Петербургская летопись (Достоевский)

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Петербургская летопись
Издание
Жанр:

фельетон

Автор:

Фёдор Достоевский

Язык оригинала:

русский

Дата написания:

1847 г.

Дата первой публикации:

1847 г.

Издательство:

«Эпоха»

Цикл:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Предыдущее:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Следующее:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

[http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0350.shtml Электронная версия]

15px Текст произведения в Викитеке

«Петербу́ргская ле́топись» — фельетоны Фёдора Достоевского, опубликованные в 1847 году в газете «Санкт-Петербургские ведомости», 27 апреля, № 93; 11 мая, № 104; 1 июня, № 121; 15 июня, № 133. Подпись: Ф. Д.[1].







История возникновения

«Петербургская летопись» — общее название воскресных фельетонов в газете «Санкт-Петербургские ведомости» (1728—1917), которая с 1847 года выходила в преобразованном формате «газеты политической и литературной». Авторами фельетонов в 1847 году, помимо Достоевского, выступали В. А. Соллогуб, А. Н. Плещеев, Э. И. Губер и Ф. Ф. Корф. Все авторы фельетонов выступали под различными инициалами. Псевдоним Ф. Д. раскрывается редакционным объявлением газеты «О продолжении „С.-Петербургских ведомостей“ в 1848 году», где среди прочих авторов упоминаются «несколько нумеров „Петербургской летописи“ Ф. М. Достоевского»[2].

Впервые принадлежность фельетонов Достоевскому была атрибутирована В. С. Нечаевой. В 1922 году она выпустила четыре фельетона данного цикла в издании: Ф. М. Достоевский, «Петербургская летопись. Четыре статьи. 1847 г.» (Из неизданных произведений). Издательство «Эпоха», Пб.—Берлин. Правда, один атрибутированный фельетон (самый первый в № 81, с псевдонимом Н. Н.) мог быть написан Достоевским лишь в соавторстве, скорее всего, с А. Н. Плещеевым, а один (из № 121) был Нечаевой пропущен и позднее, в 1927 году, атрибутирован А. С. Долининым. О существовании этих фельетонов рассказал П. В. Быков, узнавший о них от самого Достоевского. Таким образом, общее количество фельетонов четыре, принадлежность пятого под вопросом[1]. В. С. Нечаева предположила, что инициатором участия Достоевского в «Петербургских ведомостях» был В. А. Соллогуб, близкий к делам редакции «С.-Петербургских ведомостей», сам ценивший творчество Достоевского и стремившийся к сближению с ним.

Начиная с «Петербургской летописи» творчество писателя обращается к публицистике, публицистическое и фельетонное начало не покидало Достоевского до последних дней. Одной из самых актуальных тем очерков молодого автора была тема Петербурга. Она обсуждалась им в фельетонах не менее остро, чем в его прозаических произведениях, и её истолкование происходило на стыке споров славянофилов и западников. Начало 1847 года приходилось на период усиления в Достоевском критического восприятия действительности, элементов социального бунтарства, поэтому все симпатии писателя находились на стороне западников.

Файл:Petersburger chronik.jpg
Обложка и первая страница мюнхенского издания 1923 г. Гравюра Р. Россинга

Если в произведениях зрелого Достоевского тема Петербурга окрашена в трагические тона, то в «Петербургской летописи» в целом царят жизнеутверждающие городские мотивы, искренняя убеждённость молодого публициста в «современный момент и идею настоящего момента», в силу и благо «направления Петрова». «Будущее его <Петербурга> ещё в идее; но идея эта принадлежит Петру I, она воплощается, растёт и укореняется с каждым днём не в одном петербургском болоте, но во всей России, которая вся живёт одним Петербургом»[1]. В то же время на последних страницах очерков возникает образ «больного, странного и угрюмого Петербурга, в котором так скоро гибнет молодость, так скоро вянут надежды, так скоро портится здоровье и так скоро перерабатывается весь человек».

В данных фельетонах Достоевский выступает как характерный представитель «натуральной школы». Публицистические выступления молодого фельетониста сомкнулись с массой подобных «физиологических очерков» и «типов» А. Н. Плещеева, В. А. Соллогуба, И. И. Панаева, И. С. Тургенева, И. А. Гончарова и многих других. Тем самым Достоевский принял участие в трансформации жанра «чистого» фельетона, включая в него элементы «физиологического очерка». Но при этом Достоевского от всех прочих отличал созданный им тип повествователя — фланера-мечтателя. Этот мечтатель — своеобразный двойник самого Достоевского, многие его рассуждения имеют под собой автобиографическую подоплёку. В частности сентенция о кружках вынесена Достоевским из личного знакомства со многими участниками кружков Н. В. Станкевича, М. В. Петрашевского, А. И. Герцена, В. Г. Белинского и других.

Критическое умонастроение молодого автора явствует из упрёков на отсутствие в Петербурге подлинной «общественной жизни», «публичных интересов»: «…то есть публичные интересы у нас есть, не спорим. Мы все пламенно любим отечество, любим наш родной Петербург, любим поиграть, коль случится: одним словом, много публичных интересов». Тем не менее, его скрытый упрёк николаевской эпохе таков: «счастие не в том, чтоб иметь социальную возможность сидеть сложа руки и разве для разнообразия побогатырствовать, коль выпадет случай, а в вечной неутомимой деятельности и в развитии на практике всех наших наклонностей и способностей». Влияние взглядов В. Г. Белинского, лично с которым Достоевский к этому времени уже разошёлся, но во многих оценках по-прежнему сходился, сказалось на суждениях об исторической роли Петербурга, о взглядах французского путешественника и историка маркиза де Кюстина[1].

Многие бытовые зарисовки фельетонов, чередовавшиеся с публицистическими рассуждениями Достоевского, позднее легли в основу нескольких прозаических работ Достоевского: «Слабое сердце», «Ползунков», «Белые ночи», «Ёлка и свадьба», «Маленький герой», «Неточка Незванова». В «Петербургской летописи» впервые появился образ Юлиана Мастаковича, который в произведениях 1860—1870-х годов преломился в персонажах «Вечного мужа» (Трусоцкий), «Преступления и наказания», (Свидригайлов), «Униженных и оскорблённых» (Валковский). Это дало основание комментаторам Достоевского назвать «Петербургскую летопись» своеобразной творческой лабораторией Ф. М. Достоевского[1].

Напишите отзыв о статье "Петербургская летопись (Достоевский)"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 Достоевский Ф. М. Петербургская летопись. — Полное собрание сочинений в 30 томах. — Л.: Наука, 1978. — Т. 18. — С. 11-34. — 371 с. — 50 000 экз.
  2. Кийко Е. И. [http://www.rvb.ru/dostoevski/02comm/17.htm Русская виртуальная библиотека]. Приложение. Петербургская летопись. (Коллективное). — Литературоведческий комментарий. Проверено 2 мая 2012. [http://www.webcitation.org/6BC9XjujP Архивировано из первоисточника 6 октября 2012].

Библиография

Ссылки

  • [http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0350.shtml «Петербургская летопись»]

Отрывок, характеризующий Петербургская летопись (Достоевский)

– Да нечего там рассказывать, и гордиться особо нечем... – покачал головой незнакомец. – И на что вам это?
Мне почему-то стало его очень жаль... Ещё ничего о нём не зная, я уже была почти что уверенна, что этот человек никак не мог сделать что-то по-настоящему плохое. Ну, просто не мог!.. Стела, улыбаясь, следила за моими мыслями, которые ей видимо очень нравились...
– Ну, хорошо, согласна – ты права!.. – видя её довольную мордашку, наконец-то честно признала я.
– Но ты ведь ещё ничего о нём не знаешь, а ведь с ним всё не так просто, – лукаво улыбаясь, довольно произнесла Стелла. – Ну, пожалуйста, расскажи ей, Печальный...
Человек грустно нам улыбнулся, и тихо произнёс:
– Я здесь потому, что убивал... Многих убивал. Но не по желанию, а по нужде это было...
Я тут же жутко расстроилась – убивал!.. А я, глупая, поверила!.. Но почему-то у меня упорно не появлялось ни малейшего чувства отторжения или неприязни. Человек явно мне нравился, и, как бы я не старалась, я ничего с этим поделать не могла...
– А разве это одинаковая вина – убивать по желанию или по необходимости? – спросила я. – Иногда люди не имеют выбора, не так ли? Например: когда им приходится защищаться или защищать других. Я всегда восхищалась героями – воинами, рыцарями. Последних я вообще всегда обожала... Разве можно сравнивать с ними простых убийц?
Он долго и грустно на меня смотрел, а потом также тихо ответил:
– Не знаю, милая... То, что я нахожусь здесь, говорит, что вина одинаковая... Но по тому, как я эту вину чувствую в моём сердце, то – нет... Я никогда не желал убивать, я просто защищал свою землю, я был там героем... А здесь оказалось, что я просто убивал... Разве это правильно? Думаю – нет...
– Значит, вы были воином? – с надеждой спросила я. – Но тогда, это ведь большая разница – вы защищали свой дом, свою семью, своих детей! Да и не похожи вы на убийцу!..
– Ну, мы все не похожи на тех, какими нас видят другие... Потому, что они видят лишь то, что хотят видеть... или лишь то, что мы хотим им показать... А насчёт войны – я тоже сперва так же, как ты думал, гордился даже... А здесь оказалось, что гордиться-то нечем было. Убийство – оно убийство и есть, и совсем не важно, как оно совершилось.
– Но это не правильно!.. – возмутилась я. – Что же тогда получается – маньяк-убийца получается таким же, как герой?!.. Этого просто не может быть, такого быть не должно!
Во мне всё бушевало от возмущения! А человек грустно смотрел на меня своими печальными, серыми глазами, в которых читалось понимание...
– Герой и убийца точно так же отнимают жизнь. Только, наверное, существуют «смягчающие вину обстоятельства», так как защищающий кого-то человек, даже если и отнимает жизнь, то по светлой и праведной причине. Но, так или иначе, им обоим приходится за это платить... И платить очень горько, ты уж поверь мне...
– А можно вас спросить – как давно вы жили? – немного смутившись, спросила я.
– О, достаточно давно... Это уже второй раз я здесь... Почему-то две мои жизни были похожими – в обоих я за кого-то воевал... Ну, а потом платил... И всегда так же горько... – незнакомец надолго умолк, как будто не желая больше об этом говорить, но потом всё же тихо продолжил. – Есть люди, которые любят воевать. Я же всегда это ненавидел. Но почему-то жизнь второй уже раз возвращает меня на тот же самый круг, как будто меня замкнули на этом, не позволяя освободиться... Когда я жил, все народы у нас воевали между собой... Одни захватывали чужие земли – другие те же земли защищали. Сыновья свергали отцов, братья убивали братьев... Всякое было. Кто-то свершал немыслимые подвиги, кто-то кого-то предавал, а кто-то оказывался просто трусом. Но никто из них даже не подозревал, какой горькой окажется плата за всё содеянное ими в той жизни...
– А у вас там была семья? – чтобы изменить тему, спросила я. – Были дети?
– Конечно! Но это уже было так давно!.. Они когда-то стали прадедами, потом умерли... А некоторые уже опять живут. Давно это было...
– И вы всё ещё здесь?!.. – в ужасе оглядываясь вокруг, прошептала я.
Я даже представить себе не могла, что вот так он существует здесь уже много, много лет, страдая и «выплачивая» свою вину, без какой-либо надежды уйти с этого ужасающего «этажа» ещё до того, как придёт его час возвращения на физическую Землю!.. И там он опять должен будет начать всё сначала, чтобы после, когда закончится его очередная «физическая» жизнь, вернуться (возможно сюда же!) с целым новым «багажом», плохим или хорошим, в зависимости от того, как он проживёт свою «очередную» земную жизнь... И освободиться из этого замкнутого круга (будь он хорошим или плохим) никакой надежды у него быть не могло, так как, начав свою земную жизнь, каждый человек «обрекает» себя на это нескончаемое, вечное круговое «путешествие»... И, в зависимости от его действий, возвращение на «этажи» может быть очень приятным, или же – очень страшным...
– А если вы не будете убивать в своей новой жизни, вы ведь не вернётесь больше на этот «этаж», правда же?– с надеждой спросила я.
– Так я ведь не помню ничего, милая, когда возвращаюсь туда... Это после смерти мы помним свои жизни и свои ошибки. А, как только возвращаемся жить обратно – то память сразу же закрывается. Потому, видно, и повторяются все старые «деяния», что мы не помним своих старых ошибок... Но, говоря по-честному, даже если бы я знал, что буду снова за это «наказан», я всё равно никогда бы не оставался в стороне, если б страдала моя семья... или моя страна. Странно всё это... Если вдуматься, то тот, кто «распределяет» нашу вину и плату, как будто желает, чтобы на земле росли одни трусы и предатели... Иначе, не наказывал бы одинаково мерзавцев и героев. Или всё-таки есть какая-то разница в наказании?.. По справедливости – должна была бы быть. Ведь есть герои, совершившие нечеловеческие подвиги... О них потом столетиями слагают песни, о них живут легенды... Уж их-то точно нельзя «поселять» среди простых убийц!.. Жаль, не у кого спросить...
– Я тоже думаю, не может такого быть! Ведь есть люди, которые совершали чудеса человеческой смелости, и они, даже после смерти, как солнца, столетиями освещают путь всем оставшимся в живых. Я очень люблю про них читать, и стараюсь найти как можно больше книг, в которых рассказывается о человеческих подвигах. Они помогают мне жить, помогают справляться с одиночеством, когда уже становится слишком тяжело... Единственное, что я не могу понять, это: почему на Земле герои всегда должны погибнуть, чтобы люди могли увидеть их правоту?.. И когда того же самого героя уже нельзя воскресить, тут уж все, наконец, возмущаются, поднимается долго спавшая человеческая гордость, и, горящая праведным гневом толпа, сносит «врагов», как пылинки, попавшиеся на их «верном» пути... – во мне бушевало искреннее возмущение, и я говорила наверняка слишком быстро и слишком много, но у меня редко появлялась возможность выговориться о том, что «болит»... и я продолжала.
– Ведь даже своего бедного Бога люди сперва убили, а только потом уже стали ему молиться. Неужели нельзя настоящую правду увидеть ещё до того, когда уже бывает поздно?.. Неужели не лучше сберечь тех же самых героев, равняться на них и учиться у них?.. Неужели людям всегда нужен шоковый пример чужого мужества, чтобы они могли поверить в своё?.. Почему надо обязательно убить, чтобы потом можно было поставить памятник и славить? Честное слово, я бы предпочитала ставить памятники живым, если они этого стоят...
А что вы имеете в виду, говоря, что кто-то «распределяет вину»? Это – Бог что ли?.. Но ведь, не Бог наказывает... Мы сами наказываем себя. И сами за всё отвечаем.
– Ты не веришь в Бога, милая?.. – удивился, внимательно слушавший мою «эмоционально-возмущённую» речь, печальный человек.