Слабое сердце

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Слабое сердце
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).
Жанр:

повесть

Автор:

Фёдор Достоевский

Язык оригинала:

русский

Дата написания:

1848 г.

Дата первой публикации:

1848 г.

Издательство:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Цикл:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Предыдущее:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

Следующее:

Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field 'wikibase' (a nil value).

[http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0190.shtml Электронная версия]

15px Текст произведения в Викитеке

«Сла́бое се́рдце» — повесть Фёдора Достоевского, опубликованная в 1848 году во втором номере журнала «Отечественные записки» А. А. Краевского.[1]. Отдельным изданием выпущена в 1865 г.







Я. П. Бутков и Достоевский

Файл:Trutovsky 004.jpg
Ф. М. Достоевский в 1847 году. Рисунок К. А. Трутовского.

Сюжет повести был навеян эпизодами из биографии писателя Я. П. Буткова, об этом говорит переписка современников Достоевского и воспоминания А. П. Милюкова, находившегося в это время в дружеских отношениях с Фёдором Михайловичем. Яков Бутков стал прототипом главного героя повести Васи Шумкова. Достоевский и Бутков были сверстниками, и Фёдор Михайлович с симпатией и заботой относился к Якову Петровичу, талантливому самородку, выходцу из мещан, не получившему никакого образования и добившемуся всего самообучением. О дружеских отношениях Буткова и Достоевского сообщает в своих мемуарах С. Д. Яновский. 1846—1847 годы были временем, когда Бутков, Достоевский и Милюков сотрудничали у Краевского в «Отечественных записках»[2].

По словам Милюкова, Бутков
был мещанин из какого-то уездного города <…> не получил почти никакого образования и принадлежал к числу тех русских самородков, которые почти без всякого учения воспитывались и развивались на одном только чтении <…> объявлен был рекрутский набор, и ему, по званию и семейному положению, необходимо было идти в солдаты. К счастию, его спас от этого А. А. Краевский: он купил ему рекрутскую квитанцию, с тем, чтобы Бутков выплачивал за неё вычетом части гонорара за статьи, помещаемые в «Отечественных записках». При трудолюбии и особенно при той умеренной жизни, какую вёл литературный пролетарий, это было не очень трудно, но он писал немного и, сколько я знаю, далеко не выплатил своего долга.

А. П. Милюков, «Литературные встречи и знакомства», СПб., 1890 г., стр. 107—108.

Свидетельство В. Г. Белинского уточняет, что Краевский выкупил Буткова от службы в солдатах не на свои деньги. В письме В. П. Боткину он писал так: «Краевский оказал ему важную услугу: на деньги Общества посетителей бедных он выкупил его от мещанского общества и тем избавил от рекрутства. Таким образом, помогши ему чужими деньгами, он решился заставить его расплатиться с собою с лихвою, завалил его работою, — и бедняк уже не раз приходил к Некрасову жаловаться на жёлтого паука, высасывающего из него кровь». Таким образом, пользуясь «зависимым» положением Я. П. Буткова, редактор «Отечественных записок» стал его настоящим журнальным эксплуататором, взвалив на него большое количество срочной обязательной работы, которую он при этом довольно скромно оплачивал[2].

Файл:KrajevskyAndrey.jpg
Гравированный портрет В.Ф.Тимма издателя «Отечественных записок» А.А.Краевского.

Об эксплуатации либеральным редактором своих сотрудников говорил не только Белинский, но и С. Д. Яновский, И. И. Панаев, Ф. М. Достоевский. Последний так писал об этом журналисту-предпринимателю: «Знаю, Андрей Александрович, что я <…> посылая вам записки с просьбой о деньгах, сам называл каждое исполнение моей просьбы одолжением. Но я был в припадках излишнего самоумаления и смирения от ложной деликатности. Я, н<а>прим<ер>, понимал Буткова, который готов, получа 10 р. серебр., считать себя счастливейшим человеком в мире. Это минутное, болезненное состояние, и я из него выжил»[2].

Эксплуататорские замашки Краевского, в конце концов, послужили причиной ухода из «Отечественных записок» Белинского и ряда других ведущих сотрудников популярного журнала в захиревший журнал П. А. Плетнёва «Современник», проданный в конце 1846 года Н. А. Некрасову и И. И. Панаеву. Разойдясь с кружком В. Г. Белинского и Н. А. Некрасова, Достоевский отрезал себе путь в их издание, вследствие этого он был вынужден искать сближения с Краевским, однако он вовсе не идеализировал этого человека. Будучи постоянно финансово зависимым от редактора «Отечественных записок», Достоевский так же тяготился этой кабалой, понимая, что разменивает свой талант обязательством успеть в срок сдать работу для очередного номера журнала. Черты предприимчивого редактора «Отечественных записок» сатирически преломились в образе Юлиана Мастаковича, что, впрочем, не помешало Достоевскому публиковать «Слабое сердце», как и все последующие свои произведения в течение двух лет именно в журнале Андрея Александровича[1].

Что же касается личности самого Буткова, то современники отмечали в нём излишнюю робость, замкнутость и мнительность:

Я спросил, отчего он как будто стесняется чем-то в редакции? Бутков, прежде, чем отвечать, оглянулся назад, точно хотел увериться, не подслушивает ли нас кто-нибудь, и сказал: «Нельзя… начальство-с. — Какое начальство? — Литературные генералы… Маленьким людям надо это помнить. — Что за пустяки! А со мной-то отчего же вы там не говорите? — При начальстве неловко-с. Я мелкота. — Полноте: разве вы не такой же литератор, да ещё даровитее многих. — Что тут даровитость! Я ведь кабальный. — С чего вы это взяли? — Верно-с. — Зачем же вы туда ходите, если вам неприятно? — Нельзя не являться: к непочтению и строптивости нрава отнесут. Могут гневаться-с.»

А. П. Милюков, «Литературные встречи и знакомства», СПб., 1890 г., стр. 110—111.

В этой связи становится очевидным использование Достоевским при создании образа Васи Шумкова некоторых реалий из жизни Я. П. Буткова: так же как Бутков, Шумков следует взятому на себя обязательству поздравлять своего начальника Юлиана Мастаковича в праздники, — чтобы не прослыть непочтительным. Как и Краевский, Юлиан Мастакович избавил Шумкова от рекрутской повинности. Кроме этого, комментаторы усматривают неслучайность звукового сходства фамилий Шумков и Бутков[1].

Комментаторы Достоевского обращают внимание на связь «Слабого сердца» и рассказа Я. П. Буткова «Партикулярная пара» (1846), в котором ещё до появления произведений Достоевского изображён жалкий, слабый, униженный герой, считающий своё счастье недосягаемой мечтой. Он смирился со своим положением человека, не заслуживающего обычного человеческого счастья, и сфера его бытия обращена к повседневным заботам. Персонаж по имени Пётр Иванович Шляпкин — обычный петербургский чиновник, «мелкота», по определению самого Буткова, чересчур беден и убог, чтобы порадовать самого себя приобретением новой партикулярной пары и попасть на бал, где он мог бы осуществить свои романтические мечты встретить взаимность любимой девушки. Призрачность такой надежды иронически компенсируется мыслями о предстоящем ужине. Если для героя Буткова партикулярная пара — предел его мечтаний, то герой Достоевского оказывается в более предпочтительном положении, будучи обладателем такой пары, но его счастье от этого не становится более осуществимым[2].

Образная система петербургского цикла повестей

Исследователь Достоевского В. Д. Рак предполагает существование нереализованного замысла цикла повестей и рассказов, объединённых, по аналогии с бальзаковской «Человеческой комедией», едиными персонажами: Юлиан Мастакович (фельетоны «Петербургская летопись», рассказ «Ёлка и свадьба», повесть «Слабое сердце»); Астафий Иванович («Честный вор», «Домовой») и т. д. Определением «Слабое сердце» характеризуется героиня «Хозяйки» Катерина. Смысловая перекличка двух этих произведений состоит «в глубокой, безвыходной тирании над бедным, беззащитным созданием», как сказано на страницах «Хозяйки». По контрасту со слабым сердцем в фельетонах «Санкт-Петербургских ведомостей» Достоевским иронически упоминается доброе сердце Юлиана Мастаковича. Там этот персонаж предстаёт воплощением низости в обличии респектабельности, — немолодой, практичный селадон, вознамерившийся жениться на юной, чистой девушке и при этом сохранить свои прежние отношения с соблазнённой им до этого дамой, надеявшейся таким способом получить ходатайство Юлиана Мастаковича в весьма важном для неё деле[2].

В «Слабом сердце» женитьба Юлиана Мастаковича становится фактом (подробнее об её предыстории говорится в рассказе «Ёлка и свадьба», где характер Юлиана Мастаковича получил более полную обрисовку), и «доброе сердце» его становиться основной пружиной повести. Ещё в «Петербургской летописи» эскизно намечен некий чиновник в распоряжении Юлиана Мастаковича, пристроенный к «стопудовому спешному делу». В «Слабом сердце» эта работа поручена именно Васе Шумкову. Отсюда особое значение приобретает образ «его превосходительства» Юлиана Мастаковича — начальника Васи Шумкова на службе и «покровителя» его в делах служебных и околослужебных. Помимо названных работ «Слабое сердце» тесно связано с такими ранними произведениями, как «Бедные люди», «Неточка Незванова», важную роль в которых играет мечтатель Достоевского. В повести «Слабое сердце» мечтатель — это петербургский тип, разновидность нищего, угнетаемого чиновника, «чье сознание, — как пишет литературовед В. Д. Рак, — своей социальной неполноценности становится неодолимой преградою к счастью, которое он как „маленький человек“ не смеет помыслить для себя возможным, признавая себя по самому своему положению его недостойным»[2].

Создание повести относилось к периоду увлечения Достоевского идеями утопического социализма, что проявилось в наивном уповании мечтателя Васи Шумкова видеть счастливым всё человечество, и не ограничиваться лишь личным, «партикулярным» счастьем. Основной конфликт повести, таким образом, состоял в душевном разладе героя, проявившемся в обречённом переживании личной неудачи, сопряжённой с ощущением сверхличного значения собственной несостоятельности. Социальные коллизии повести предстают в психологическом аспекте: экзальтированный молодой человек бурно переживает неожиданное счастье стать женихом своей возлюбленной, и не выдержав эйфории, омрачённой служебными неприятностями, лишается рассудка, подавленный гипертрофированным чувством собственной вины перед начальством и перед юной невестой[2].

Сюжет

Накануне Нового года двое молодых людей, Аркадий Иванович Нефедович и Василий Петрович Шумков, обсуждают предстоящую женитьбу последнего. Второго героя называют просто Вася Шумков, подчёркивая тем самым его положение бедного петербургского чиновника, обладающего к тому же физическим недостатком — кривобокостью. Его невеста — Лиза Артемьева. Нефедович ставит под сомнение финансовую состоятельность Васи — триста рублей годового жалованья. Однако Вася Шумков напоминает другу о служебной поддержке своего покровителя Юлиана Мастаковича, который предоставляет Василию возможность дополнительного заработка рублей триста-четыреста в год в виде переписывания особо важных документов, поскольку Василий отличается на службе превосходным, каллиграфическим почерком. Несмотря на то, что Василию срочно нужно заняться перепиской, Аркадий всё-таки решает тут же идти с другом к Артемьевым и познакомиться с Лизой и её семьёй, что друзья и делают.

Вернувшись от Артемьевых чрезвычайно взволнованным, Вася вновь пытается вернуться к переписке бумаг, поскольку обещал Юлиану Мастаковичу закончить работу уже через два дня, а переписывать ещё очень много. Сколько именно, он не говорит Нефедовичу, и от волнения не сразу принимается за работу, но постепенно Нефедович тоже начинает волноваться за своего друга, поскольку видит его неуравновешенное состояние, близкое к срыву. Вася переписывает и день, и ночь, успевая вздремнуть несколько часов. На следующий день, вместо переписки, Шумков вновь отправляется к Артемьевым, а также не забывает собственноручно оставить поздравление в книге посетителей своего начальника Юлиана Мастаковича, и Нефедович совсем теряет своего беспокойного друга из виду. Когда Шумков всё-таки является домой продолжить опостылевшую переписку, Аркадий Нефедович узнаёт, что переписывать осталось ещё шесть толстых тетрадей, а Василий последние две недели был вне себя от свалившегося на него счастья и почти ничего не переписывал.

Понимая, что переписать всё к сроку у него не получится, Вася чувствовал себя виноватым сам перед собой, перед начальником, перед Лизой. Аркадий утешал своего друга тем, что уладит это дело с Мастаковичем, но измученный Шумков уже совершенно подавлен случившимся, он сообщает другу о том, что ускорит перо. Так проходит ещё одна бессонная ночь. С Васей происходит обморок. На утро после Нового года, Аркадий уходит на службу один, оставив Шумкова отдыхать, но тот наведывается в департамент в поисках Юлиана Мастаковича. Дома с Шумковым происходит приступ столбняка, после которого он вновь возвращается к переписке. Измотанные окончательно друзья засыпают, а проснувшись, Аркадий видит, как обезумевший Вася Шумков водит сухим пером по чистой бумаге — ему всё-таки удалось ускорить своё слишком медленное перо. Оставленный без присмотра Василий, пока Аркадий отлучился в поисках врачей, ушёл в департамент для объяснения со своим благодетелем Юлианом Мастаковичем. Увидев обезумевшего подчинённого и узнав о причине беды, Юлиан Мастакович сокрушённо воскликнул: «Боже, как жаль! И дело-то, порученное ему, было неважное и вовсе не спешное. Так-таки, не из-за чего, погиб человек! Что ж, отвести его!…»

«Слабое сердце» в критике

Уже в мартовском номере журнала «Пантеон» после литературного обзора М. М. Достоевского «Сигналы литературные» редактор журнала Ф. А. Кони сделал следующее примечание:
Почтенный критик «Пантеона» не упомянул, из чувства скромности, о произведениях Достоевского; мы почли необходимым дополнить статью его от себя <…> Тут дело не в сюжете, тут неумолимый безжалостный анализ человеческого сердца <…>. Сердца слабые и нежные <…> до того покоряются гнетущей судьбе <…> что на редкие радости свои смотрят как на проявления сверхъестественные, как на беззаконные уклонения от общего порядка вещей. Они принимают эти радости от судьбы не иначе как взаймы и мучаются желанием воздать за них сторицею. Потому и самые радости бывают для них отравлены <…> до того обстоятельства умели унизить их в собственном мнении <…> Повесть написана жарко и оставляет в читателе глубокое впечатление.

«Пантеон», 1848, № 3, стр. 100.

Предполагается, что Кони мог излагать не столько своё мнение, сколько мнение самого Михаила Достоевского, тем самым деликатно уклонившегося от прямой оценки произведения своего брата, с которым был в это время очень близок, вплоть до того, что они вместе сотрудничали в журнале Краевского и вместе посещали собрания у М. В. Буташевича-Петрашевского. Тепло отозвался о новой повести Достоевского критик «Отечественных записок» С. С. Дудышкин, поставив её в один ряд с лучшими произведениями 1848 года: «Белые ночи» того же Достоевского, «Пикник во Флоренции», А. Н. Майкова, «Записки охотника» и комедия «Где тонко, там и рвётся», И. С. Тургенева, «Иван Саввич Поджабрин», И. А. Гончарова[1].

Критик журнала «Современник» П. В. Анненков отрицательно отозвался о произведении Достоевского. В обзоре русской литературы 1848 года он писал: «Литературная самостоятельность, данная случаю, хотя и возможному, но до крайности частному, как-то странно поражает вас». Возражение критика вызвало изображение Достоевским любви Васи Шумкова и Аркаши Нефедовича: «расплывчатой, слезистой, преувеличенной до такой степени, что большею частью не верится ей, а кажется она скорее хитростью автора, который вздумал на этом сюжете руку попробовать»[1].

Н. А. Добролюбов после выхода в 1860 году Собрания сочинений Ф. М. Достоевского в статье «Забитые люди» упомянул также и о повести «Слабое сердце», несмотря на то, что она не вошла в это собрание сочинений. Критика интересовала ни эстетическая, ни художественная, но исключительно социальная значимость произведений писателя. По его мнению, Достоевским решался вопрос о том, «какие общие условия развивают в человеческом обществе инерцию в ущерб деятельности и подвижности сил». Критик-шестидесятник утверждал, что «забитые люди» формируют в читательском сознании чувство горячего протеста против социальной несправедливости. Говоря о существующей самодержавной системе, Добролюбов так пояснял основной конфликт повести «Слабое сердце»:
Идеальная теория общественного механизма, с успокоением всех людей на своём месте и на своём деле, вовсе не обеспечивает всеобщего благоденствия. Оно точно, будь на месте Васи писальная машинка, было бы превосходно. Но в том-то и дело, что никак человека не усовершенствуешь до такой степени, чтоб он уж совершенно машиною сделался <…>. Есть такие инстинкты, которые никакой форме, никакому гнёту не поддаются и вызывают человека на вещи совсем несообразные, чрез что, при обычном порядке вещей, и составляют его несчастие

Н. А. Добролюбов, «Забитые люди», Современник, 1861, сентябрь.

Орест Миллер в своих «Публичных лекциях» 1874 года предположил, что слабые герои, подобные Васе Шумкову, представляют собой разряд людей, страдающих «отсутствием свободного обладания своею личностью». Эти люди, утверждал критик, находятся во власти «подначального страха даже тогда, когда бояться решительно нечего, потому что начальники их — люди добрые». Миллер не оспорил добролюбовского определения «забитых людей», однако, по мнению комментаторов Достоевского, переосмыслил его в либеральном духе: «Избыток нравственной мнительности, а вовсе не начальнический гнёт, доводит его до помешательства»[1].

Судьба Я. П. Буткова

Достоевский угадал печальную судьбу своего друга. Литературная карьера его оказалась непродолжительной. Слабое здоровье, бедность и беспомощность сделали своё дело: всеми забытый Бутков умер в больнице приюта св. Марии Магдалины в 1856 году, не дожив до тридцати пяти лет. Достоевский находился в это время в сибирской ссылке и узнал о происшедшем из письма брата Михаила. Его реакция на эту новость была весьма болезненной: «Друг мой, как мне жаль бедного Буткова! И так умереть! Да что же вы-то глядели, что дали ему умереть в больнице! Как это грустно!» Комментаторы указывают, что образ Буткова ещё длительное время не оставлял художественного сознания Фёдора Михайловича. Помимо «Слабого сердца» отдельные черты Буткова присутствуют в господине Голядкине, в уездном учителе из «Дядюшкиного сна» и в «Униженных и оскорблённых»[2].

Персонажи

  • [http://www.fedordostoevsky.ru/works/characters/Nefedevich_A_I/ Аркадий Иванович Нефедович].
  • [http://www.fedordostoevsky.ru/works/characters/Shumkov/ Вася Шумков].
  • [http://www.fedordostoevsky.ru/works/characters/Yulian_Mastakovich/ Юлиан Мастакович].
  • [http://www.fedordostoevsky.ru/works/characters/Artemeva_E_M/ Лиза Артемьева].

См. также

Напишите отзыв о статье "Слабое сердце"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 Достоевский Ф. М. Слабое сердце. — Полное собрание сочинений в 30 томах. — Л.: Наука, 1972. — Т. 2. — С. 16—48. — 527 с. — 200 000 экз.
  2. 1 2 3 4 5 6 7 8 Рак В. Д. [http://www.rvb.ru/dostoevski/02comm/09.htm Русская виртуальная библиотека]. Ф. М. Достоевский, "Слабое сердце". Литературоведческий комментарий. Проверено 6 июня 2012. [http://www.webcitation.org/68gcczU4r Архивировано из первоисточника 25 июня 2012].

Ссылки

  • [http://www.fedordostoevsky.ru/works/lifetime/weak/ «Слабое сердце» в проекте «Федор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества»]
  • [http://www.fedordostoevsky.ru/files/pdf/weak_1848.pdf «Слабое сердце»] Первая публикация в журнале «Отечественные записки», 1848 г.
  • [http://www.fedordostoevsky.ru/files/pdf/weak_1865.pdf «Слабое сердце»] Первое отдельное издание Ф. Стелловского, 1865 г.
  • [http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0190.shtml «Слабое сердце»]

Отрывок, характеризующий Слабое сердце

Ничего плохого я пока не чувствовала и, немного успокоившись после неожиданно свалившегося «подарка», сказала.
– Давай не будем пока об этом думать, а позже будет видно...
На этом и порешили.
Радостное зелёное поле куда-то исчезло, сменившись на этот раз совершенно безлюдной, холодно-ледяной пустыней, в которой, на единственном камне, сидел единственный там человек... Он был чем-то явно сильно расстроен, но, в то же время, выглядел очень тёплым и дружелюбным. Длинные седые волосы спадали волнистыми прядями на плечи, обрамляя серебристым ореолом измождённое годами лицо. Казалось, он не видел где был, не чувствовал на чём сидел, и вообще, не обращал никакого внимания на окружающую его реальность...
– Здравствуй, грустный человек! – приблизившись достаточно, чтобы начать разговор, тихо поздоровалась Стелла.
Человек поднял глаза – они оказались голубыми и чистыми, как земное небо.
– Что вам, маленькие? Что вы здесь потеряли?.. – отрешённо спросил «отшельник».
– Почему ты здесь один сидишь, и никого с тобой нет? – участливо спросила Стелла. – И место такое жуткое...
Было видно, что человек совсем не хотел общаться, но тёплый Стеллин голосок не оставлял ему никакого выхода – приходилось отвечать...
– Мне никто не нужен уже много, много лет. В этом нет никакого смысла, – прожурчал его грустный, ласковый голос.
– А что же тогда ты делаешь тут один? – не унималась малышка, и я испугалась, что мы покажемся ему слишком навязчивыми, и он просто попросит нас оставить его в покое.
Но у Стеллы был настоящий талант разговорить любого, даже самого молчаливого человека... Поэтому, забавно наклонив на бок свою милую рыжую головку, и, явно не собираясь сдаваться, она продолжала:
– А почему тебе не нужен никто? Разве такое бывает?
– Ещё как бывает, маленькая... – тяжко вздохнул человек. – Ещё как бывает... Я всю свою жизнь даром прожил – кто же мне теперь нужен?..
Тут я кое-что потихонечку начала понимать... И собравшись, осторожно спросила:
– Вам открылось всё, когда вы пришли сюда, так ведь?
Человек удивлённо вскинулся и, вперив в меня свой, теперь уже насквозь пронизывающий, взгляд, резко спросил:
– Что ты об этом знаешь, маленькая?.. Что ты можешь об этом знать?... – он ещё больше ссутулился, как будто тяжесть, навалившаяся на него, была неподъёмной. – Я всю жизнь бился о непонятное, всю жизнь искал ответ... и не нашёл. А когда пришёл сюда, всё оказалось так просто!.. Вот и ушла даром вся моя жизнь...
– Ну, тогда всё прекрасно, если ты уже всё узнал!.. А теперь можешь что-то другое снова искать – здесь тоже полно непонятного! – «успокоила» незнакомца обрадованная Стелла. – А как тебя зовут, грустный человек?
– Фабий, милая. А ты знаешь девочку, что тебе дала этот кристалл?
Мы со Стеллой от неожиданности дружно подпрыгнули и, теперь уже вместе, «мёртвой хваткой» вцепились в бедного Фабия...
– Ой, пожалуйста, расскажите нам кто она!!! – тут же запищала Стелла. – Нам обязательно нужно это знать! Ну, совсем, совсем обязательно! У нас такое случилось!!! Такое случилось!.. И мы теперь абсолютно не знаем, что с этим делать... – слова летели из её уст пулемётной очередью и невозможно было хоть на минуту её остановить, пока сама, полностью запыхавшись, не остановилась.
– Она не отсюда, – тихо сказал человек. – Она издалека...
Это абсолютно и полностью подтверждало мою сумасшедшую догадку, которая появилась у меня мельком и, сама себя испугавшись, сразу исчезла...
– Как – издалека? – не поняла малышка. – Дальше ведь нельзя? Мы ведь дальше не ходим?..
И тут Стеллины глаза начали понемножко округляться, и в них медленно, но уверенно стало появляться понимание...
– Ма-а-мочки, она что ли к нам прилете-е-ла?!.. А как же она прилетела?!.. И как же она одна совсем? Ой, она же одна!.. А как же теперь её найти?!
В Стеллином ошарашенном мозгу мысли путались и кипели, заслоняя друг друга... А я, совершенно ошалев, не могла поверить, что вот наконец-то произошло то, чего я так долго и с такой надеждой тайком ждала!.. А теперь вот, наконец-то найдя, я не смогла это дивное чудо удержать...
– Да не убивайся так, – спокойно обратился ко мне Фабий. – Они были здесь всегда... И всегда есть. Только увидеть надо...
– Как?!.. – будто два ошалевших филина, вытаращив на него глаза, дружно выдохнули мы. – Как – всегда есть?!..
– Ну, да, – спокойно ответил отшельник. – А её зовут Вэя. Только она не придёт второй раз – она никогда не появляется дважды... Так жаль! С ней было так интересно говорить...
– Ой, значит, вы общались?! – окончательно этим убитая, расстроено спросила я.
– Если ты когда-нибудь увидишь её, попроси вернуться ко мне, маленькая...
Я только кивнула, не в состоянии что-либо ответить. Мне хотелось рыдать навзрыд!.. Что вот, получила – и потеряла такую невероятную, неповторимую возможность!.. А теперь уже ничего не поделать и ничего не вернуть... И тут меня вдруг осенило!
– Подождите, а как же кристалл?.. Ведь она дала свой кристалл! Разве она не вернётся?..
– Не знаю, девонька... Я не могу тебе сказать.
– Вот видишь!.. – тут же радостно воскликнула Стелла. – А говоришь – всё знаешь! Зачем же тогда грустить? Я же говорила – здесь очень много непонятного! Вот и думай теперь!..
Она радостно подпрыгивала, но я чувствовала, что у неё в головке назойливо крутиться та же самая, как и у меня, единственная мысль...
– А ты, правда, не знаешь, как нам её найти? А может, ты знаешь, кто это знает?..
Фабий отрицательно покачал головой. Стелла поникла.
– Ну, что – пойдём? – я тихонько её подтолкнула, пытаясь показать, что уже пора.
Мне было одновременно радостно и очень грустно – на коротенькое мгновение я увидела настоящее звёздное существо – и не удержала... и не сумела даже поговорить. А у меня в груди ласково трепетал и покалывал её удивительный фиолетовый кристалл, с которым я совершенно не знала, что делать... и не представляла, как его открыть. Маленькая, удивительная девочка со странными фиолетовыми глазами, подарила нам чудесную мечту и, улыбаясь, ушла, оставив нам частичку своего мира, и веру в то, что там, далеко, за миллионами световых лет, всё-таки есть жизнь, и что может быть когда-то увижу её и я...
– А как ты думаешь, где она? – тихо спросила Стелла.
Видимо, удивительная «звёздная» малышка так же накрепко засела и у неё в сердечке, как и у меня, поселившись там навсегда... И я была почти что уверенна, что Стелла не теряла надежду когда-нибудь её найти.
– А хочешь, покажу что-то? – видя моё расстроенное лицо, тут же поменяла тему моя верная подружка.
И «вынесла» нас за пределы последнего «этажа»!.. Это очень ярко напомнило мне ту ночь, когда мои звёздные друзья приходили в последний раз – приходили прощаться... И вынесли меня за пределы земли, показывая что-то, что я бережно хранила в памяти, но пока ещё никак не могла понять...
Вот и теперь – мы парили в «нигде», в какой-то странной настоящей, ужасающей пустоте, которая не имела ничего общего с той тёплой и защищённой, нами так называемой, пустотой «этажей»... Огромный и бескрайний, дышащий вечностью и чуточку пугающий Космос простирал к нам свои объятия, как бы приглашая окунуться в ещё незнакомый, но так сильно всегда меня притягивавший, звёздный мир... Стелла поёжилась и побледнела. Видимо ей пока что было тяжеловато такую большую нагрузку переносить.
– Как же ты придумала такое? – в полном восторге от увиденного, удивлённо спросила я.
– О, это нечаянно, – вымученно улыбаясь, ответила девчушка. – Один раз я была очень взволнована, и скорее всего, мои слишком сильно бушевавшие эмоции вынесли меня прямо туда... Но бабушка сказала, что мне ещё туда нельзя, что пока рано ещё... А вот тебе, думаю, можно. Ты мне расскажешь, что там найдёшь? Обещаешь?
Я готова была расцеловать эту милую, добрую девочку за её открытое сердечко, которое готово было поделиться всем без остатка, только бы людям рядом с ней было хорошо...
Мы почувствовали себя очень уставшими и, так или иначе, мне уже пора была возвращаться, потому что я пока ещё не знала всего предела своих возможностей, и предпочитала возвращаться до того, как станет по-настоящему плохо.
Тем же вечером у меня сильно поднялась температура. Бабушка ходила кругами, что-то чувствуя, и я решила, что будет самое время честно ей всё рассказать...
Грудь у меня странно пульсировала, и я чувствовала, будто кто-то издалека пытается что-то мне «объяснить», но я уже почти что ничего не понимала, так как жар всё поднимался, и мама в панике решила вызывать скорую помощь, чтобы меня хоть как-то от всей этой непонятной температуры «защитить»... Вскоре у меня уже начался настоящий бред, и, испугав всех до смерти... я вдруг перестала «гореть». Температура так же непонятно исчезла, как и поднялась. В доме висело насторожённое ожидание, так как никто так и не понял, что же такое в очередной раз со мной стряслось. Расстроенная мама обвиняла бабушку, что она за мной недостаточно хорошо смотрела, а бабушка, как всегда, молчала, принимая любую вину на себя...
На следующее утро со мной снова всё было в полном порядке и домашние на какое-то время успокоились. Только бабушка не переставала внимательно за мной наблюдать, как будто чего-то ожидала.
Ну и, конечно же, как уже стало обычным, ей не пришлось слишком долго ожидать...

После весьма необычного «всплеска» температуры, которое произошло после возвращения домой с «этажей», несколько дней ничего особенного со мной не происходило. Я прекрасно себя чувствовала, если не считать того, что мысли о девочке с фиолетовыми глазами неотступно будоражили мой взвинченный мозг, цеплялся за каждую, даже абсурдную мысль, как бы и где бы я могла бы её снова найти... Множество раз возвращаясь на Ментал, я пыталась отыскать раннее нами виденный, но, казалось, теперь уже навсегда потерявшийся Вэйин мир – всё было тщётно... Девочка исчезла, и я понятия не имела, где её искать...
Прошла неделя. Во дворе уже ударили первые морозы. Выходя на улицу, от холодного воздуха пока ещё непривычно захватывало дыхание, а от ярко слепящего зимнего солнышка слезились глаза. Робко припорошив пушистыми хлопьями голые ветви деревьев, выпал первый снег. А по утрам, раскрашивая окна причудливыми узорами, шаловливо гулял, поблёскивая застывшими голубыми лужицами, весёлый Дедушка Мороз. Потихоньку начиналась зима...
Я сидела дома, прислонившись к тёплой печке (дом у нас в то время ещё отапливался печами) и спокойно наслаждалась чтением очередной «новинки», как вдруг почувствовала уже привычное покалывание в груди, в том же месте, где находился фиолетовый кристалл. Я подняла голову – прямо на меня серьёзно смотрели огромные, раскосые фиолетовые глаза... Она спокойно стояла посередине комнаты, такая же удивительно хрупкая и необычная, и протягивала мне в своей крошечной ладошке чудесный красный цветок. Первой моей панической мыслью было – быстрее закрыть дверь, чтобы не дай Бог, никто не вошёл!..
– Не надо, меня всё равно никто кроме тебя не видит, – спокойно сказала девчушка.
Её мысли звучали в моём мозгу очень непривычно, как будто кто-то не совсем правильно переводил чужую речь. Но, тем не менее, я её прекрасно понимала.
– Ты меня искала – зачем? – внимательно глядя мне в глаза, спросила Вэя.
Её взгляд был тоже очень необычным – как будто вместе со взглядом она одновременно передавала образы, которых я никогда не видела, и значения которых пока, к сожалению, ещё не понимала.
– А так? – улыбнувшись, спросила «звёздная» малышка.
У меня в голове что-то «вспыхнуло»... и открылось умопомрачительное видение совершенно чужого, но необыкновенно красивого мира... Видимо того, в котором она когда-то жила. Этот мир был чем-то похож на уже нами виденный (который она себе создавала на «этажах»), и всё же, чем-то чуточку отличался, как если бы там я смотрела на рисованную картину, а сейчас вдруг увидела эту картину наяву...
Над изумрудно-зелёной, очень «сочной» землёй, освещая всё вокруг непривычным голубоватым светом, весело поднималось потрясающе красивое и яркое, фиолетово-голубое солнце... Это наступало чужое, видимо инопланетное, утро... Вся буйно растущая здесь зелень, от падающих на неё солнечных лучей, сверкала золотисто-фиолетовыми бриллиантами «местной» утренней росы, и, счастливо ими умываясь, готовилась к наступающему новому чудесному дню... Всё вокруг благоухало невероятно богатыми красками, слишком яркими для наших, привыкших ко всему «земному», глаз. Вдали, по покрытому золотистой дымкой небу клубились почти «плотные», нежно-розовые кудрявистые облака, похожие на красивые розовые подушки. Неожиданно, с противоположной стороны небо ярко вспыхнуло золотым.... Я обернулась, и от удивления застыла – с другой стороны царственно поднималось невероятно огромное, золотисто-розовое, второе солнце!.. Оно было намного больше первого, и казалось, было больше самой планеты... Но его лучи, в отличие от первого, почему-то светили несравнимо мягче и ласковее, напоминая тёплое «пушистое» объятие... Казалось, это огромное доброе светило, уже устало от каждодневных забот, но всё ещё по привычке отдавало этой невероятно красивой планете своё последнее тепло и, уже «собираясь на покой», с удовольствием уступало место молодому, «кусачему» солнцу, которое ещё только-только начинало своё небесное путешествие и светило яро и весело, не боясь расплескать свой молодой жар, щедро заливая светом всё вокруг.
Удивлённо оглядываясь по сторонам, я вдруг заметила причудливое явление – у растений появилась вторая тень... И она почему-то очень резко контрастировала с освещённой частью – как будто светотень была нарисована яркими, кричащими цветами, резко противоположными друг другу. В теневой части воздух мерцал яркими миниатюрными звёздочками, вспыхивающими от малейшего движения. Это было сумасшедше красиво... и необыкновенно интересно. Пробудившийся волшебный мир звучал тысячами незнакомых голосов, будто радостно оповещая о своём счастливом пробуждении всю вселенную. Я очень сильно, почти наяву, почувствовала, насколько невероятно чистым был здесь воздух! Он благоухал, наполненный удивительно приятными, незнакомыми запахами, которые чем-то неуловимо напоминали запахи роз, если бы их было здесь тысяча разных сортов одновременно. Повсюду, сколько охватывал глаз, алели те же самые ярко-красные, огромные «маки»... И тут только я вспомнила, что Вэя принесла мне такой же цветок! Я протянула к ней руку – цветок плавно перетёк с её хрупкой ладошки на мою ладонь, и вдруг, в моей груди что-то сильно «щёлкнуло»... Я с удивлением увидела, как миллионами невиданных фантастических оттенков на моей груди раскрылся и засверкал изумительный кристалл... Он всё время пульсировал и менялся, как бы показывая, каким ещё он может быть. Я застыла в шоке, полностью загипнотизированная открывшимся зрелищем, и не могла отвести глаз от всё время по-новому открывающейся красоты...
– Ну вот, – довольно произнесла Вэя, – теперь ты сможешь это смотреть когда захочешь!
– А почему этот кристалл у меня на груди, если ты поставила его в лоб? – наконец-то я решилась задать мучивший меня несколько дней вопрос.
Девочка очень удивилась, и чуть подумав, ответила:
– Я не знаю почему ты спрашиваешь, тебе ведь известен ответ. Но, если тебе хочется услышать его от меня – пожалуйста: я тебе просто дала его через твой мозг, но открыть его надо там, где должно быть его настоящее место.
– А откуда же мне было знать? – удивилась я.
Фиолетовые глаза очень внимательно несколько секунд меня изучали, а потом прозвучал неожиданный ответ:
– Я так и думала – ты ещё спишь... Но я не могу тебя разбудить – тебя разбудят другие. И это будет не сейчас.
– А когда? И кто будут эти – другие?..
– Твои друзья... Но ты не знаешь их сейчас.
– А как же я буду знать, что они друзья, и что это именно они? – озадаченно спросила я.
– Ты вспомнишь, – улыбнулась Вэя.
– Вспомню?! Как же я могу вспомнить то, чего ещё нет?..– ошарашено уставилась на неё я.
– Оно есть, только не здесь.
У неё была очень тёплая улыбка, которая её необыкновенно красила. Казалось, будто майское солнышко выглянуло из-за тучки и осветило всё вокруг.
– А ты здесь совсем одна, на Земле? – никак не могла поверить я.
– Конечно же – нет. Нас много, только разных. И мы живём здесь очень давно, если ты это хотела спросить.
– А что вы здесь делаете? И почему вы сюда пришли? – не могла остановиться я.
– Мы помогаем, когда это нужно. А откуда пришли – я не помню, я там не была. Только смотрела, как ты сейчас... Это мой дом.
Девчушка вдруг стала очень печальной. И мне захотелось хоть как-то ей помочь, но, к моему большому сожалению, пока это было ещё не в моих маленьких силах...
– Тебе очень хочется домой, правда же? – осторожно спросила я.
Вэя кивнула. Вдруг её хрупкая фигурка ярко вспыхнула... и я осталась одна – «звёздная» девочка исчезла. Это было очень и очень нечестно!.. Она не могла так просто взять и уйти!!! Такого никак не должно было произойти!.. Во мне бушевала самая настоящая обида ребёнка, у которого вдруг отняли самую любимую игрушку... Но Вэя не была игрушкой, и, если честно, то я должна была быть ей благодарна уже за то, что она вообще ко мне пришла. Но в моей «исстрадавшейся» душе в тот момент крушил оставшиеся крупицы логики настоящий «эмоциональный шторм», а в голове царил полный сумбур... Поэтому ни о каком «логическом» мышлении в данный момент речи идти не могло, и я, «убитая горем» своей страшной потери, полностью «окунулась» в океан «чёрного отчаяния», думая, что моя «звёздная» гостья больше уже никогда ко мне не вернётся... Мне о скольком ещё хотелось её спросить! А она так неожиданно взяла и исчезла... И тут вдруг мне стало очень стыдно... Если бы все желающие спрашивали её столько же, сколько хотела спросить я, у неё, чего доброго, не оставалось бы время жить!.. Эта мысль как-то сразу меня успокоила. Надо было просто с благодарностью принимать всё то чудесное, что она успела мне показать (даже если я ещё и не всё поняла), а не роптать на судьбу за недостаточность желаемого «готовенького», вместо того, чтобы просто пошевелить своими обленившимися «извилинами» и самой найти ответы на мучившие меня вопросы. Я вспомнила бабушку Стеллы и подумала, что она была абсолютно права, говоря о вреде получения чего-то даром, потому что ничего не может быть хуже, чем привыкший всё время только брать человек. К тому же, сколько бы он ни брал, он никогда не получит радости того, что он сам чего то достиг, и никогда не испытает чувства неповторимого удовлетворения оттого, что сам что-либо создал.
Я ещё долго сидела одна, медленно «пережёвывая» данную мне пищу для размышлений, с благодарностью думая об удивительной фиолетовоглазой «звёздной» девчушке. И улыбалась, зная, что теперь уже точно ни за что не остановлюсь, пока не узнаю, что же это за друзья, которых я не знаю, и от какого такого сна они должны меня разбудить... Тогда я не могла ещё даже представить, что, как бы я не старалась, и как бы упорно не пробовала, это произойдёт только лишь через много, много лет, и меня правда разбудят мои «друзья»... Только это будет совсем не то, о чём я могла когда-либо даже предположить...
Но тогда всё казалось мне по-детски возможным, и я со всем своим не сгорающим пылом и «железным» упорством решила пробовать...
Как бы мне ни хотелось прислушаться к разумному голосу логики, мой непослушный мозг верил, что, несмотря на то, что Вэя видимо совершенно точно знала, о чём говорила, я всё же добьюсь своего, и найду раньше, чем мне было обещано, тех людей (или существ), которые должны были мне помочь избавиться от какой-то там моей непонятной «медвежьей спячки». Сперва я решила опять попробовать выйти за пределы Земли, и посмотреть, кто там ко мне придёт... Ничего глупее, естественно, невозможно было придумать, но так как я упорно верила, что чего-то всё-таки добьюсь – приходилось снова с головой окунаться в новые, возможно даже очень опасные «эксперименты»...