглянуть на знакомое сияние так любимых ими далёких звёзд... куда очень скоро будет улетать их уставшая, измученная катарская душа.
Ночь была ласковой, тихой и тёплой. Земля благоухала запахами акаций, распустившихся вишен и чабреца... Люди вдыхали опьяняющий аромат, испытывая самое настоящее детское наслаждение!.. Почти три долгих месяца они не видели чистого ночного неба, не дышали настоящим воздухом. Ведь, несмотря ни на что, что бы на ней ни случилось, это была их земля!.. Их родная и любимая Окситания. Только теперь она была заполнена полчищами Дьявола, от которых не было спасения.
Не сговариваясь, катары повернули к Монтсегюру. Они хотели в последний раз взглянуть на свой ДОМ. На священный для каждого из них Храм Солнца. Странная, длинная процессия худых, измождённых людей неожиданно легко поднималась к высочайшему из катарских замков. Будто сама природа помогала им!.. А возможно, это были души тех, с кем они очень скоро собирались встречаться?
У подножья Монтсегюра расположилась маленькая часть армии крестоносцев. Видимо, святые отцы всё ещё боялись, что сумасшедшие Катары могут вернуться. И сторожили... Печальная колонна тихими призраками проходила рядом со спящей охраной – никто даже не шевельнулся...
– Они использовали «непрогляд», верно ведь? – удивлённо спросила я. – А разве это умели делать все Катары?..
– Нет, Изидора. Ты забыла, что с ними были Совершенные, – ответил Север и спокойно продолжил дальше.
Дойдя до вершины, люди остановились. В свете луны руины Монтсегюра выглядели зловеще и непривычно. Будто каждый камень, пропитанный кровью и болью погибших Катар, призывал к мести вновь пришедших... И хотя вокруг стояла мёртвая тишина, людям казалось, что они всё ещё слышат предсмертные крики своих родных и друзей, сгоравших в пламени ужасающего «очистительного» папского костра. Монтсегюр возвышался над ними грозный и... никому ненужный, будто раненый зверь, брошенный умирать в одиночку...
Стены замка всё ещё помнили Светодара и Магдалину, детский смех Белояра и златовласой Весты... Замок помнил чудесные годы Катар, заполненные радостью и любовью. Помнил добрых и светлых людей, приходивших сюда под его защиту. Теперь этого больше не было. Стены стояли голыми и чужими, будто улетела вместе с душами сожжённых Катар и большая, добрая душа Монтсегюра...

Катары смотрели на знакомые звёзды – отсюда они казались такими большими и близкими!.. И знали – очень скоро эти звёзды станут их новым Домом. А звёзды глядели сверху на своих потерянных детей и ласково улыбались, готовясь принять их одинокие души.
Наутро все Катары собрались в огромной, низкой пещере, которая находилась прямо над их любимой – «кафедральной»... Там когда-то давно учила ЗНАНИЮ Золотая Мария... Там собирались новые Совершенные... Там рождался, рос и крепчал Светлый и Добрый Мир Катар.
И теперь, когда они вернулись сюда лишь как «осколки» этого чудесного мира, им хотелось быть ближе к прошлому, которое вернуть было уже невозможно... Каждому из присутствовавших Совершенные тихо дарили Очищение (consolementum), ласково возлагая свои волшебные руки на их уставшие, поникшие головы. Пока все «уходящие» не были, наконец-то, готовы.
В полном молчании люди поочерёдно ложились прямо на каменный пол, скрещивая на груди худые руки, и совершенно спокойно закрывали глаза, будто всего лишь собирались ко сну... Матери прижимали к себе детей, не желая с ними расставаться. Ещё через мгновение вся огромная зала превратилась в тихую усыпальницу уснувших навеки пяти сотен хороших людей... Катар. Верных и Светлых последователей Радомира и Магдалины.
Их души дружно улетели туда, где ждали их гордые, смелые «братья». Где мир был ласковым и добрым. Где не надо было больше бояться, что по чьей-то злой, кровожадной воле тебе перережут горло или попросту швырнут в «очистительный» папский костёр.
Сердце сжала острая боль... Слёзы горячими ручьями текли по щекам, но я их даже не замечала. Светлые, красивые и чистые люди ушли из жизни... по собственному желанию. Ушли, чтобы не сдаваться убийцам. Чтобы уйти так, как они сами этого хотели. Чтобы не влачить убогую, скитальческую жизнь в своей же гордой и родной земле – Окситании.
– Зачем они это сделали, Север? Почему не боролись?..
– Боролись – с чем, Изидора? Их бой был полностью проигран. Они просто выбрали, КАК они хотели уйти.
– Но ведь они ушли самоубийством!.. А разве это не карается кармой? Разве это не заставило их и там, в том другом мире, так же страдать?
– Нет, Изидора... Они ведь просто «ушли», выводя из физического тела свои души. А это ведь самый натуральный процесс. Они не применяли насилия. Они просто «ушли».
С глубокой грустью я смотрела на эту страшную усыпальницу, в холодной, совершенной тишине которой время от времени звенели падающие капли. Это природа начинала потихоньку создавать свой вечный саван – дань умершим... Так, через годы, капля за каплей, каждое тело постепенно превратится в каменную гробницу, не позволяя никому глумиться над усопшими...
– Нашла ли когда-либо эту усыпальницу церковь? – тихо спросила я.
– Да, Изидора. Слуги Дьявола, с помощью собак, нашли эту пещеру. Но даже они не посмели трогать то, что так гостеприимно приняла в свои объятия природа. Они не посмели зажигать там свой «очистительный», «священный» огонь, так как, видимо, чувствовали, что эту работу уже давно сделал за них кто-то другой... С той поры зовётся это место – Пещера Мёртвых. Туда и намного позже, в разные годы приходили умирать Катары и Рыцари Храма, там прятались гонимые церковью их последователи. Даже сейчас ты ещё можешь увидеть старые надписи, оставленные там руками приютившихся когда-то людей... Самые разные имена дружно переплетаются там с загадочными знаками Совершенных... Там славный Домом Фуа, гонимые гордые Тренкавели... Там грусть и безнадёжность, соприкасаются с отчаянной надеждой...

И ещё... Природа веками создаёт там свою каменную «память» печальным событиям и людям, глубоко затронувшим её большое любящее сердце... У самого входа в Пещеру Мёртвых стоит статуя мудрого филина, столетиями охраняющего покой усопших...

– Скажи, Север, Катары ведь верили в Христа, не так ли? – грустно спросила я.
Север искренне удивился.
– Нет, Изидора, это неправда. Катары не «верили» в Христа, они обращались к нему, говорили с ним. Он был их Учителем. Но не Богом. Слепо верить можно только лишь в Бога. Хотя я так до сих пор и не понял, как может быть нужна человеку слепая вера? Это церковь в очередной раз переврала смысл чужого учения... Катары верили в ЗНАНИЕ. В честность и помощь другим, менее удачливым людям. Они верили в Добро и Любовь. Но никогда не верили в одного человека. Они любили и уважали Радомира. И обожали учившую их Золотую Марию. Но никогда не делали из них Бога или Богиню. Они были для них символами Ума и Чести, Знания и Любви. Но они всё же были ЛЮДЬМИ, правда, полностью дарившими себя другим.
Смотри, Изидора, как глупо церковники перевирали даже собственные свои теории... Они утверждали, что Катары не верили в Христа-человека. Что Катары, якобы, верили в его космическую Божественную сущность, которая не была материальной. И в то же время, говорит церковь, Катары признавали Марию Магдалину супругою Христа, и принимали её детей. Тогда, каким же образом у нематериального существа могли рождаться дети?.. Не принимая во внимание, конечно же, чушь про «непорочное» зачатие Марии?.. Нет, Изидора, ничего правдивого не осталось об учении Катар, к сожалению... Всё, что люди знают, полностью извращено «святейшей» церковью, чтобы показать это учение глупым и ничего не стоящим. А ведь Катары учили тому, чему учили наши предки. Чему учим мы. Но для церковников именно это и являлось самым опасным. Они не могли допустить, чтобы люди узнали правду. Церковь обязана была уничтожить даже малейшие воспоминания о Катарах, иначе, как могла бы она объяснить то, что с ними творила?.. После зверского и поголовного уничтожения целого народа, КАК бы она объяснила своим верующим, зачем и кому нужно было такое страшное преступление? Вот поэтому и не осталось ничего от учения Катар... А спустя столетия, думаю, будет и того хуже.
– А как насчёт Иоанна? Я где-то прочла, что якобы Катары «верили» в Иоанна? И даже, как святыню, хранили его рукописи... Является ли что-то из этого правдой?
– Только лишь то, что они, и правда, глубоко чтили Иоанна, несмотря на то, что никогда не встречали его. – Север улыбнулся. – Ну и ещё то, что, после смерти Радомира и Магдалины, у Катар действительно остались настоящие «Откровения» Христа и дневники Иоанна, которые во что бы то ни стало пыталась найти и уничтожить Римская церковь. Слуги Папы вовсю старались доискаться, где же проклятые Катары прятали своё опаснейшее сокровище?!. Ибо, появись всё это открыто – и история католической церкви потерпела бы полное поражение. Но, как бы ни старались церковные ищейки, счастье так и не улыбнулось им... Ничего так и не удалось найти, кроме как нескольких рукописей очевидцев.
Вот почему единственной возможностью для церкви как-то спасти свою репутацию в случае с Катарами и было лишь извратить их веру и учение так сильно, чтобы уже никто на свете не мог отличить правду от лжи… Как они легко это сделали с жизнью Радомира и Магдалины.
Ещё церковь утверждала, что Катары поклонялись Иоанну даже более, чем самому Иисусу Радомиру. Только вот под Иоанном они подразумевали «своего» Иоанна, с его фальшивыми христианскими евангелиями и такими же фальшивыми рукописями... Настоящего же Иоанна Катары, и правда, чтили, но он, как ты знаешь, не имел ничего общего с церковным Иоанном-«крестителем».
– Ты знаешь, Север, у меня складывается впечатление, что церковь переврала и уничтожила ВСЮ мировую историю. Зачем это было нужно?
– Чтобы не разрешить человеку мыслить, Изидора. Чтобы сделать из людей послушных и ничтожных рабов, которых по своему усмотрению «прощали» или наказывали «святейшие». Ибо, если человек узнал бы правду о своём прошлом, он был бы человеком ГОРДЫМ за себя и своих Предков и никогда не надел бы рабский ошейник. Без ПРАВДЫ же из свободных и сильных люди становились «рабами божьими», и уже не пытались вспомнить, кто они есть на самом деле. Таково настоящее, Изидора... И, честно говоря, оно не оставляет слишком светлых надежд на изменение.
Север был очень тихим и печальным. Видимо, наблюдая людскую слабость и жестокость столько столетий, и видя, как гибнут сильнейшие, его сердце было отравлено горечью и неверием в скорую победу Знания и Света... А мне так хотелось крикнуть ему, что я всё же верю, что люди скоро проснутся!.. Несмотря на злобу и боль, несмотря на предательства и слабость, я верю, что Земля, наконец, не выдержит того, что творят с её детьми. И очнётся... Но я понимала, что не смогу убедить его, так как сама должна буду скоро погибнуть, борясь за это же самое пробуждение.
Но я не жалела... Моя жизнь была всего лишь песчинкой в бескрайнем море страданий. И я должна была лишь бороться до конца, каким бы страшным он ни был. Так как даже капли воды, падая постоянно, в силах продолбить когда-нибудь самый крепкий камень. Так и ЗЛО: если бы люди дробили его даже по крупинке, оно когда-нибудь рухнуло бы, пусть даже не при этой их жизни. Но они вернулись бы снова на свою Землю и увидели бы – это ведь ОНИ помогли ей выстоять!.. Это ОНИ помогли ей стать Светлой и Верной. Знаю, Север сказал бы, что человек ещё не умеет жить для будущего... И знаю – пока это было правдой. Но именно это по моему пониманию и останавливало многих от собственных решений. Так как люди слишком привыкли думать и действовать, «как все», не выделяясь и не встревая, только бы жить спокойно.
– Прости, что заставил тебя пережить столько боли, мой друг. – Прервал мои мысли голос Севера. – Но думаю, это поможет тебе легче встретить свою судьбу. Поможет выстоять...
Мне не хотелось об этом думать... Ещё хотя бы чуточку!.. Ведь на мою печальную судьбу у меня оставалось ещё достаточно предостаточно времени. Поэтому, чтобы поменять наболевшую тему, я опять начала задавать вопросы.
– Скажи мне, Север, почему у Магдалины и Радомира, да и у многих Волхвов я видела знак королевской «лилии»? Означает ли это, что все они были Франками? Можешь ли объяснить мне?
– Начнём с того, Изидора, что это неправильное понимание уже самого знака, – улыбнувшись, ответил Север. – Это была не лилия, когда его принесли во Франкию Меравингли.

Трёхлистник – боевой знак Славяно-Ариев

– ?!.
– Разве ты не знала, что это они принесли знак «Трёхлистника» в тогдашнюю Европу?.. – искренне удивился Север.
– Нет, я никогда об этом не слышала. И ты снова меня удивил!
– Трёхлистник когда-то, давным-давно, был боевым знаком Славяно-Ариев, Изидора. Это была магическая трава, которая чудесно помогала в бою – она давала воинам невероятную силу, она лечила раны и облегчала путь уходящим в другую жизнь. Эта чудесная трава росла далеко на Севере, и добывать её могли только волхвы и ведуны. Она всегда давалась воинам, уходившим защищать свою Родину. Идя на бой, каждый воин произносил привычное заклинание: «За Честь! За Совесть! За Веру!» Делая также при этом магическое движение – касался двумя пальцами левого и правого плеча и последним – середины лба. Вот что поистине означал Трёхлистник.
И таким принесли его с собою Меравингли. Ну, а потом, после гибели династии Меравинглей, новые короли присвоили его, как и всё остальное, объявив символом королевского дома Франции. А ритуал движения (или кресчения) «позаимствовала» себе та же христианская церковь, добавив к нему четвёртую, нижнюю часть... часть дьявола. К сожалению, история повторяется, Изидора...
Да, история и правда повторялась... И становилось от этого горько и грустно. Было ли хоть что-нибудь настоящим из всего того, что мы знали?.. Вдруг я почувствовала, будто на меня требовательно смотрят сотни незнакомых мне людей. Я поняла – это были те, кто ЗНАЛИ... Те, которые погибали, защищая правду... Они будто завещали мне донести ИСТИНУ до незнающих. Но я не могла. Я уходила... Так же, как ушли когда-то они сами.
Вдруг дверь с шумом распахнулась – в комнату ураганом ворвалась улыбающаяся, радостная Анна. Моё сердце высоко подскочило, а затем ухнуло в пропасть... Я не могла поверить, что вижу свою милую девочку!.. А она как ни в чём не бывало широко улыбалась, будто всё у неё было великолепно, и будто не висела над нашими жизнями страшная беда. – Мамочка, милая, а я чуть ли тебя нашла! О, Север!.. Ты пришёл нам помочь?.. Скажи, ты ведь поможешь нам, правда? – Заглядывая ему в глаза, уверенно спросила Анна.
Север лишь ласково и очень грустно ей улыбался...
* * *
Пояснение
После кропотливых и тщательных тринадцатилетних (1964-1976) раскопок Монтсегюра и его окрестностей, Французская Группа Археологических Исследований Монтсегюра и окрестностей (GRAME), обьявила в 1981 году своё окончательное заключение: Никакого следа руин от Первого Монтсегюра, заброшенного хозяевами в XII веке, не найдено. Так же, как не найдено и руин Второй крепости Монтсегюр, построенной её тогдашним хозяином, Раймондом де Перейль, в 1210 году.
(See: Groupe de Recherches Archeologiques de Montsegur et Environs (GRAME), Montsegur: 13 ans de rechreche archeologique, Lavelanet: 1981. pg. 76.: "Il ne reste aucune trace dan les ruines actuelles ni du premier chateau que etait a l'abandon au debut du XII siecle (Montsegur I), ni de celui que construisit Raimon de Pereilles vers 1210 (Montsegur II)...")
Соответственно показаниям, данным Священной Инквизиции на 30 марта 1244 года совладельцем Монтсегюра, арестованным сеньором Раймондом де Перейль, фортифицированный замок Монтсегюр был «восстановлен» в 1204 году по требованию Совершенных – Раймонда де Миропуа и Раймонда Бласко.
(According to a deposition given to the Inquisition on March 30, 1244 by the captured co-seigneur of Montsegur, Raymond de Pereille (b.1190-1244?), the fortress was "restored" in 1204 at the request of Cather perfecti Raymond de Mirepoix and Raymond Blasco.)
[Source: Doat V 22 fo 207]
Однако, кое-что всё же осталось, чтобы напоминать нам о трагедии, развернувшейся на этом малом, насквозь пропитанном человеческой кровью клочке горы... Всё ещё крепко цепляясь за основание Монтсегюра, буквально «висят» над обрывами фундаменты исчезнувшей деревни...

Анна восторженно взирала на Севера, будто он в состоянии был подарить нам спасение... Но понемногу её взгляд стал угасать, так как по грустному выражению его лица она поняла: как бы он этого не желал, помощи почему-то не будет.
– Ты ведь хочешь нам помочь, правда, ведь? Ну, скажи, ты ведь желаешь помочь, Север?..
Анна поочерёдно внимательно всматривалась в наши глаза, будто желая удостовериться, что мы её правильно понимаем. В её чистой и честной душе не укладывалось понимание, что кто-то мог, но не хотел спасти нас от ужасающей смерти...
– Прости меня, Анна... Я не могу помочь вам, – печально произнёс Север.
– Но, почему?!! Неужели ты не жалеешь, что мы погибнем?.. Почему, Север?!..
– Потому, что я НЕ ЗНАЮ, как помочь вам... Я не знаю, как погубить Караффу. У меня нет нужного «оружия», чтобы избавиться от него.
Всё ещё не желая верить, Анна очень настойчиво продолжала спрашивать.
– А кто же знает, как побороть его? Кто-то ведь должен это знать! Он ведь не самый сильный! Вон даже дедушка Истень намного сильнее его! Ведь, правда, Север?
Было забавно слышать, как она запросто называла такого человека дедушкой... Анна воспринимала их, как свою верную и добрую семью. Семью, в которой все друг о друге радеют... И где для каждого ценна в ней другая жизнь. Но, к сожалению, именно такой семьёй они и не являлись... У волхвов была другая, своя и обособленная жизнь. И Анна пока ещё этого никак не понимала.
– Это знает Владыко, милая. Только он может помочь вам.
– Но если это так, то как же он не помог до сих пор?! Мама ведь уже была там, правда? Почему же он не помог?
– Прости меня, Анна, я не могу тебе ответить. Я не ведаю...
Тут уже и я не смогла далее смолчать!
– Но ты ведь объяснял мне, Север! Что же с тех пор изменилось?..
– Наверное, я, мой друг. Думаю, это ты что-то во мне изменила. Иди к Владыко, Изидора. Он – ваша единственная надежда. Иди, пока ещё не поздно.
Я ничего ему не ответила. Да и что я могла сказать?.. Что я не верю в помощь Белого Волхва? Не верю, что он сделает для нас исключение? А ведь именно это и было правдой! И именно потому я не хотела идти к нему на поклон. Возможно, поступать подобно было эгоистично, возможно – неразумно, но я ничего не могла с собой поделать. Я не хотела более просить помощи у отца, предавшего когда-то своего любимого сына... Я не понимала его, и была полностью с ним не согласна. Ведь он МОГ спасти Радомира. Но не захотел... Я бы многое на свете отдала за возможность спасти мою милую, храбрую девочку. Но у меня, к сожалению, такой возможности не было... Пусть даже храня самое дорогое (ЗНАНИЕ), Волхвы всё же не имели права очерствить свои сердца до такой степени, чтобы забыть простое человеколюбие! Чтобы уничтожить в себе сострадание. Они превратили себя в холодных, бездушных «библиотекарей», свято хранивших свою библиотеку. Только вот вопрос-то был уже в том, помнили ли они, закрывшись в своём гордом молчании, ДЛЯ КОГО эта библиотека когда-то предназначалась?.. Помнили ли они, что наши Великие Предки оставили своё ЗНАНИЕ, чтобы оно помогло когда-нибудь их внукам спасти нашу прекрасную Землю?.. Кто же давал право Белому Волхву единолично решать, когда именно придёт тот час, что они наконец-то широко откроют двери? Мне почему-то всегда казалось, что те, кого наши предки звали Богами, не позволили бы гибнуть своим самым лучшим сыновьям и дочерям только лишь потому, что не стояло ещё на пороге «правильное» время! Ибо, если чёрные вырежут всех просветлённых, то уже некому более будет понимать даже самую лучшую библиотеку...
Анна внимательно наблюдала за мной, видимо слыша мои печальные думы, а в её добрых лучистых глазах стояло взрослое, суровое понимание.
– Мы не пойдём к нему, мамочка. Мы попробуем сами, – ласково улыбнувшись, произнесла моя смелая девочка. – У нас ведь осталось ещё какое-то время, правда?
Север удивлённо взглянул на Анну, но, увидев её решимость, не произнёс ни слова.
А Анна уже восхищённо оглядывалась вокруг, только сейчас заметив, какое богатство окружало её в этой дивной сокровищнице Караффы.
– Ой, что это?!. Неужели это библиотека Папы?.. И ты могла здесь часто бывать, мамочка?
– Нет, родная моя. Всего лишь несколько раз. Я хотела узнать о чудесных людях, и Папа почему-то разрешил мне это.
– Ты имеешь в виду Катар? – спокойно спросила Анна. – Они ведь знали очень много, не правда ли? И всё же не сумели выжить. Земля всегда была очень жестокой... Почему так, мама?
– Это не Земля жестока, солнышко моё. Это – люди. И откуда тебе известно про Катар? Я ведь никогда не учила тебя о них, не правда ли?
На бледных щеках Анны тут же вспыхнуло «розовое» смущение...
– Ой, ты прости меня, пожалуйста! Я просто «слышала», о чём вы вели беседу, и мне стало очень интересно! Поэтому я слушала. Ты извини, ведь в ней не было ничего личного, вот я и решила, что вы не обидитесь...
– Ну, конечно же! Только зачем тебе нужна такая боль? Нам ведь хватает и того, что преподносит Папа, не так ли?
– Я хочу быть сильной, мама! Хочу не бояться его, как не боялись своих убийц Катары. Хочу, чтобы тебе не было за меня стыдно! – гордо вскинув голову, произнесла Анна.
С каждым днём я всё больше и больше удивлялась силе духа моей юной дочери!.. Откуда у неё находилось столько мужества, чтобы противостоять самому Караффе?.. Что двигало её гордым, горячим сердцем?
– Хотите ли увидеть ещё что-либо? – мягко спросил Север. – Не будет ли лучше вас оставить вдвоём на время?
– О, пожалуйста, Север, расскажи нам ещё про Магдалину!.. И расскажи, как погиб Радомир? – Восторженно попросила Анна. И тут же спохватившись, повернулась ко мне: – Ты ведь не возражаешь, мама?..
Конечно же, я не возражала!.. Наоборот, я была готова на всё, только бы отвлечь её от мыслей о нашем ближайшем будущем.
– Пожалуйста, расскажи нам, Север! Это поможет нам справиться и придаст нам сил. Расскажи, что знаешь, мой друг...
Север кивнул, и мы снова оказались в чьей-то чужой, незнакомой жизни... В чём-то давным-давно прожитом и покинутом прошлом.
Перед нами благоухал южными запахами тихий весенний вечер. Где-то вдалеке всё ещё полыхали последние блики угасающего заката, хотя уставшее за день солнце давно уже село, чтобы успеть отдохнуть до завтра, когда оно снова вернётся на своё каждодневное круговое путешествие. В быстро темнеющем, бархатном небе всё ярче разгорались непривычно огромные звёзды. Окружающий мир степенно готовил себя ко сну... Лишь иногда где-то вдруг слышался обиженный крик одинокой птицы, никак не находящей покоя. Или время от времени сонным лаем тревожил тишину переклик местных собак, этим показывавших своё неусыпное бдение. Но в остальном ночь казалась застывшей, ласковой и спокойной...