Палмерстон, Генри Джон Темпл

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Генри Джон Темпл
Henry John Temple<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;">Генри Джон Темпл</td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).</td></tr>

35-й и 37-й Премьер-министр Великобритании
12 июня 1859 – 18 октября 1865
Монарх: Виктория
Предшественник: Эдуард Джефри Смит Дерби
Преемник: Джон Рассел
6 февраля 1855 – 19 февраля 1858
Монарх: Виктория
Предшественник: Джордж Гамильтон-Гордон
Преемник: Эдуард Джефри Смит Дерби
Лидер оппозиции
19 февраля 1858 – 11 июня 1859
Монарх: Виктория
Предшественник: Эдуард Джефри Смит Дерби
Преемник: Эдуард Джефри Смит Дерби
Министр иностранных дел Великобритании
22 ноября 1830 – 15 ноября 1834
Глава правительства: Чарлз Грей
Уильям Лэм
Предшественник: Джордж Гамильтон-Гордон
Преемник: Гренвилл Левесон-Гауэр
18 апреля 1835 – 2 сентября 1841
Глава правительства: Уильям Лэм
Роберт Пиль
Предшественник: Артур Веллингтон
Преемник: Джордж Гамильтон-Гордон
6 июля 1846 – 26 декабря 1851
Глава правительства: Джон Рассел
Предшественник: Джордж Гамильтон-Гордон
Преемник: Гренвилл Левесон-Гауэр
 
Вероисповедание: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Рождение: 20 октября 1784(1784-10-20)
Вестминстер, Лондон
Смерть: Ошибка Lua в Модуль:Infocards на строке 164: attempt to perform arithmetic on local 'unixDateOfDeath' (a nil value).
Брокет-холл, Хартфордшир
Место погребения: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Династия: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Имя при рождении: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Отец: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Мать: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Супруг: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Дети: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Партия: Виги, Либеральная
Образование: Эдинбургский университет
Кембриджский университет
Учёная степень: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
 
Сайт: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
 
Автограф: 128x100px
Монограмма: Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
 
Награды:
60px Рыцарь (Дама) Большого креста ордена Бани
Ошибка Lua в Модуль:CategoryForProfession на строке 52: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Генри Джон Темпл, с 1802 года 3-й виконт Палмерстон (англ. Henry Temple, 3rd Viscount of Palmerston, 20 октября 178418 октября 1865) — английский государственный деятель, долгие годы руководил обороной, затем внешней политикой государства, а в 18551865 (с небольшим перерывом) был премьер-министром (35-й премьер-министр Великобритании с 1855 по 1858 гг. и 37-й с 1859 по 1865 гг.).







Начало карьеры

Происходил из старинной ирландской аристократической семьи. Отец - Генри Темпл, 2-й виконт Палмерстон (1739-1802). Генри Джон посещал школу в Хэрроу вместе с Байроном и Робертом Пилем, потом университеты в Эдинбурге и Кембридже.

Так как в качестве ирландского пэра лорд Палмерстон не имел доступа в палату лордов, он баллотировался в 1804 году в палату общин от Кембриджского университета, но без успеха; в 1807 году стал депутатом от одного из «гнилых» местечек. Тотчас же Портленд назначил его младшим лордом-заседателем Адмиралтейства. Через несколько месяцев Палмерстон произнёс речь в защиту бомбардировки Копенгагена; не находя возможным оправдывать этого акта насилия соображениями нравственного свойства, он тем не менее находил его необходимым и полезным ввиду угрожающих планов Наполеона. Палмерстон не обладал выдающимся ораторским талантом; во время речи он часто останавливался, с трудом подыскивал слова, но всегда хорошо владел предметом речи, умел искусно пускать в ход иронию и сарказм, и в общем производил сильное впечатление.

Секретарь по военным делам

Речь сразу выделила Палмерстона, и в 1809 г. лорд Персиваль, формируя правительство, предложил Палмерстону должность канцлера казначейства. Палмерстон имел редкое благоразумие отказаться, ссылаясь на полное незнакомство с финансами и на то, что он только однажды выступал в Палате общин, и удовольствовался местом секретаря по военным делам без права голоса в кабинете; в этой должности он оставался почти 20 лет (1809—1828), не пользуясь политическим влиянием, но привлекая к себе общие симпатии своим трудолюбием, энергией и добросовестностью. Кроме государственной службы, он занимался в это время писанием стихов, не имеющих серьёзного значения.

После смерти лорда Ливерпула премьер-министр Джордж Каннинг предложил Палмерстону канцлерство казначейства; Палмерстон принял, но назначение разбилось о противодействие короля, и Палмерстон остался при Каннинге, потом при Годериче, секретарём по военным делам, но только с правом голоса в кабинете. В это время Палмерстон, подобно своему другу Роберту Пилю, был ещё верным членом торийской партии. В сущности, Палмерстон всю жизнь оставался тори, в том смысле, в каком ими были Питт и Каннинг; он был государственный человек старого английского аристократического типа, либеральный по настроению, сочувствующий справедливости и прогрессу, но враждебный требованиям демократии. Так, он поддерживал эмансипацию католиков, но решительно противился избирательной реформе. После падения кабинета Годерича (1828) Палмерстон оказался слишком умеренным и либеральным для строго консервативного кабинета Веллингтона, и таким образом впервые очутился в рядах оппозиции.

Международная деятельность

С этих пор он обратил преимущественное внимание на иностранные дела; несколько раз посетил Париж и обнаружил редкое понимание политического момента, предсказав надвигающуюся революцию. В июле 1829 г. Палмерстон произнёс в палате общин произведшую громадное впечатление речь об иностранной политике, требуя от Веллингтона более активного вмешательства в дела Греции. За два года деятельности в оппозиции Палмерстон сблизился с вигами, и когда Веллингтон в 1830 году сделал попытку привлечь его в правительство, то Палмерстон отказался войти в его состав без лорда Грея и лорда Лэнсдауна; таким образом он связал свою судьбу с судьбой партии вигов, в которой и остался до самой смерти. В 1830 году Палмерстон стал министром иностранных дел в кабинете Грея; с тех пор до 1851 года он оставался секретарём (министром) по иностранным делам в кабинетах лорда Грея, лорда Мелбурна и лорда Рассела, с промежутками в 1834 и 1841—1846 годах (кабинеты Р. Пиля).

Европейская политика

Политика Палмерстона сводилась к поддержке за границей либеральных течений. Так, он содействовал образованию бельгийского королевства и поддерживал кандидатуру на бельгийский престол Леопольда Саксен-Кобург-Готского; в Испании он стоял на стороне Изабеллы II, в Португалии — королевы Марии II; лондонский трактат 1834 г, заключённый между Францией, Англией, Португалией и Испанией и умиротворивший (при участии английского флота) Пиренейский полуостров, был главным образом делом его рук.

Файл:3rd Viscount Palmerston young.jpg
Палмерстон в 1830-х годах

Ближневосточная политика

Палмерстон симпатизировал греческому восстанию, но затем одной из главных задач его политики делается поддержка Турции; он верил в её возрождение и придавал серьёзное значение реформам султана Махмуда II. Палмерстон сильно боялся утверждения России на Босфоре, Франции — на Ниле. Османская империя казалась ему могучим оплотом против честолюбивых стремлений этих держав. Ункяр-Искелесийский договор 1833 года о мире и оборонительном союзе между Россией и Турцией вызвал его гнев, и впоследствии он участвовал в конфликте, получившем название Дело «Виксена». Когда восстание Мухаммеда Али Египетского грозило целости Османского государства, Палмерстон побудил державы подписать коллективную ноту, объявляющую неприкосновенность Османской империи залогом мира всей Европы (1839). После победы египтян при Незибе, ещё более ухудшившей положение Османской империи (ослабленной, к тому же, смертью султана Махмуда), Палмерстон настаивал на принудительных мерах против египетского паши. Франция отказалась принять в них участие, чем сильно раздражила Палмерстона; Лондонский трактат о проливах 15 июля 1840 г. был, поэтому, заключён Англией, Россией, Пруссией и Австрией без участия Франции. Вслед за ним быстро одно за другим последовали бомбардирование Бейрута, взятие Акры, изгнание Ибрагима-паши из Сирии, усмирение Мухаммеда Али. 13 июля 1841 г. была подписана новая Лондонская конвенция о проливах, уже с участием Франции. Этот ряд энергических мер создал Пальмерстону славу первого государственного человека эпохи.

Дальневосточная политика

В бытность Палмерстоном министром иностранных дел Англия выиграла у Китая Первую Опиумную войну и получила остров Гонконг.

Период европейских революций

Тем смелее действовал он во второй половине 40-х годов, во время кабинета Рассела. Он покровительствовал революциям в Италии и Венгрии, устраивал торжественные встречи Лайошу Кошуту, чем возбуждал против Англии все правительства Европы; но трудно допустить, чтобы эта политика объяснялась принципиальными мотивами — по крайней мере не о них свидетельствуют позднейшие симпатии Палмерстона государственному перевороту Наполеона III. Скорее она исходила из чисто шовинистских инстинктов, что доказывается в особенности Делом Пасифико, когда, по пустому поводу, Палмерстон принял решительные меры против и без того слабой Греции, и принудил её подчиниться притязаниям английского правительства. Речь Палмерстона в Палате общин, в которой он защищал эти меры, продолжалась 5 часов; он доказывал, что как в древности гордое заявление «Civis Romanus sum» обеспечивало всеобщее почтение к человеку, его делающему, так и ныне каждый английский подданный должен чувствовать за собой властную руку его правительства, оберегающего его от оскорблений. Речь вызвала восторг в палате общин; не только либералы поддержали своего министра, но сам Роберт Пиль заявил, что Англия гордится им. Однако это был последний триумф Палмерстона в качестве руководителя иностранной политики: заявления Палмерстона вызвали решительный протест со стороны Гладстона и многих других.

Затруднения, созданные английскому правительству недовольством иностранных держав, также давали себя чувствовать. К этому присоединилось личное столкновение Палмерстона с королевой Викторией, до сведения которой Палмерстон не доводил некоторых своих мер, и потому, когда в декабре 1851 года Палмерстон, не посоветовавшись с членами кабинета, через английского посланника в Париже поздравил Наполеона III с произведенным им переворотом, то лорд Рассел воспользовался этим как удобным предлогом, чтобы отделаться от слишком беспокойного товарища. Палмерстон отомстил Расселу тем, что предложил вотирование недоверия, вызвавшее падение правительства. Этим закончилась карьера Палмерстона как министра иностранных дел. В 1852 году, когда сформировался кабинет лорда Абердина, Палмерстон предпочел занять в нём пост министра внутренних дел. Несмотря на это, он пользовался громадным авторитетом именно в вопросах иностранной политики, и Крымская война была в значительной степени делом его рук.

Карл Маркс дал следующую характеристику Палмерстона: «Будучи тори по происхождению, — писал Маркс, — он все же сумел ввести в управление иностранными делами весь тот клубок лжи, который составляет квинтэссенцию вигизма. Он прекрасно умеет соединять демократическую фразеологию с олигархическими воззрениями, умеет хорошо скрывать торгашескую мирную политику буржуазии за гордым языком аристократического англичанина старых времен; он умеет казаться нападающим, когда на самом деле потворствует, и обороняющим, когда на самом деле предает; он умеет ловко щадить мнимого врага и приводить в отчаяние сегодняшнего союзника, умеет в решительный момент спора становиться на сторону сильнейшего против слабейшего и обладает искусством, убегая от врага, сыпать громкими, смелыми фразами»[1].

« Борьба с Россией в «Восточном вопросе» была одной из самых важных задач внешней политики Великобритании при Палмерстоне. Для Палмерстона и большинства не только консерваторов, но и вигов (в рядах которых числился и он сам) пустить Россию в Константинополь значило спустя несколько лет увидеть её в Индии. Охрана всеми дипломатическими и военными средствами как Турции, так и Персии от поглощения их Россией признавалась прямым долгом и основной задачей британской политики. Для Англии потерять Индию значило бы уподобиться Голландии или Бельгии. Борясь против царских происков и завоевательных стремлений в Турции, Палмерстон и его единомышленники боролись, по их мнению, за существование Англии как великой державы.
«История дипломатии», под ред. В. П. Потемкина. том. 1. 1941.
»

Крымская война 1853—1856 была апофеозом внешней политики Палмерстона и вместе с тем лично его величайшим достижением как дипломата. Ещё в начале войны в России сочинили высмеивающее Палмерстона стихотворение, начинающееся следующим куплетом[2]:

« Вот в воинственном азарте
Воевода Пальмерстон
Поражает Русь на карте
Указательным перстом.
»

Но это оказалось «Проклятием побежденного». Война была Россией проиграна, хотя общественность Великобритании была также недовольна результатами войны. Война считалась «неудачной», а мир — «не блестящим»[3][[К:Википедия:Статьи без источников (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]][[К:Википедия:Статьи без источников (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]][[К:Википедия:Статьи без источников (страна: Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.)]]Ошибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Палмерстон, Генри Джон ТемплОшибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Палмерстон, Генри Джон ТемплОшибка Lua: callParserFunction: function "#property" was not found.Палмерстон, Генри Джон Темпл[источник не указан 3649 дней].

Премьерство

В 1855 году, после падения кабинета Абердина, сформировать правительство было поручено Палмерстону, и с тех пор, до самой смерти, с небольшим перерывом (1858-59), он оставался премьером. Никогда ещё со времён Питта министр не пользовался в Англии такой популярностью, как Палмерстон в первые годы после составления им кабинета; в палате его преследовали нападки радикалов, сарказмы Дизраэли, но страна, опьяненная победой, была за него. Разбитый враждебной коалицией в 1857 году, он распустил парламент и вернулся в него с значительным большинством, выступив сторонником британской агрессии во Второй Опиумной войне (1856-60).

Несмотря на то, что он был главой либеральной партии, политика его внутри страны отличалась большой умеренностью и осторожностью; он противодействовал всем демократическим требованиям радикалов. В 1858 году, по поводу покушения Феличе Орсини на жизнь Наполеона III, Палмерстон предложил билль о заговорах; билль этот вызвал сильное недовольство, так как в нём увидели, и не без основания, с одной стороны сервилизм по отношению к Наполеону, с другой — стремление подавить свободу личности в Англии. Палмерстон должен был уступить своё место лорду Дерби, но в следующем же году вторично сформировал кабинет. До самой смерти Палмерстон сохранял юношескую бодрость и энергию (в 1863 году 79-летний Палмерстон, известный дамский угодник, был соответчиком по одному бракоразводному делу), вместе с замечательным здоровьем, и умер после очень непродолжительной болезни. Смерть его была встречена как национальное несчастье. Палмерстон стал четвёртым лицом, не принадлежавшим к королевскому дому, удостоенным государственных похорон в Вестминстерском аббатстве (после Исаака Ньютона, Горацио Нельсона и герцога Веллингтона). Брак, заключённый им в 1839 году с вдовствующей графиней Каупер, сестрой премьер-министра лорда Мельбурна, остался бездетным (хотя, по слухам, он был отцом одной из дочерей своей будущей жены, рождённых ей ещё в предыдущем браке). В 1876 году ему была воздвигнута бронзовая статуя в парламентском сквере в Лондоне.

Существует мнение, что недальновидная политика Пальмерстона привела к образованию и усилению Германии, впоследствии ставшей наиболее опасным противником Британской империи[3].

Напишите отзыв о статье "Палмерстон, Генри Джон Темпл"

Примечания

  1. «История дипломатии», под ред. В. П. Потемкина. Т. 1. 1941.
  2. К. М. Станюкович. Севастопольский мальчик. В книге «Избранные произведения», 1954.
  3. 1 2 [http://vivovoco.astronet.ru/VV/JOURNAL/NEWHIST/PALM.HTM В. Н. Виноградов. Лорд Пальмерстон в европейской дипломатии]

Библиография

  • См. Bulwer, «The Life of Henry John Temple, Viscount Palmerston: With Selections from His Diaries and Correspondence» (1871—1874, доведено до 1846; продолжил Ashley, Л., 1876);
  • Juste, «Lord Palmerston» (Л., 1872);
  • Trollope, «Lord Palmerston» (Л., 1882);
  • Sanders, «Life of lord Palmerston» (Л., 1888);
  • Marquis of Lorne, «Lord Palmerston» (Л., 1892);
При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907).

Ошибка Lua в Модуль:External_links на строке 245: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Отрывок, характеризующий Палмерстон, Генри Джон Темпл


Насколько я себя помню, меня всегда привлекала в людях жажда жизни и умение находить радость даже в самых безнадёжных или грустных жизненных ситуациях. Сказать проще – я всегда любила «сильных духом» людей. Настоящим примером «выживания» в то время была для меня наша молодая соседка – Леокадия. Мою впечатлительную детскую душу поражало её мужество и её по-настоящему неистребимое желание жить. Леокадия была моим светлым кумиром и наивысшим примером того, как высоко человек способен вознестись над любым физическим недугом, не давая этому недугу разрушить ни его личность, ни его жизнь…
Некоторые болезни излечимы и нужно только лишь терпение, чтобы дождаться, когда же это наконец-то произойдёт. Её же болезнь была с ней на всю её оставшуюся жизнь и никакой надежды когда-то стать нормальным человеком у этой мужественной молодой женщины, к сожалению, не было.
Судьба-насмешница обошлась с ней очень жестоко. Когда Леокадия была ещё совсем маленькой, но абсолютно нормальной девочкой, ей «посчастливилось» очень неудачно упасть с каменных ступенек и сильно повредить себе позвоночник и грудную кость. Врачи поначалу даже не были уверены, сможет ли она вообще когда-то ходить. Но, спустя какое-то время, этой сильной, жизнерадостной девочке всё-таки удалось, благодаря её решительности и упорству, подняться с больничной койки и медленно, но уверенно начать заново делать свои «первые шаги»...
Вроде бы всё кончилось хорошо. Но, через какое-то время, к всеобщему ужасу, у неё спереди и сзади начал расти огромный, совершенно жуткий горб, который позже буквально изуродовал её тело до полной неузнаваемости… И, что было самое обидное – природа, как бы издеваясь, наградила эту голубоглазую девочку изумительно красивым, светлым и утончённым лицом, тем самым, как бы желая показать, какой дивной красавицей она могла бы быть, если бы ей не была приготовлена такая жестокая судьба...
Я даже не пытаюсь себе представить, через какую душевную боль и одиночество должна была пройти эта удивительная женщина, пытаясь, ещё маленькой девочкой, как-то привыкнуть к своей страшной беде. И как она могла выжить и не сломаться когда, много лет спустя, став уже взрослой девушкой, должна была смотреться на себя в зеркало и понимать, что простое женское счастье ей не дано испытать никогда, каким бы хорошим и добрым человеком она не являлась… Она принимала свою беду с чистой и открытой душой и, видимо, именно это помогло ей сохранить очень сильную веру в себя, не обозлившись на окружающий мир и не плача над своей злой, исковерканной судьбой.
До сих пор я, как сейчас помню, её неизменную тёплую улыбку и радостные светящиеся глаза, встречавшие нас каждый раз, вне зависимости от её настроения или физического состояния (а ведь очень часто я чувствовала, как по-настоящему ей было тяжело)… Я очень любила и уважала эту сильную, светлую женщину за её неиссякаемый оптимизм и её глубокое душевное добро. А уж, казалось, как раз она-то и не имела ни малейших причин верить тому же самому добру, потому, что во многом никогда так и не смогла почувствовать, что это такое по-настоящему жить. Или, возможно, почувствовала намного глубже, чем могли чувствовать это мы?..
Я была тогда ещё слишком маленькой девочкой, чтобы понять всю бездну различия между такой искалеченной жизнью и жизнью нормальных здоровых людей, но я прекрасно помню, что даже много лет спустя, воспоминания о моей чудесной соседке очень часто помогали мне переносить душевные обиды и одиночество и не сломаться когда было по-настоящему очень и очень тяжело.
Я никогда не понимала людей, которые вечно были чем-то недовольны и постоянно жаловались на свою, всегда неизменно «горькую и несправедливую», судьбу... И я никогда не понимала причину, которая давала им право считать, что счастье заранее предназначено им уже с самого их появления на свет и, что они имеют, ну, прямо-таки «законное право» на это ничем не нарушаемое (и совершенно незаслуженное!) счастье...
Я же такой уверенностью об «обязательном» счастье никогда не страдала и, наверное, поэтому не считала свою судьбу «горькой или несправедливой», а наоборот – была в душе счастливым ребёнком, что и помогало мне преодолевать многие из тех препятствий, которые очень «щедро и постоянно» дарила мне моя судьба… Просто иногда случались короткие срывы, когда бывало очень грустно и одиноко, и казалось, что стоит только внутри сдаться, не искать больше причин своей «необычности», не бороться за свою «недоказанную» правду, как всё сразу же станет на свои места… И не будет больше ни обид, ни горечи незаслуженных упрёков, ни, ставшего уже почти постоянным, одиночества.
Но на следующее утро я встречала свою милую, светящуюся, как яркое солнышко, соседку Леокадию, которая радостно спрашивала: – Какой чудесный день, не правда ли?.. – И мне, здоровой и сильной, тут же становилось очень стыдно за свою непростительную слабость и, покраснев, как спелый помидор, я сжимала свои, тогда ещё маленькие, но достаточно «целеустремлённые» кулаки и снова готова была кинуться в бой со всем окружающим миром, чтобы ещё более яростно отстаивать свои «ненормальности» и саму себя…
Помню, как однажды, после очередного «душевного смятения», я сидела одна в саду под своей любимой старой яблоней и мысленно пыталась «разложить по полочкам» свои сомнения и ошибки, и была очень недовольна тем, какой получался результат. Моя соседка, Леокадия, под своим окном сажала цветы (чем, с её недугом было очень трудно заниматься) и могла прекрасно меня видеть. Наверное, ей не очень понравилось моё тогдашнее состояние (которое всегда, несмотря на то, хорошее или плохое, было написано на моём лице), потому что она подошла к забору и спросила – не хочу ли я позавтракать с ней её пирожками?
Я с удовольствием согласилась – её присутствие всегда было очень приятным и успокаивающим, так же, как всегда вкусными были и её пирожки. А ещё мне очень хотелось с кем-то поговорить о том, что меня угнетало уже несколько дней, а делиться этим дома почему-то в тот момент не хотелось. Наверное, просто иногда мнение постороннего человека могло дать больше «пищи для размышлений», чем забота и неусыпное внимание вечно волновавшихся за меня бабушки или мамы. Поэтому я с удовольствием приняла предложение соседки и пошла к ней завтракать, уже издали чувствуя чудодейственный запах моих любимых вишнёвых пирожков.
Я не была очень «открытой», когда дело касалось моих «необычных» способностей, но с Леокадией я время от времени делилась какими-то своими неудачами или огорчениями, так как она была по-настоящему отличным слушателем и никогда не старалась просто «уберечь» меня от каких либо неприятностей, что, к сожалению, очень часто делала мама и, что иногда заставляло меня закрыться от неё намного более, чем мне этого хотелось бы. В тот день я рассказала Леокадии о своём маленьком «провале», который произошёл во время моих очередных «экспериментов» и который меня сильно огорчил.
– Не стоит так переживать, милая, – сказала она. – В жизни не страшно упасть, важно всегда уметь подняться.
Прошло много лет с того чудесного тёплого завтрака, но эти её слова навсегда впечатались в мою память и стали одним из «неписанных» законов моей жизни, в которой «падать», к сожалению, мне пришлось очень много раз, но до сих пор всегда удавалось подняться. Проходили дни, я всё больше и больше привыкала к своему удивительному и такому ни на что не похожему миру и, несмотря на некоторые неудачи, чувствовала себя в нём по-настоящему счастливой.
К тому времени я уже чётко поняла, что не смогу найти никого, с кем могла бы открыто делиться тем, что со мной постоянно происходило, и уже спокойно принимала это, как должное, больше не огорчаясь и не пытаясь кому-то что-то доказать. Это был мой мир и, если он кому-то не нравился, я не собиралась никого насильно туда приглашать. Помню, позже, читая одну из папиных книг, я случайно наткнулась на строки какого-то старого философа, которые были написаны много веков назад и которые меня тогда очень обрадовали и несказанно удивили:
«Будь, как все, иначе жизнь станет невыносимой. Если в знании или умении оторвёшься от нормальных людей слишком далеко, тебя перестанут понимать и сочтут безумцем. В тебя полетят камни, от тебя отвернётся твой друг»…
Значит уже тогда (!) на свете были «необычные» люди, которые по своему горькому опыту знали, как это всё непросто и считали нужным предупредить, а если удастся – и уберечь, таких же «необычных», какими были они сами, людей!!!
Эти простые слова, когда-то давно жившего человека, согрели мою душу и поселили в ней крохотную надежду, что когда-нибудь я возможно и встречу кого-то ещё, кто будет для всех остальных таким же «необычным», как я сама, и с кем я смогу свободно говорить о любых «странностях» и «ненормальностях», не боясь, что меня воспримут «в штыки» или, в лучшем случае, – просто безжалостно высмеют. Но эта надежда была ещё настолько хрупкой и для меня невероятной, что я решила поменьше увлекаться, думая о ней, чтобы, в случае неудачи, не было бы слишком больно «приземляться» с моей красивой мечты в жёсткую реальность…
Даже из своего короткого опыта я уже понимала, что во всех моих «странностях» не было ничего плохого или отрицательного. А если иногда какие-то из моих «экспериментов» и не совсем получались, то отрицательное действие теперь проявлялось уже только на меня, но не на окружающих меня людей. Ну, а если какие-то друзья, из-за боязни быть вовлечёнными в мои «ненормальности», от меня отворачивались – то такие друзья мне были просто не нужны…
И ещё я знала, что моя жизнь кому-то и для чего-то видимо была нужна, потому, что в какую бы опасную «передрягу» я не попадала, мне всегда удавалось из неё выйти без каких-либо негативных последствий и всегда как-будто кто-то неизвестный мне в этом помогал. Как, например, и произошло тем же летом, в момент, когда я чуть было не утонула в нашей любимой реке Нямунас...

Был очень жаркий июльский день, температура держалась не ниже +40 градусов. Накалившийся «до бела» воздух был сухим, как в пустыне и буквально «трещал» в наших лёгких при каждом вздохе. Мы сидели на берегу реки, бессовестно потея и ловили ртами воздух, как выброшенные на сушу перегревшиеся караси… И уже почти что полностью «поджарившись» на солнышке, тоскующими глазами смотрели на воду. Привычной влаги абсолютно не чувствовалось и поэтому всей ребятне дико хотелось как можно быстрее окунуться. Но купаться было немножко боязно, так как это был другой, не привычный нам берег реки, а Нямунас, как известно, издавна была той глубокой и непредсказуемой рекой, с которой шутки шутить не советовалось.
Наш старый любимый пляж был на время закрыт для чистки, поэтому мы все временно собрались на месте более или менее кому-то знакомом, и все пока что дружно «сушились» на берегу, никак не решаясь купаться. У самой реки росло огромное старое дерево. Его длинные шелковистые ветви, при малейшем дуновении ветра, касались воды, тихо лаская её нежными лепестками, а мощные старые корни, упираясь в речные камни, сплетались под ним в сплошной «бородавчатый» ковёр, создавая своеобразную, нависающую над водой, бугристую крышу.
Вот это-то старое мудрое дерево, как ни странно, и являло собой реальную опасность для купающихся… Вокруг него, по какой-то причине, в воде создавалось множество своеобразных «воронок», которые как бы «всасывали» попавшегося человека в глубину и надо было быть очень хорошим пловцом, чтобы суметь удержаться на поверхности, тем более, что место под деревом как раз было очень глубоким.
Но детям говорить об опасности, как известно, почти что всегда бесполезно. Чем больше их убеждают заботливые взрослые, что с ними может произойти какая-то непоправимая беда, тем больше они уверенны, что «может быть с кем-то это и может случиться, но, конечно же, только не с ними, не здесь и не сейчас»… А само ощущение опасности, наоборот – их только ещё больше притягивает, тем самым, провоцируя иногда на глупейшие поступки.
Вот примерно так же думали и мы – четверо «бравых» соседских ребят и я, и, не вытерпев жары, всё же решили искупаться. Река выглядела тихой и спокойной, и никакой опасности вроде бы собой не представляла. Мы договорились наблюдать друг за другом и дружно поплыли. В начале вроде бы всё было, как обычно – течение было не сильнее, чем на нашем старом пляже, а глубина не превышала уже знакомой привычной глубины. Я расхрабрилась и поплыла уже более уверенно. И тут же, за эту же слишком большую уверенность, «боженька стукнул меня по головушке, да не пожалел»… Я плыла недалеко от берега, как вдруг почувствовала, что меня резко потащило вниз… И это было столь внезапно, что я не успела никак среагировать, чтобы удержаться на поверхности. Меня странно крутило и очень быстро тянуло в глубину. Казалось, время остановилось, я чувствовала, что не хватает воздуха.
Тогда я ещё ничего не знала ни о клинической смерти, ни о светящихся туннелях, появлявшихся во время неё. Но то, что случилось далее, было очень похожим на все те истории о клинических смертях, которые намного позже мне удалось прочитать в разных книжках, уже живя в далёкой Америке…
Я чувствовала, что если сейчас же не вдохну воздуха, мои лёгкие просто-напросто разорвутся, и я, наверняка, умру. Стало очень страшно, в глазах темнело. Неожиданно в голове вспыхнула яркая вспышка, и все чувства куда-то исчезли... Появился слепяще-яркий, прозрачный голубой туннель, как будто весь сотканный из мельчайших движущихся серебристых звёздочек. Я тихо парила внутри него, не чувствуя ни удушья, ни боли, только мысленно удивляясь необыкновенному чувству абсолютного счастья, как будто наконец-то обрела место своей долгожданной мечты. Было очень спокойно и хорошо. Все звуки исчезли, не хотелось двигаться. Тело стало очень лёгким, почти что невесомым. Вероятнее всего, в тот момент я просто умирала...
Я видела какие-то очень красивые, светящиеся, прозрачные человеческие фигуры, медленно и плавно приближающиеся по туннелю ко мне. Все они тепло улыбались, как будто звали к ним присоединиться… Я уже было потянулась к ним… как вдруг откуда-то появилась огромная светящаяся ладонь, которая подхватила меня снизу и, как песчинку, начала быстро подымать на поверхность. Мозг взорвался от нахлынувших резких звуков, как будто в голове внезапно лопнула защищающая перегородка... Меня, как мячик, вышвырнуло на поверхность… и оглушило настоящим водопадом цветов, звуков и ощущений, которые почему-то воспринимались мной теперь намного ярче, чем это было привычно.
На берегу была настоящая паника… Соседские мальчишки, что-то крича, выразительно размахивали руками, показывая в мою сторону. Кто-то пытался вытащить меня на сушу. А потом всё поплыло, закружилось в каком-то сумасшедшем водовороте, и моё бедное, перенапряжённое сознание уплыло в полную тишину... Когда я понемножку «очухалась», ребята стояли вокруг меня с расширившимися от ужаса глазами, и все вместе чем-то напоминали одинаковых перепуганных совят… Было видно, что всё это время они находились чуть ли не в настоящем паническом шоке, и видимо мысленно уже успели меня «похоронить». Я постаралась изобразить улыбку и, всё ещё давясь тёплой речной водой, с трудом выдавила, что у меня всё в порядке, хотя ни в каком порядке я в тот момент естественно не была.
Как мне потом сказали, весь этот переполох занял в реальности всего лишь минут пять, хотя для меня, в тот страшный момент, когда я находилась под водой, время почти, что остановилось... Я искренне радовалась, что мамы в тот день с нами не было. Позже мне кое-как удалось упросить «соседскую маму», с которой нас тогда отпустили купаться, чтобы то, что случилось у реки, осталось нашим секретом, так как мне совершенно не хотелось, чтобы моих бабушку или маму хватил сердечный удар, тем более, что всё уже было позади и не имело никакого смысла кого-либо так бессмысленно пугать. Соседка сразу же согласилась. Видимо, для неё это был такой же желанный вариант, так как ей не очень-то хотелось, чтобы кто-то узнал, что общего доверия ей, к сожалению, не удалось оправдать…