Фонология

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
 Просмотр этого шаблона  Лингвистика
Теоретическая лингвистика
Дескриптивная лингвистика
Прикладная лингвистика
Прочее
Портал:Лингвистика

Фоноло́гия (от греч. φωνή — «звук» и λόγος — «учение») — раздел лингвистики, изучающий структуру звукового строя языка и функционирование звуков в языковой системе. Основной единицей фонологии является фонема, основным объектом исследования — противопоставления (оппозиции) фонем, образующие в совокупности фонологическую систему языка[1].

Большинство специалистов рассматривают фонологию (учение о функциональной стороне звуков речи) как раздел (часть) фонетики (учения о звуках речи); некоторые (среди них, в частности, такие видные фонологи, как Н. С. Трубецкой и С. К. Шаумян) рассматривают эти две дисциплины как непересекающиеся разделы лингвистики.

Отличие фонологии от фонетики состоит в том, что предмет фонетики не сводится к функциональному аспекту звуков речи, но охватывает наряду с этим также её субстанциальный аспект, а именно: физический и биологический (физиологический) аспекты: артикуляцию, акустические свойства звуков, их восприятие слушающим (перцептивная фонетика).

Создателем современной фонологии считается работавший в том числе в России учёный польского происхождения Иван (Ян) Александрович Бодуэн де Куртенэ. Выдающийся вклад в развитие фонологии внесли также Николай Сергеевич Трубецкой, Роман Осипович Якобсон, Лев Владимирович Щерба, Аврам Ноам Хомский, Моррис Халле.







Важнейшие понятия фонологии

Фонемы, аллофоны и оппозиции

Основное понятие фонологии — фонема, минимальная языковая единица, обладающая в первую очередь смыслоразличительной функцией. Проявление фонемы в речи — фон, конкретный отрезок звучащей речи, обладающий определёнными акустическими свойствами. Число фонов потенциально бесконечно, однако в каждом языке они распределены по разным фонемам в зависимости от устройства каждого фонологического набора. Фоны, принадлежащие к одной фонеме, называются аллофонами.

Ключевую роль в фонологии также имеет понятие противопоставления (оппозиции). Две единицы считаются противопоставленными, если существуют так называемые минимальные пары, то есть пары слов, не различающиеся ничем, кроме данных двух единиц (например, в русском: том — дом — ком — ром — сом — ном — лом). Если два данных фона вступают в такую оппозицию, они относятся к разным фонемам. Напротив, если два фона находятся в дополнительном распределении, то есть не встречаются в одном и том же контексте, — это необходимое (но не достаточное) условие для отнесения их к одной фонеме. Так, в русском языке никогда не встречаются в одном контексте [a] (как в слове мат) и [а̂] (как в слове мять): первый звук произносится только между твердыми согласными (и/или гласными), второй — только между двумя мягкими согласными. Таким образом, они могут относиться к одной фонеме (при выполнении других необходимых условий). Напротив, в немецком языке похожие звуки являются единственными различителями слов: Ähre — [’ὲ:rә] (колос) и Ehre — [’é:rә] (честь)[2], и поэтому они относятся к разным фонемам.

Различительные признаки

Каждый член любого противопоставления отличается от другого благодаря различным фонологическим признакам. Так, начальный звук слова дом отличается от начального звука слова том тем, что в его образовании участвует голос, то есть он является звонким. Точно так же последний звук слова мох отличается от последнего звука слова мок (от мокнуть) тем, что первый является щелевым, а второй — взрывным. Все языковые оппозиции можно представить таким образом: конечно, существуют и такие оппозиции, члены которых различаются более чем одним признаком: ср. провёл — прочёл.

Признаки, по которым противопоставляются в данном языке фоны разных фонем, называются различительными, или дифференциальными. Набор различительных признаков зависит от устройства фонологической системы данного языка. Так, в английском или тайском различительным является признак наличия придыхания у согласных: первые звуки англ. pin и bin различаются именно наличием либо отсутствием придыхания. Напротив, в русском или итальянском языке придыхание не является различительным признаком: если произнести русское слово пил с придыханием после первого согласного, его значение не изменится. В русском или ирландском языках противопоставлены твёрдые (непалатализованные) и мягкие (палатализованные) согласные, ср. русское вол — вёл. Напротив, в английском веляризованное и невеляризованное [l] являются аллофонами: pill произносится с веляризованным [ɫ], а lip — с обычным [l] (распределение зависит от позиции звука в слоге).

Система различительных признаков может строиться на бинарной основе, когда члены противопоставляются по принципу наличия и отсутствия артикуляции (напр. [+голос] для звонких согласных - [-голос] для глухих согласных), либо на привативной основе, когда только наличие артикуляционной характеристики является признаком, а её отсутствие не регистрируется в системе (напр. [голос] для звонких согласных - [ ] для глухих согласных). Привативная система признаков широко используется в теории геометрии признаков и в теории оптимальности.

Типы оппозиций

В книге Н. С. Трубецкого «Основы фонологии» описывается несколько принципов классификации оппозиций. Наибольшую известность получила классификация, связанная с характером участвующих в противопоставлении дистинктивных признаков:

  • Привативные оппозиции — такие оппозиции, в которых один из членов обладает указанным свойством, а другой — нет. Примером может служить противопоставление по звонкости/глухости: звонкому согласному присуща вибрация голосовых связок, а глухому — нет. Член привативной оппозиции, которому присуще наличие признака, называется маркированным (тот, у которого признак отсутствует, соответственно, немаркированным);
  • Эквиполентные оппозиции — такие оппозиции, в которых оба значения дистинктивного признака логически равноправны, ни одно из них не является простым отрицанием другого. Типичный пример эквиполентной оппозиции — противопоставление разных локальных рядов (место образования согласных);
  • Градуальные оппозиции — такие оппозиции, члены которых различаются степенью проявления какого-либо признака. Таковы, например, противопоставления по подъёму у гласных или оппозиция кратких, полудолгих и долгих гласных.

Во многих направлениях фонологии существует тенденция использовать только привативные оппозиции: два других типа соответственно представляются как появляющиеся в результате взаимодействия нескольких бинарных привативных противопоставлений см., например, #Порождающая фонология. Понятие маркированности сыграло очень большую роль в развитии структурализма (не только в лингвистике) и остается в центре многих теоретических дискуссий.

Кроме того, Трубецкой проводил классификацию фонологических оппозиций и по другим критериям: например, одномерные и многомерные (по числу участвующих в противопоставлении признаков).

Нейтрализация

Ещё одно важное понятие фонологии — нейтрализация оппозиций, то есть неразличение элементов, обычно выступающих в противопоставлении. Типичный пример нейтрализации: оглушение звонких согласных в конце слова, характерное для русского или немецкого языков. Позиция, в которой противопоставление снимается, называется позицией нейтрализации, или слабой позицией. Для каждого противопоставления может существовать своя позиция нейтрализации: так, для оппозиции глухих и звонких шумных в русском языке сильной является позиция перед гласным, а слабой — позиция перед шумным согласным (кроме [v]), а для противопоставления твёрдых и мягких согласных слабой является только позиция перед другим шумным (в конце слова возможны и твёрдые, и мягкие, ср. мол — моль.

Фонологическая единица, находящаяся в слабой позиции, в классической («пражской») фонологии Трубецкого называется архифонемой, однако в других школах предлагаются другие понимания механизма нейтрализации.


Сегменты и другие фонологические единицы

В первую очередь фонология, особенно классическая, занималась системой фонем, то есть функционированием сегментов, однако в сферу её компетенции входят и другие явления. Сюда можно отнести типологию и несанкционированные акцентных систем и — шире — изучение других просодических средств, таких как тон, метрическая структура, интонация и т. д. Кроме того, при некоторых пониманиях фонологии туда включаются различные морфонологические процессы, очевидным образом связанные с фонемным составом языковых единиц, их просодической характеристикой и проч.: сюда относятся, например, эпентеза, редупликация, усечение и тому подобное.

В фонологии распространена аллоэмическая номенклатура: в работах можно часто встретить такие понятия, как тонемааллотон), то есть минимальная смыслоразличительная тоновая единица, хронема (минимальная единица длительности) и так далее; впрочем, не во всех направлениях фонологии такое чёткое разделение считается полезным (см. #Автосегментная фонология).

Фонологическая типология

О фонологической типологии см. подробнее Вокалические системы, Консонантные системы

В задачи фонологии, помимо частноязыковых описаний, входит описание различных систем гласных и согласных фонем. Структура этих систем определяется набором и типом формирующих эти системы оппозиций, что, в свою очередь, требует предварительного выделения набора релевантных для данного языка фонологических признаков и приписывания этих признаков каждой фонеме: даже для структурно и генетически близких языков иногда нужно принимать разные решения. Например, в части диалектов ирландского языка противопоставляются глухие придыхательные и звонкие непридыхательные согласные, причём смыслоразличительным является признак глухости-звонкости, а придыхание является предсказуемым. Напротив, в других диалектах звонкость не имеет фонологического значения, автоматически сопровождая дистинктивную непридыхательность. При этом существенно, что и в тех, и в других диалектах фрикативные противопоставлены по звонкости-глухости; соответственно, структура консонантной системы в целом в этих двух группах диалектах различается весьма сильно.

В типологии вокалических систем принято разделение на очень редкие линейные (абхазский, аранда), прямоугольные и треугольные системы. В треугольных системах (характерных, например, для большинства европейских языков или языков банту) важнейшим парадигматическим отношением является оппозиция по подъёму, гласные фонемы сосредоточены в «крайних точках» вокалического треугольника (редки гласные центрального ряда). В прямоугольных системах (зачастую связанных с развитием гармонии гласных) весьма существенной является оппозиция ряда, но и подъёма, для таких языков весьма характерны чередования, связанные именно с рядом (как, например, тюркская гармония гласных).

Универсальные фонологические классификации

В работе Трубецкого было предложено, помимо прочего, исчисление дистинктивных признаков, встречающихся в разных вокалических и консонантных системах. Тем не менее он не делал чёткого различия между признаками, связанными с артикуляторными свойствами (например, «место образования»), и акустическими признаками, такими как «корреляция помутнения» (примерно соответствует напряжённости-ненапряжённости гласных). В работе Р. О. Якобсона, М. Халле и Г. Фанта[3] была предложена универсальная классификация сегментов по дистинктивным признакам, связанным с акустическими характеристиками речевого сигнала. Позже большое распространение получила универсальная фонологическая классификация Хомского — Халле, предложенная в работе Н. Хомского и М. Халле[4], основанная скорее на артикуляторных признаках сегментов. В некоторых современных теориях понятие признака играет даже бо́льшую роль, чем собственно понятие фонемы; иногда место традиционных признаков занимают другие единицы, например артикуляторный жест. Существуют и такие теории, которые рассматривают сегменты не просто как пучки, но как иерархически организованные множества признаков, что позволяет ограничить набор возможных операций над сегментами.

Развитие фонологии

Бодуэн де Куртенэ

«Основы фонологии» и пражский кружок

Взгляды Н. С. Трубецкого, изложенные им в ряде работ 1920-х и 1930-х годов, нашли отражение в вышедшей посмертно книге «Основы фонологии»[5]. В этой работе вводится многие из описанных выше понятий (такие как «фонема», «нейтрализация», «оппозиция»), а также содержится типологический очерк известных к тому моменту в языках мира звуковых систем.

К Трубецкому по взглядам были близки многие члены Пражского лингвистического кружка, в особенности его ученик Р. О. Якобсон. В то же время многие идеи Трубецкого, в частности разделение фонологии на «фонемику» (дисциплину, изучающую организацию звуковых систем и типы соотношения между фонемами) и «архифонемику» (морфонологию), отвечающую за такие явления, как нейтрализации и чередования, не получили значительного развития.

Структуралистская фонология после Трубецкого

Фонологическая теория, развитая в работах Н. С. Трубецкого, оказала большое влияние на развитие не только лингвистики, но и гуманитарного знания в целом. Теоретический аппарат оппозиций, в основном благодаря работам Р. О. Якобсона, получил широкое применение и в других областях лингвистики, прежде всего в морфологии (см. также тагмемика); кроме того, концепции Трубецкого были важны для развития антропологии благодаря К. Леви-Стросу.

Американский структурализм

Критерии, используемые Трубецким, были весьма близки тем основанным на дистрибуции методам, которые в то время активно разрабатывались в американском дескриптивизме, в работах Леонарда Блумфилда, Морриса Сводеша и других. К структуралистам был отчасти близок по своим взглядам Эдвард Сепир. В частности, в известной работе «Sound patterns in language»[6] он подчеркивал, что лингвистическая значимость артикуляционных событий обусловлена не их физической природой, а тем, как они соотносятся с другими событиями в системе данного языка: так, звук, производимый при задувании свечи, с акустической точки зрения похож на звук, фигурирующий в ряде разновидностей английского языка в словах which или white ([ʍ]), однако лингвистическая их значимость совершенно разная.

В американской структуралистской фонологии было разработано понятие о двух уровнях репрезентации. Эти два уровня вводились для анализа фактов наподобие оглушения конечных звонких в языках типа немецкого или русского. Так, для Трубецкого звуковая последовательность [rat] анализировалась в фонологических терминах как /raT/, с архифонемой (единицей с неполным набором признаковых спецификаций) в конечной позиции (где произошла нейтрализация). Фонологическая репрезентация /raT/ при этом соотносится с двумя лексическими единицами, орфографически Rad 'колесо' и Rat 'совет'. В процессуальной трактовке, предлагаемой американскими структуралистами, эти две единицы имеют разный фонемный состав, соответственно /rad/ и /rat/ (ср. формы родительного падежа Rates и Rades); постулируется правило, переводящее /d/ в /t/ в позиции конца слова. При этом в ранних версиях американского структурализма число уровней не превышает двух, даже если это требует крайне нетривиальных правил перехода между ними.

Европейские школы структурализма

Использование чисто формальных, дистрибутивных критериев получило наибольшее распространение в оригинальной концепции работавших в Дании учёных, в первую очередь Л. Ельмслева, получившей название глоссематики. В области изучения звуковых систем Ельмслев настаивал, в частности, на разделении субстанции (чисто формальных отношений между создающими значимость языковыми единицами) и формы (тех признаков языковых единиц, которые имеют отношение к физическим свойствам их проявлений).

Оригинальную концепцию фонологического строя языков предложили также британский исследователь Дж. Р. Фёрс и его лондонская школа структурализма. В модели Фёрса значительную роль играло понятие просодии, понимаемое как создающая значимость единица, охватывающая более одного сегмента (фона); тем самым роль уменьшалась классического фонемного анализа и в то же время давался достаточно простой анализ таких явлений, как, к примеру, ассимиляция.

Идеи структурализма развивались и в СССР, в частности в рамках Московской (Р. И. Аванесов) и Ленинградской (Л. В. Щерба) фонологических школ.

Универсальные классификации и порождающая фонология

Значительные успехи в развитии инструментальной фонетики привели к тому, что многие обобщения относительно звукового строя языков мира получили прочную фонетическую основу. Первой значительной работой, где ставилась цель создания универсальной классификации возможных звуков естественного языка, стала книга Р. О. Якобсона, Гуннара Фанта и Морриса Халле «Предварительные положения анализа речи»[3]. В этой работе предпринятая попытка представить универсальную классификацию различительных сегментов на основе их акустических коррелятов.

Развитие порождающей фонологии принято связывать с работой Морриса Халле «Звуковой строй русского языка»[7]. Халле заметил, что многие феномены, с фонетической точки зрения являющиеся очень похожими, в рамках традиционных фонологических моделей описываются совершенно по-разному. В качестве примера он приводил ассимиляцию по звонкости (сандхи в русском языке): в традиционном описании озвончение в синтагме [mog bɨ] (соответствует орфографическому мок бы) может описываться как чередование двух фонем (так как /k/ и /g/ в русском языке несомненно являются разными фонемами, ср. кора и гора). В то же время совершенно аналогичный процесс озвончения в синтагме [ʒe bɨ] (жечь бы) описывается в иных терминах (аллофонического варьирования). Халле утверждал, что описание в терминах универсальной классификации звуков (согласно которой признак звонкости является различительным как для /g/, так и для /dʒ/), является более адекватным реальному функционированию языковой системы.

Наиболее весомый вклад в утверждение генеративной фонологии внесла работа Н.Хомского и М.Халле «Звуковой строй английского языка» («The Sound Pattern of English», SPE). В ней впервые были сформулированы положения о том, что грамматика языка (её фонологический аспект) представляет собой набор звуков/сегментов и правил их преобразования (phonological rules). Правила могут применяться как произвольно, так и в определенном порядке. Понятие фонемы, аллофона и слога были исключены из терминологического арсенала. Согласно принципам SPE, сегмент подвергается трансформации в определенном окружении; причем последнее может характеризоваться как сегмент, обладающий определенными характеристиками, либо как последовательность из определенного количества сегментов. Система представления фонологических правил включает набор дифференциальных признаков, имеющих значение «+/-». Только наиболее существенные признаки используются в формуле представления правила. Например, оглушение звонких согласных на конце слова в русском языке в системе правил генеративной фонологии записывается как

[+голос ] --> [-голос] / ____ # (знак # символизирует границу слова)

+согласный          
-сонорный

В большинстве случаев, порядок применения правил оказывается необходимым условием для адекватного описания фонологических преобразований. Некоторые правила могут применяться несколько раз (циклически) на разных этапах морфологической деривации. Так, правило удаления сверхкратких (ь, ъ) в русском языке применяется каждый раз при добавлении к основе морфем, содержащих эти сегменты. Положения SPE о цикличности в процессе деривации были в дальнейшем развиты в теории лексической фонологии (П.Кипарский, Г. Е. Буи, Е.Рубах).

Другим направлением развития генеративной фонологии стали автосегментная фонология (Дж. Голдсмит) и развившиеся на её основе теории слога (Дж. Клементс и С. Кейзер) и геометрии признаков (Дж. Клементс). В рамках данной теории слог и его части, сегменты, а также тоны и дифференциальные признаки рассматриваются как отдельные самостоятельные элементы фонологической системы. Признаки образуют иерархическую структуру, подчинённую сегменту, но они могут меняться независимо от сегмента. Так например, процесс ассимиляции трактуется как операция отделения признака от корня сегмента и его ассоциации с соседним сегментом. Существуют различные направления в теории геометрии признаков, в которых по-разному определяется набор дифференциальных признаков, описывающих место образования сегмента. Признак может соответствовать либо основному активному артикулятору (губы, кончик языка, спинка языка, и пр.), либо пассивному артикулятору (альвеолы, нёбо, и т.д.). Геометрия признаков стала основной репрезентативной теорией для современных фонологических школ США.

Основной фонологической теорией в настоящее время является теория оптимальности (А. Принс и П. Смоленский). В рамках этой теории концепция последовательного применения правил порождения была заменена на концепцию выбора оптимальной формы в соответствии с некоторой группой ограничений. Теория оптимальности описывает грамматику языка как процесс взаимодействия трех основных компонентов: GEN (генератор) - компонент, отвечающий за порождение бесконечного числа возможных форм (кандидатов) на основе лексических морфем, CON (ограничения) - набор универсальных ограничений, применяемых к поверхностным формам, и EVAL (оценка) - компонент, который осуществляет отбор оптимальной формы-кандидата и отсев кандидатов, не соответствующих ограничениям. Теория оптимальности исходит из представления, что подобные ограничения являются универсальными для всех языков, могут конфликтовать друг с другом, применяются мгновенно и образуют строгую иерархию. Более поздние трактовки теории оптимальности признают также, что отдельные ограничения могут и не находиться в отношениях иерархии между собой. В теории оптимальности разные языки отличаются только порядком ранжирования ограничений. Теория оптимальности критиковалась с различных позиций, но наибольшую критику вызывает невозможность теории адекватно объяснить случаи фонетической нерегулярности (opacity), когда в процессе преобразования исходной формы в поверхностную требуется наличие промежуточных форм.


См. также

Современные фонологические теории

Ленинградская фонологическая школа

Наши фонемы речевосприятия оказываются идентичны тому понятию фонем, которое развивает Ленинградская фонологическая школа (ЛФШ). Основатель этой школы – академик Лев Владимирович Щерба работал в первой половине XX века в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. Он и его ученики ориентировались на задачу преподавания иностранных языков, постановке правильного произношения. Большинство учебников иностранных языков в своей фонетической части использует понятия и терминологию, развитую Щербой. Сама фонологическая теория Щербы лучше всего была представлена в его учебнике «Фонетика французского языка». В дальнейшем эти же концепции были поддержаны исследователями, занимающимися инструментальным изучением звуковой речи и конструированием систем автоматического распознавания речи.

Московская фонологическая школа

Концепция фонем речепроизводства оказывается совпадающей с фонологической системой согласно теории Московской фонологической школы (МФШ). Ярким представителем этой школы является Александр Александрович Реформатский. Главные работы, в которых сформулированы взгляды этого направления, посвящены описанию родного (русского) языка. Первоначально каждая фонологическая школа рассматривала свои построения как единственно верное учение о звуковом строе языка. С течением времени, однако, преимущественно в недрах Московской школы, возобладала тенденция всестороннего обсуждения проблем и синтеза фонологических теорий. Первую попытку такого синтеза предпринял один из основателей МФШ Рубен Иванович Аванесов. Он выдвинул концепцию «слабых фонем», которые наряду с «сильными» входят в состав языковых знаков. Если фонема речевосприятия – это множество не различаемых звуков, определяемых позицией в речи, фонема речепроизводства – это программа выбора того или иного звука в зависимости от позиции, то слабая фонема Аванесова – это набор дифференциальных признаков (тех и только тех), которые необходимо указать для определения звука в данной позиции. С точки зрения устройства языкового механизма фонемы Аванесова действительно занимают промежуточное положение между фонемами речепроизводства и речевосприятия. Они ассоциируются с командами на исполнительные органы речи, выработанными программами реализации знаков с целью создания того или иного акустического эффекта, соответствующего необходимой фонеме речевосприятия.

Пражская фонологическая школа

Другую фонологическую теорию, промежуточную между теориями ЛФШ и МФШ, разработала так называемая Пражская фонологическая школа (ПФШ), возникшая в Праге одновременно с МФШ и ЛФШ трудами российских лингвистов, эмигрировавших от революции. Именно эта школа стала наиболее известна на Западе, и её виднейший представитель Николай Сергеевич Трубецкой считается основателем и классиком мировой фонологии. Аналогично Аванесову Трубецкой различает в составе слова два рода звуковых единиц – фонемы и архифонемы. Архифонемы выступают в тех случаях, когда условия речевой цепи не дают возможности распознать, какая именно фонема речепризводства явилась основанием для появления данного звука. Понятие архифонемы, по существу, совпадает с понятием слабой фонемы Аванесова. Другое истолкование явлению нейтрализации различий фонем в речевой цепи дал московский фонолог Пётр Саввич Кузнецов в концепции гиперфонемы. Гиперфонема представляет собой множество всех фонем, которые могут дать данный звук. Такая единица с точки зрения устройства языкового механизма соответствует выработке системы гипотез относительно сопоставления воспринятой слухом цепочки фонем речевосприятия тому или иному знаку (слову), представленному в памяти цепочкой фонем речепроизводства.

Американская фонология

В те же годы – в начале XX века – в Соединённых Штатах развивалась школа дескриптивной фонологии, которая решала задачи описания языков американских индейцев. Их концепция была близка взглядам Ленинградской фонологической школы, В частности, американские дескриптивисты наиболее чётко сформулировали процедуру членения речевого потока на фонемы речевосприятия. В поствоенные годы под влиянием успехов компьютерной техники американские лингвисты впервые прямо поставили вопрос о техническом моделировании языковой способности. Пионером этих работ был также выходец из пределов России (вернее, из Польши) Ноам Хомский (американцы произносят это имя как Нóум Чáмски). Его работы основали направление, называемое генеративной лингвистикой. Её задача была поставлена как построение формальной модели (автомата) производства (генерации) правильных высказываний на конкретном языке. Фонологическая часть генеративной теории возникла благодаря работам ещё одного россиянина – Романа Осиповича Якобсона, который в связи со Второй мировой войной эмигрировал из Праги (где он был видным членом Пражской школы) в Америку. Описывая генерацию (производство) речи, генеративная фонология естественным образом пришла к концепции, близкой Московской фонологической школе. Правда, нужно сказать, что вначале генеративисты пытались слишком абстрактно трактовать производство речи как действие некого формального исчисления, вроде алгебры, что, впрочем, привело к возникновению в рамках математики теории формальных языков, которая к языкознанию уже имеет косвенное отношение. Общая схема фонетического речепроизводства в генеративной фонологии состоит в том, что языковые знаки путём последовательных преобразования по языковым правилам трансформируются из внутреннего (глубинного) представления в фонемах речепроизводства в поверхностное представление речевыми звукотипами. Принимая терминологию генеративистов, можно назвать фонемы речепроизводства глубинными фонемами, а фонемы речевосприятия – поверхностными фонемами.

Напишите отзыв о статье "Фонология"

Примечания

  1. БСЭ
  2. Панов М. В. Современный русский язык. Фонетика: Учебник для ун-тов.- М.: Высш. школа, 1979.- С. 92.
  3. 1 2 Jakobson, R., Fant, G. and Halle, M. (1952). Preliminaries to speech analysis. The distinctive features and their correlates. Acoustics Laboratory, Massachusetts Inst. of Technology, Technical Report No. 13. Published by MIT press, seventh edition, 1967.
  4. Chomsky, Noam & Morris Halle (1968). The Sound Pattern of English. NY: Harper & Row
  5. Trubetzkoy, N. Grundzüge der Phonologie. Travaux du cercle linguistique de Prague 7, 1939.
  6. Language, vol. 1, no. 2 (1925), pp. 37-51
  7. Halle, Morris. The Sound Pattern of Russian. Cambridge, MA: MIT Press

Отрывок, характеризующий Фонология

Потихонечку приходя в себя и начиная вспоминать происшедшее, я вдруг очень ярко увидела, ЧТО оказалось настоящей причиной моего внезапного и глубокого обморока!..
Холодный ужас острыми тисками сжал помертвевшее сердце, даже не дав ему полностью очнуться!..
Отец!.. Мой бедный, добрый отец находился ЗДЕСЬ!!! В этом страшном, кровавом подвале – жутком логове изощрённой смерти... Он был следующим за Джироламо... Он умирал. Зловещая ловушка Караффы захлопнулась, проглатывая его чистую Душу...
Боясь увидеть самое страшное, я всё же собрала полностью ускользавшее мужество в кулак и подняла голову...
Первое, что я увидела прямо перед собой, были горящие глубоким интересом чёрные глаза Караффы... Отца в комнате пыток не было.
Караффа стоял, сосредоточившись, впившись изучающим взором в моё лицо, будто стараясь понять, что же по-настоящему творилось в моей искалеченной страданием душе... Его умное, тонкое лицо, к моему величайшему удивлению, выражало искреннее волнение (!), которое, тем не менее, показывать мне он явно не собирался... Видя, что я очнулась, Караффа мгновенно «надел» свою обычную, безразличную маску, и уже во всю улыбаясь, «ласково» произнёс:
– Ну, что же Вы, Изидора! Зачем же всех пугать? Вот уж никогда не думал, что Вы можете быть столь слабонервной!.. – а потом, не выдержав, добавил: – Как же Вы красивы, мадонна!!!.. Даже когда находитесь в таком глубоком обмороке...
Я лишь смотрела на него, не в состоянии ничего ответить, а в моём раненом сердце скреблась когтями дикая тревога... Где был отец? Что Караффа успел сотворить с ним?! Был ли он всё ещё живым?.. Я не могла посмотреть это сама, так как эмоции застилали реальность, и видение от меня ускользало. Но Караффу спрашивать не хотелось, так как я не желала доставлять ему даже малейшего лишнего удовольствия. Всё равно ведь, что бы не случилось – изменить ничего было уже нельзя. Ну, а о том, что ещё должно было произойти, я была уверенна, Караффа не откажет себе в удовольствии немедля мне об этом сообщить. Поэтому я предпочитала ждать.
А он уже снова был самим собой – уверенным и «колючим»... От его недавней «восторженности» и «участия» не осталось даже следа. Думаю, он был самым странным, самым непредсказуемым человеком на свете. Его настроения кардинально менялись в течение нескольких секунд, и за самым приятным комплиментом мог последовать самый короткий путь в руки палача. Караффа был уникален в своей непредсказуемости и, опять же, прекрасно это знал...
– Мадонна Изидора, разве Вы разучились говорить? Помилуйте, Ведьмы Вашего «полёта» обязаны быть посильнее! Во всяком случае, я всегда был в этом уверен. Насколько я понял, Вы среди них – Воин? Как же, в таком случае, Вы могли так легко пойматься на простейшие «человеческие» эмоции?.. Ваше сердце владеет разумом, Изидора, а это недопустимо для столь сильной Ведьмы, как Вы!.. Разве не у Вас, одарённых, говорят: «Будь всегда одинок и холоден, если идёт война. Не пускай своё сердце на “поле боя” – оно погубит тебя». Разве это не Ваши заповеди, Изидора?
– Вы совершенно правы, святейшество. Но это ещё не значит, что я полностью с ними согласна. Иногда любовь к человеку или человечеству может сотворить чудеса на «поле боя», Вы не находите?.. Хотя, простите мою наивность, я совершенно выпустила из виду, что эти чувства вряд ли знакомы вам... Но, как же хорошо Вы помните наши заповеди, Ваше святейшество! Неужели Вы ещё надеетесь когда-нибудь вернуться в Мэтэору?.. Ведь того, кто дал Вам свой «подарок», давно уже нет там. Мэтэора выгнала его так же, как выгнала и Вас... Не так ли, святейшество?
Караффа смертельно побледнел. Вся его обычная спесь куда-то вдруг слетела, и выглядел он сейчас внутренне беспомощным и «обнажённым». Казалось, он отчаянно искал слова и не мог найти. Время остановилось. Мгновение было опасным – что-то вот-вот должно было произойти... Каждой клеточкой своего тела, я чувствовала бушующую в нём бурю «чёрного» гнева, смешанного со страхом, коего от Караффы ожидать было вроде бы невозможно. Чего мог бояться, этот всемогущий, злой человек?..
– Откуда Вам это известно, Изидора? Кто мог Вам это рассказать?!
– О, есть «друзья» и ДРУЗЬЯ, как Вы обычно любите говорить, Ваше святейшество!.. – умышленно его поддевая, ответила я. – Именно эти ДРУЗЬЯ и рассказали мне всё, что я хотела о Вас узнать. Только мы с Вами пользуемся разными методами для получения интересующих нас сведений, знаете ли – моих друзей не пришлось за это пытать, они сами мне всё с удовольствием рассказали... И уж поверьте мне, это всегда гораздо приятнее! Если только Вас не прельщают сами пытки, конечно же... Как мне показалось, Вы ведь любите запах крови, святейшество?..
Я понемногу приходила в себя и всё больше и больше чувствовала, как возвращался в меня мой воинственный дух. Терять всё равно было нечего... И как бы я не старалась быть приятной – Караффу это не волновало. Он жаждал лишь одного – получить ответы на свои вопросы. Остальное было не важно. Кроме, может быть, одного – моего полного ему подчинения... Но он прекрасно знал, что этого не случится. Поэтому я не обязана была быть с ним ни вежливой, ни даже сносной. И если быть честной, это доставляло мне искреннее удовольствие...
– Вас не интересует, что стало с Вашим отцом, Изидора? Вы ведь так сильно любите его!
«Любите!!!»… Он не сказал – «любили»! Значит, пока что, отец был ещё жив! Я постаралась не показать своей радости, и как можно спокойнее сказала:
– Какая разница, святейшество, Вы ведь всё равно его убьёте! А случится это раньше или позже – значения уже не имеет...
– О, как же Вы ошибаетесь, дорогая Изидора!.. Для каждого, кто попадает в подвалы инквизиции, это имеет очень большое значение! Вы даже не представляете, какое большое...
Караффа уже снова был «Караффой», то бишь – изощрённым мучителем, который, ради достижения своей цели, готов был с превеликим удовольствием наблюдать самые зверские человеческие пытки, самую страшную чужую боль...
И вот теперь с интересом азартного игрока он старался найти хоть какую-то открытую брешь в моём истерзанном болью сознании, и будь то страх, злость или даже любовь – не имело для него никакого значения... Он просто желал нанести удар, а какое из моих чувств откроет ему для этого «дверь» – уже являлось делом второстепенным...
Но я не поддавалась... Видимо помогало моё знаменитое «долготерпение», которое забавляло всех вокруг ещё с тех пор, как я была ещё совсем малышкой. Отец мне когда-то рассказывал, что я была самым терпеливым ребёнком, которого они с мамой когда-либо видели, и которого невозможно было почти ничем вывести из себя. Когда у остальных насчёт чего-то уже полностью терялось терпение, я всё ещё говорила: «Ничего, всё будет хорошо, всё образуется, надо только чуточку подождать»... Я верила в положительное даже тогда, когда в это уже больше никто не верил. А вот именно этой моей черты Караффа, даже при всей его великолепной осведомлённости, видимо всё-таки не знал. Поэтому, его бесило моё непонятное спокойствие, которое, по настоящему-то никаким спокойствием не являлось, а было лишь моим неиссякающим долготерпением. Просто я не могла допустить, чтобы, делая нам такое нечеловеческое зло, он ещё и наслаждался нашей глубокой, искренней болью.
Хотя, если быть полностью откровенной, некоторые поступки в поведении Караффы я всё ещё никак не могла себе объяснить...
С одной стороны – его вроде бы искренне восторгали мои необычные «таланты», как если бы это и, правда, имело для него какое-то значение... А также его всегда искренне восхищала моя «знаменитая» природная красота, о чём говорил восторг в его глазах, каждый раз, когда мы встречались. И в то же время Караффу почему-то сильно разочаровывал любой изъян, или даже малейшая несовершенность, которую он случайно во мне обнаруживал и искренне бесила любая моя слабость или даже малейшая моя ошибка, которую, время от времени, мне, как и любому человеку, случалось совершать... Иногда мне даже казалось, что я нехотя разрушала какой-то, им самим для себя созданный, несуществующий идеал...
Если бы я его так хорошо не знала, я возможно была бы даже склонна поверить, что этот непонятный и злой человек меня по-своему и очень странно, любил...
Но, как только мой измученный мозг приходил к такому абсурдному выводу, я тут же напоминала себе, что речь ведь шла о Караффе! И уж у него-то точно не существовало внутри никаких чистых или искренних чувств!.. А тем более, таких, как Любовь. Скорее уж, это походило на чувство собственника, нашедшего себе дорогую игрушку, и желающего в ней видеть, не более и не менее, как только свой идеал. И если в этой игрушке вдруг появлялся малейший изъян – он почти тут же готов был выбросить её прямиком в костёр...
– Умеет ли Ваша душа покинуть Ваше тело при жизни, Изидора? – прервал мои грустные размышления очередным необычным вопросом Караффа.
– Ну, конечно же, Ваше святейшество! Это самое простое из того, что может делать любой Ведун. Почему это интересует Вас?
– Ваш отец пользуется этим, чтобы уйти от боли... – задумчиво произнёс Караффа. – Поэтому, мучить его обычными пытками нет никакого смысла. Но я найду способ его разговорить, даже если это займёт намного больше времени, чем думалось. Он знает очень многое, Изидора. Думаю, даже намного больше, чем Вы можете себе представить. Он не открыл Вам и половины!... Неужели Вам не хотелось бы узнать остальное?!
– Зачем, Ваше святейшество?!.. – пытаясь скрыть свою радость от услышанного, как можно спокойнее произнесла я. – Если он что-то и не открыл, значит, для меня было ещё не время узнавать это. Преждевременное знание очень опасно, Ваше святейшество – оно может, как помочь, так и убить. Поэтому иногда нужна большая осторожность, чтобы учить кого-то. Думаю, Вы должны были знать это, вы ведь какое-то время учились там, в Мэтэоре?
– Чушь!!! Я – ко всему готов! О, я уже так давно готов, Изидора! Эти глупцы просто не видят, что мне нужны всего лишь Знания, и я смогу намного больше, чем другие! Может даже больше, чем они сами!..
Караффа был страшен в своём «ЖЕЛАНИИ желаемого», и я поняла, что за то, чтобы получить эти знания, он сметёт ЛЮБЫЕ преграды, попадающиеся на его пути... И буду ли это я или мой отец, или даже малышка Анна, но он добьётся желаемого, он «выбьет» его из нас, несмотря ни на что, как видимо, добивался и раньше всего, на что нацеливался его ненасытный мозг, включая свою сегодняшнюю власть и посещение Мэтэоры, и, наверняка, многое, многое другое, о чём я предпочитала лучше не знать, чтобы окончательно не потерять надежду в победу над ним. Караффа был по-настоящему опасен для человечества!.. Его сверхсумасшедшая «вера» в свою «гениальность» превышала любые привычные нормы самого высокого существующего самомнения и пугала своей безапелляционностью, когда дело касалось им «желаемого», о котором он не имел ни малейшего представления, а только лишь знал, что он этого хотел...
Чтобы его чуточку охладить, я вдруг начала «таять» прямо перед его «святым» взором, и через мгновение совсем исчезла... Это был детский трюк самого простого «дуновения», как мы называли мгновенное перемещение из одного места в другое (думаю, так они называли телепортацию), но на Караффу оно должно было подействовать «освежающе». И я не ошиблась... Когда я через минуту вернулась назад, его остолбеневшее лицо выражало полное замешательство, которое удалось видеть, я уверенна, очень не многим. Не выдержав дольше этой забавной картинки, я от души рассмеялась.
– Мы знаем много трюков, Ваше святейшество, но это всего лишь трюки. ЗНАНИЕ – оно совершенно другое. Это – оружие, и очень важно то, в какие руки оно попадёт...
Но Караффа меня не слушал. Он был, как малое дитя потрясён тем, что только что увидел, и тут же захотел знать это для себя!.. Это была новая, незнакомая игрушка, которую он должен был иметь прямо сейчас!!! Не медля ни минуты!
Но, с другой стороны, он был ещё и очень умным человеком, и, несмотря на жажду что-то иметь, он почти всегда умел мыслить. Поэтому буквально через какое-то мгновение, его взгляд понемножечку начал темнеть, и расширившиеся чёрные глаза уставились на меня с немым, но очень настойчивым вопросом, и я с удовлетворением увидела, что он наконец-то начал понимать настоящий смысл, показанного ему, моего маленького «трюка»...
– Значит, всё это время Вы могли просто «уйти»?!.. Почему же Вы не ушли, Изидора?!! – почти не дыша, прошептал Караффа.
В его взгляде горела какая-то дикая, неисполнимая надежда, которая, видимо, должна была исходить от меня... Но по мере того, как я отвечала, он увидел, что ошибался. И «железный» Караффа, к величайшему моему удивлению, поник!!! На мгновение мне даже показалось, что внутри у него что-то оборвалось, будто он только что обрёл и тут же потерял что-то для него очень жизненно важное, и возможно, в какой-то степени даже дорогое...
– Видите ли, жизнь не всегда так проста, как нам кажется... или как нам хотелось бы её видеть, Ваше святейшество. И самое простое нам иногда кажется самым правильным и самым реальным. Но это далеко не всегда, к сожалению, является правдой. Да, я давным-давно могла уйти. Но что от этого изменилось бы?.. Вы нашли бы других «одарённых», наверняка не столь сильных, как я, из которых бы также попытались бы «выбить» интересующие Вас знания. А у этих бедняг не было бы даже малейшей надежды на сопротивление вам.
– И Вы считаете, что она есть у Вас?.. – с каким-то болезненным напряжением спросил Караффа.
– Без надежды человек мёртв, Ваше святейшество, ну, а я, как видите, ещё живая. И пока я буду жить – надежда, до последней минуты, будет теплиться во мне... Такой уж мы – ведьмы – странный народ, видите ли.
– Что ж, думаю, на сегодня разговоров достаточно! – неожиданно зло воскликнул Караффа. И не дав мне даже испугаться, добавил: – Вас отведут в ваши комнаты. До скорой встречи, мадонна!
– А как же мой отец, Ваше святейшество? Я хочу присутствовать при том, что будет происходить с ним. Каким бы ужасным это не являлось...
– Не беспокойтесь, дорогая Изидора, без Вас это даже не было бы таким «забавным»! Обещаю, Вы увидите всё, и я очень рад, что Вы изъявили такое желание.
И довольно улыбнувшись, уже повернулся к двери, но вдруг что-то вспомнив, остановился:
– Скажите, Изидора, когда Вы «исчезаете» – имеет ли для Вас значение, откуда Вы это делаете?..
– Нет, Ваше святейшество, не имеет. Я ведь не прохожу сквозь стены. Я просто «таю» в одном месте, чтобы тут же появиться в другом, если такое объяснение даст Вам хоть какую-то картинку, – и, чтобы его добить, нарочно добавила, – Всё очень просто, когда знаешь как это делать... святейшество.
Караффа ещё мгновение пожирал меня своими чёрными глазами, а потом повернулся на каблуках и быстро вышел из комнаты, будто боясь, что я вдруг для чего-то его остановлю.
Я прекрасно понимала, почему он задал последний вопрос... С той же самой минуты, как он увидел, что я могу вдруг взять и так просто исчезнуть, он ломал свою гордую голову, как бы покрепче меня куда-то «привязать», или, для надёжности, посадить в какой-нибудь каменный мешок, из которого уж точно у меня не осталось бы надежды никуда «улететь»... Но, своим ответом, я лишила его покоя, и моя душа искренне радовалась этой маленькой победе, так как я знала наверняка, что с этого момента Караффа потеряет сон, стараясь придумать, куда бы понадёжнее меня упрятать.
Это, конечно же, были только лишь забавные, отвлекающие от страшной реальности моменты, но они помогали мне хотя бы уж при нём, при Караффе на мгновение забыться и не показывать, как больно и глубоко ранило меня происходящее. Я дико хотела найти выход из нашего безнадёжного положения, желая этого всеми силами своей измученной души! Но только лишь моего желания победить Караффу было недостаточно. Я должна была понять, что делало его таким сильным, и что же это был за «подарок», который он получил в Мэтэоре, и который я никак не могла увидеть, так как он был для нас совершенно чужим. Для этого мне нужен был отец. А он не отзывался. И я решила попробовать, не отзовётся ли Север...
Но как я не пыталась – он тоже почему-то не хотел выходить со мной на контакт. И я решила попробовать то, что только что показала Караффе – пойти «дуновением» в Мэтэору... Только на этот раз я понятия не имела, где находился желанный монастырь... Это был риск, так как, не зная своей «точки проявления», я могла не «собрать» себя нигде вообще. И это была бы смерть. Но пробовать стоило, если я надеялась получить в Мэтэоре хоть какой-то ответ. Поэтому, стараясь долго не думать о последствиях, я пошла...
Настроившись на Севера, я мысленно приказала себе проявиться там, где в данное мгновение мог находиться он. Я никогда не шла вслепую, и большой уверенности моей попытке это, естественно, не прибавляло... Но терять всё равно было нечего, кроме победы над Караффой. А из-за этого стоило рискнуть...
Я появилась на краю очень крутого каменного обрыва, который «парил» над землёй, будто огромный сказочный корабль... Вокруг были только горы, большие и малые, зеленеющие и просто каменные, где-то в дали переходящие в цветуще луга. Гора, на которой стояла я, была самой высокой и единственной, на верхушке которой местами держался снег... Она гордо высилась над остальными, как сверкающий белый айсберг, основание которого прятало в себе невидимую остальными загадочную тайну...
От свежести чистого, хрустящего воздуха захватывало дыхание! Искрясь и сверкая в лучах жгучего горного солнца, он лопался вспыхивающими снежинками, проникая в самые «глубинки» лёгких... Дышалось легко и свободно, будто в тело вливался не воздух, а удивительная животворная сила. И хотелось вдыхать её бесконечно!..
Мир казался прекрасным и солнечным! Будто не было нигде зла и смерти, нигде не страдали люди, и будто не жил на земле страшный человек, по имени Караффа...
Я чувствовала себя птицей, готовой расправить свои лёгкие крылья и вознестись высоко-высоко в небо, где уже никакое Зло не смогло бы меня достать!..
Но жизнь безжалостно возвращала на землю, жестокой реальностью напоминая причину, по которой я сюда пришла. Я огляделась вокруг – прямо за моей спиной высилась слизанная ветрами, сверкающая на солнце пушистым инеем, серая каменная скала. А на ней... белой звёздной россыпью качались роскошные, крупные, невиданные цветы!.. Гордо выставив под солнечные лучи свои белые, словно восковые, остроконечные лепестки, они были похожи на чистые, холодные звёзды, по ошибке упавшие с небес на эту серую, одинокую скалу... Не в состоянии оторвать глаза от их холодной, дивной красоты, я опустилась на ближайший камень, восторженно любуясь завораживающей игрой светотеней на слепяще-белых, безупречных цветках... Моя душа блаженно отдыхала, жадно впитывая чудесный покой этого светлого, чарующего мгновения... Кругом витала волшебная, глубокая и ласковая тишина...
И вдруг я встрепенулась... Я вспомнила! Следы Богов!!! Вот, как назывались эти великолепные цветы! По старой-престарой легенде, которую давным-давно рассказывала мне моя любимая бабушка, Боги, приходя на Землю, жили высоко в горах, вдали от мирской суеты и людских пороков. Долгими часами размышляя о высоком и вечном, они закрывались от Человека завесой «мудрости» и отчуждения... Люди не знали, как их найти. И только нескольким посчастливилось узреть ИХ, но зато, позже этих «удачливых» никто никогда больше не видывал, и не у кого было спросить путь к гордым Богам... Но вот однажды умирающий воин забрался высоко в горы, не желая живым сдаваться врагу, победившему его.
Жизнь оставляла грустного воина, вытекая последними каплями остывающей крови... И никого не было рядом, чтобы проститься, чтобы омыть слезами его последний путь... Но вот, уже ускользая, его взгляд зацепился за дивную, невиданную, божественную красоту!.. Непорочные, снежно-белые, удивительнейшие цветы окружали его... Их чудесная белизна омывала душу, возвращая ушедшую силу. Призывала к жизни ... Будучи не в силах шевельнуться, он внимал их холодный свет, открывая ласке одинокое сердце. И тут же, у него на глазах, закрывались его глубокие раны. Жизнь возвращалась к нему, ещё сильнее и яростнее, чем при рождении. Снова почувствовав себя героем, он поднялся... прямо перед его взором стоял высокий Старец...
– Ты вернул меня, Боже? – восторженно спросил воин.
– Кем ты есть, человече? И почему рекёшь меня Господом? – удивился старец.
– Кто же другой мог совершить подобное? – прошептал человек. – И живёшь ты почти, что в небе... Значит ты Бог.
– Я не Бог, Я потомок его... Благо – истинный... Заходи, коль пришёл, в нашу обитель. С чистым сердцем и чистым помыслом ты пришёл жизнь пращать... Вот и возвратили тебя. Радуйся.
– Кто возвратил меня, Старче?
– Они, радимые, «стопы господние»... – указав на дивные цветы, качнул головой Старец.
Вот с тех пор и пошла легенда о Цветах Господних. Говорят, они всегда растут у обителей Божьих, чтобы путь указать пришедшим...
Задумавшись, я не заметила, что осматриваюсь вокруг... и буквально тут же очнулась!.. Мои удивительные чудо-цветы росли лишь вокруг узенькой, тёмной щели, зиявшей в скале, как почти невидимый, «природный» вход!!! Обострившееся вдруг чутьё, повело меня именно туда...
Никого не было видно, никто не выходил. Чувствуя себя неуютно, приходя непрошенной, я всё же решила попробовать и подошла к щели. Опять же, ничего не происходило... Ни особой защиты, ни каких либо других неожиданностей не было. Всё оставалось величественным и спокойным, как от начала времён... Да и от кого было здесь защищаться? Только от таких же одарённых, какими были сами хозяева?.. Меня вдруг передёрнуло – но ведь мог появиться ещё один такой же «Караффа», который был бы в какой-то степени одарённым, и так же просто бы их «нашёл»?!..
Я осторожно вошла в пещеру. Но и здесь ничего необычного не произошло, разве что, воздух стал каким-то очень мягким и «радостным» – пахло весной и травами, будто я находилась на сочной лесной поляне, а не внутри голой каменной скалы... Пройдя несколько метров, я вдруг поняла, что становится всё светлее, хотя, казалось бы, должно было быть наоборот. Свет струился откуда-то сверху, здесь внизу распыляясь в очень мягкое «закатное» освещение. В голове тихо и ненавязчиво зазвучала странная, успокаивающая мелодия – ничего подобного мне никогда раньше не приходилось слышать... Необычайное сочетание звуков делало мир вокруг лёгким и радостным. И безопасным...
В странной пещере было очень тихо и очень уютно... Единственное, что чуточку настораживало – всё сильнее нарастало ощущение чужого наблюдения. Но оно не было неприятным. Просто – заботливый взгляд родителя за несмышлёным малышом...
Коридор, по которому я шла, начал расширяться, переходя в огромный высокий каменный зал, по краям которого располагались простые каменные сидения, похожие на длинные скамьи, выбитые кем-то прямо в скале. А посередине этого странного зала высился каменный постамент, на котором «горел» всеми цветами радуги огромный бриллиантовый кристалл... Он сверкал и переливался, ослепляя разноцветными вспышками, и был похож на маленькое солнце, почему-то вдруг кем-то запрятанное в каменную пещеру.
Я подошла поближе – кристалл засиял ярче. Это было очень красиво, но не более, и никакого восторга или приобщения к чему-то «великому» не вызывало. Кристалл был материальным, просто невероятно большим и великолепным. Но и только. Он не был чем-то мистическим или значимым, а всего лишь необычайно красивым. Только вот я пока никак не могла понять, почему этот с виду совершенно вроде бы простой «камень» реагировал на приближение человека? Могло ли оказаться возможным, что его каким-то образом «включало» человеческое тепло?
– Ты совершенно права, Изидора... – вдруг послышался чей-то ласковый голос. – Недаром, тебя ценят Отцы!
Вздрогнув от неожиданности, я обернулась, тут же радостно воскликнув – рядом стоял Север! Он был по-прежнему приветливым и тёплым, только чуточку грустным. Как ласковое солнце, которое вдруг закрыла случайная туча...
– Здравствуй Север! Прости, что пришла непрошенной. Я звала тебя, но ты не явился... Тогда я решила сама попробовать найти тебя. Скажи, что означают твои слова? В чём моя правота?
Он подошёл к кристаллу – тот засиял ещё ярче. Свет буквально слепил, не давая на него смотреть.
– Ты права насчёт этого «дива»... Мы нашли его очень давно, много сотен лет тому назад. И теперь он служит хорошую службу – защитой против «слепых», тех, которые случайно попали сюда. – Север улыбнулся. – Для «желающих, но не могущих»... – и добавил. – Как Караффа. Но это не твой зал, Изидора. Пойдём со мной. Я покажу тебе твою Мэтэору.
Мы двинулись вглубь зала, проходя, стоящие по краям, какие-то огромные белые плиты с выбитыми на них письменами.
– Это не похоже на руны. Что это, Север? – не выдержала я.
Он опять дружески улыбнулся:
– Руны, только очень древние. Твой отец не успел тебя научить... Но если захочешь – я научу тебя. Только приходи к нам, Изидора.
Он повторял уже слышанное мною.
– Нет! – сразу же отрезала я. – Я не поэтому сюда пришла, ты знаешь, Север. Я пришла за помощью. Только вы можете помочь мне уничтожить Караффу. Ведь в том, что он творит – и ваша вина. Помогите же мне!
Север ещё больше погрустнел... Я заранее знала, что он ответит, но не намеревалась сдаваться. На весы были поставлены миллионы хороших жизней, и я не могла так просто отказаться от борьбы за них.
– Я уже объяснил тебе, Изидора...
– Так объясни ещё! – резко прервала его я. – Объясни мне, как можно спокойно сидеть, сложа руки, когда человеческие жизни гаснут одна за другой по твоей же вине?! Объясни, как такая мразь, как Караффа, может существовать, и ни у кого не возникает желание даже попробовать уничтожить его?! Объясни, как ты можешь жить, когда рядом с тобой происходит такое?..
Горькая обида клокотала во мне, пытаясь выплеснуться наружу. Я почти кричала, пытаясь достучаться до его души, но чувствовала, что теряю. Обратного пути не было. Я не знала, получится ли ещё когда-нибудь попасть туда, и должна была использовать любую возможность, прежде чем уйти.
– Оглянись, Север! По всей Европе пылают живыми факелами твои братья и сёстры! Неужели ты можешь спокойно спать, слыша их крики??? И как же тебе не сняться кровавые кошмары?!
Его спокойное лицо исказила гримаса боли:
– Не говори такого, Изидора! Я уже объяснял тебе – мы не должны вмешиваться, нам не дано такое право... Мы – хранители. Мы лишь оберегаем ЗНАНИЯ.
– А тебе не кажется, что подожди Вы ещё, и Ваши знания уже не для кого будет сохранять?!. – горестно воскликнула я.
– Земля не готова, Изидора. Я уже говорил тебе это...
– Что ж, возможно она никогда готовой не будет... И когда-нибудь, через каких-нибудь тысячу лет, когда ты будешь смотреть на неё со своих «вершин», ты узришь лишь пустое поле, возможно даже поросшее красивыми цветами, потому что на Земле в это время уже не будет людей, и некому будет срывать эти цветы... Подумай, Север, такое ли будущее ты желал Земле?!..
Но Север был защищён глухой стеной веры в то, что говорил... Видимо, они все железно верили, что были правы. Или кто-то когда-то вселил эту веру в их души так крепко, что они проносили её чрез столетия, не открываясь и не допуская никого в свои сердца... И я не могла через неё пробиться, как бы ни старалась.
– Нас мало, Изидора. И если мы вмешаемся, не исключено, что мы тоже погибнем... А тогда проще простого будет даже для слабого человека, уже не говоря о таком, как Караффа, воспользоваться всем, что мы храним. И у кого-то в руках окажется власть над всеми живущими. Такое уже было когда-то... Очень давно. Мир чуть не погиб тогда. Поэтому – прости, но мы не будем вмешиваться, Изидора, у нас нет на это права... Наши Великие Предки завещали нам охранять древние ЗНАНИЯ. И это то, для чего мы здесь. Для чего живём. Мы не спасли даже Христа когда-то... Хотя могли бы. А ведь мы все очень любили его.
– Ты хочешь сказать, что кто-то из Вас знал Христа?!.. Но это ведь было так давно!.. Даже Вы не можете жить так долго!
– Почему – давно, Изидора?– искренне удивился Север. – Это было лишь несколько сотен назад! А мы ведь живём намного дольше, ты знаешь. Как могла бы жить и ты, если бы захотела...
– Несколько сотен?!!! – Север кивнул. – Но как же легенда?!.. Ведь по ней с его смерти прошло уже полторы тысячи лет?!..
– На то она «легенда» и есть... – пожал плечами Север, – Ведь если бы она была Истиной, она не нуждалась бы в заказных «фантазиях» Павла, Матфея, Петра и им подобных?.. При всём при том, что эти «святые» люди ведь даже и не видели никогда живого Христа! И он никогда не учил их. История повторяется, Изидора... Так было, и так будет всегда, пока люди не начнут, наконец, самостоятельно думать. А пока за них думают Тёмные умы – на Земле всегда будет властвовать лишь борьба...